Оглавление

Детские годы Бажова

Расскажу, что вспоминаю:

Жизнь рабочего лиха.

С детства слышал разговоры,

Жалобы на тяжкий труд,

— Надзиратель на прощанье

Объявил к расчёту! Ох!

— Что случилось? Отказали?

— Не реви, не умерли!

Сникли плечи, в серых складках

Дрожат заплаканы глаза.

Отец, вскочивший с табурета,

К печке быстро подошёл,

А те, со слёзками благими,

Считают перечень потерь.

И я реву, вторя мамане,

Пришла и бабка вмиг на голоса.

Ворчит на всех, она на грани,

И тоже трёт свои глаза.

А днём соседки посудачить

Заходят, новость услыхав:

— Ну разве можно так чудачить,

Такое надзирателю сказав? —

Припомнив все отцовские остроты

И то, на ушко только лишь шепча:

— На кричном Балаболку до икоты

Довёл. Хоть стой, хоть падай, хохоча.

— Мне Михаил тогда ещё судачил:

Откажут твоему в работе вновь.

Сам виноват, и сам он напортачил.

Куда полез? Молчи, не прекословь. —

Мать за отца, конечно, заступалась:

— Ну что такого он сказал? —

Хоть горячилась, мне казалось,

Держалась, будто кто-то их связал.

Отец под вечер воротился,

Его изгнанье не пугало.

Глаза опухшие — напился,

И на ногах стоял устало,

Но рассуждал уверенно и громко,

Что только дураки к горе пришиты:

— Уедем в Абакан — сторонка,

Где все возможности открыты.

А что у нас? Попетан разъезжает,

И Балаболка крутит, словно царь.

А ты молчи — вот так бывает,

Иначе будешь ты бунтарь.

Терпи, раз пуп здесь перерезан,

И от судьбы здесь не уйдёшь.

Иначе будешь ты растерзан,

А правды так и не найдёшь. —

Отцу никто не возражает,

Попробуй только возрази.

Те земли сказочны, желанны,

И вижу их уже я в сладких снах:

«Далёкий, древний край,

Где не по-нашему всё сшито.

Отец сдаёт, набив себе понюшку:

— Поближе поискать уезд?

— Поближе? В Белоносихе, на спичках?

— Туда никак не подступить,

И платят мало в Половичках,

Народу много. Что ходить?

Остался город.

Там пытает счастья

Со всей округи брошенный народ.

Отец вернулся, а в глазах ненастье:

Никто работу не даёт.

А мать, усталая в работе,

И днём, и ночью что-то шьёт.

Для барынь заводских, к субботе,

Чулочки вяжет, кружева плетёт.

Ручной работе не сравниться

С машинным, грубым кружевом,

И матушка могла гордиться

Узором с редким естеством.

Не столько прибыль, сколько взятка

По женской линии простой,

А разве лучше без достатка

Ходить с протянутой рукой?

Отец угрюмый: «Нет работы.»

Про Абакан уже забыл:

Для переезда нет охоты,

Нет денег, нет желанья, сил.

Ему внушает мать-старушка:

— Хоть к управителю сходи.

— Придётся, мать. Одна полушка

Осталась с денег, погляди.

Идёт уныло он к управе:

— На той неделе приходи, —

Поиздеваться нынче вправе, —

«Ты без работы посиди».

Отцом в конторе дорожили

За ценное умение в литье,

Но только ту обиду не забыли

И вот держали на узде.

Одни лишь только обещания:

— Посля Успенья заходи, —

И долги, муки ожиданья,

Но всё ж с надеждой впереди.

Вот так, на выдержке держали,

Пока опять не забунчит,

А после слов его все ржали,

И лишь начальство зло глядит.

Бунченье вроде и невинно,

Но очень хлёсткое словцо

Пред всеми ставило картинно

На осмеяние лицо.

А этого своё начальство

Уж не потерпит никогда:

«Припомним мы тебе нахальство.

К расчёту. Вон, и навсегда.

Иди, проветрись на свободе,

Посмотрим, кто из нас смешон.

Так оконфузить при народе —

Иди, работы ты лишён».

И каждый год одно и то же,

Уж сколько поменяли мест!

Мать говорит: «Уймись, негоже…»

— Так я молчу, пока не надоест.

Забрезжил свет в конце туннеля,

Рассыльный вскоре приходил:

«Иди в контору, не наглей-ка,

Молчи и слушай, что есть сил».

Отец, в парадное одетый,

Уходит молча, второпях.

Назад вернулся он, согретый,

С улыбкой ясной на устах:

— Посылают в Полевскую,

Очень нужен нынче там,

Волю выполнить барскую.

Ишь, другим не по зубам! —

Начинаются вмиг сборы.

На попутных, напрямки,

Через лес и косогоры

Лошадь тащит кузовки.

Хозяйка медной горы

Оба робили в Гумёшках,

В той горе, на рудниках.

Малахит везли в тележках,

Проводя все дни в трудах.

Лазорёвку добывали,

А когда и королёк.

Самоцвет с виточком брали,

Да и прочий камень впрок.

Первый парень неженатый,

Хоть ещё и молодой,

Уж в глазах зеленоватый,

В рудниках-то не впервой.

А другой постарше, бледен,

Весь изроблен, селянин.

Взгляд какой-то весь изъеден,

Из груди кашель один.

День был праздничный и жаркий,

От земли парок идёт.

Солнце в небе светит ярко —

Страсть-парун вовсю печёт.

А в лесу-то благодать!

Птички радуют, поют.

Разморило — аж не встать,

Дух лесной создал уют.

Под рябинкой на пригорке,

Обустроившись в тени,

Словно сверху пала шишка,

Будто кто его толкнул.

На бугре руды замшелой,

Повернувшись к ним спиной,

Образ девы очень смелой

Отливал чуть синевой.

По косе видать, что девка.

Чёрная коса одна

По спине, как будто змейка,

Опускалась вниз она.

С той косой сплетались тонко

Ленты в красочный узор,

А подвески меди звонкой

Чаровали слух и взор.

Девка роста небольшого

И на месте не сидит.

Про такую молвят слово:

«Артуть-девка, как магнит».

То на ножки вскочит бойко,

То наклонится вперёд.

Колесом пройдёт легонько

И навстречу завернёт.

А одёжка не простая,

В целом свете не найдёшь:

Малахитом расписная,

На груди большая брошь.

Парень хочет молвить слово,

Но не может — рот свело.

По затылку, стопудово,

Будто хряснули его:

«Мать моя, сама Хозяйка!

Отвела глаза косой!», —

А за нею мчится стайка

Серых ящериц трусцой.

Паренёк застыл от страха,

Даже с места не шагнёт.

Пятнами пошла рубаха,

Проступает липкий пот,

Но притом от страха зябко.

Говорили старики:

«Быть беде, коль эта бабка

Повстречается в пути».

Лишь подумал, а Хозяйка

Повернулась и глядит,

Тут с улыбкой молодайка

В полушутку говорит:

— Ты почто, Степан Петрович,

На девичью красоту

Загляделся, как попович?

За погляд возьму я мзду.

Да не бойся, подойди-ка,

Надо нам поговорить.

Я живая, посмотри-ка,

Не обижу, так и быть.

Парень крепится пугливо,

Хоть и чудо — девка всё ж:

— Не досуг, — сказал стыдливо, —

Без травы скоту падёж. —

Но Хозяйка машет ручкой:

— Будет наигрыш вести, —

Ящерки сновали кучкой, —

Их смотри не затопчи!

Парень боком, осторожно,

Продвигается вперёд,

А по камням придорожным

Змейки водят хоровод.

И всё, слышь-ка, расписные,

Как слюда, блестят глаза,

И изящные такие,

Голубые, как слеза.

Разразилась девка смехом:

— Не дави моё войско!

Ты, Степан, пройдёшь с успехом,

Обойти его легко.

Звонко хлопнули ручонки,

Служки мчатся кто куда.

Из травы глядят глазёнки,

И моргают иногда.

Тут опасливым шажочком

Парень к девке подошёл,

Ну а ящерки кружочком

Расступились, чтоб прошёл:

— Ну, теперь признал, Степашка?

Не пугайся, худа нет. —

Парню забедно, промашка.

Он и гаркнул ей в ответ:

— А кого же мне бояться,

Коль работаю в горе?

— Вот и ладно, чем брыкаться,

Сослужи-ка службу мне.

Завтра, как в гору спускаться,

Будет ваш приказчик здесь.

Должен ты его дождаться

И поведать всё как есть.

Я — Хозяйка горы Медной,

Ему, душному козлу,

С Красногорки той конкретной

Убраться всё же велю.

Если дальше будет шапку

На горе моей ломать,

Соберу всю медь в охапку,

Вниз запрячу — не достать. —

И добавила, прищурясь:

— Понял ли, Степанушко?

Коли сделаешь не жмурясь,

Дам тебе я камушка.

Если замуж позовёшь,

Выйду, не побрезгую.

Где такую ты найдёшь —

Красивую и дерзкую?

Парень плюнул с горяча:

— Фу ты, погань серая, —

Прошептал под нос, бурча:

— Ящерка замшелая.

Малахитница хохочет:

— Не желаешь — так и быть.

Ускользнула дымкой в норку,

Парень ёкнул и моргнул.

Как-то сразу стало тихо,

Только друг поодаль спит

Да похрапывает лихо

И болезненно храпит.

Разбудил его тихонько:

«На покос пора идти.

Думал, как бы сделать мудро,

А не лезть башкою в брод.

Об одном у парня мысли,

Как же быть и как сказать?

Ведь на гнев приказчик быстрый,

А Хозяйке не солгать.

Говорят, что та девица

Камень может отвести,

И тогда хоть век трудиться,

Вряд ли сможешь что найти.

И решил Степан: «Ну что же,

Эх, была как не была…»

Тут ослушаться негоже,

Выйдут скверные дела:

— Вот что мне вечор Хозяйка

Для тебя передала:

Здесь, мол, видеть не желает

Тебя, душного козла.

И не тронь железну шапку,

Ведь Хозяйка так легко

Как в себя пришел, так снова

Пасть разинул, завопил:

«Пьяный, аль ума лишился?

Мне ль Хозяйка та указ?

Да на цепь, как будто псарня,

А не каменный забой.

Надзиратель злой, собака:

«Прохладись-ка здесь с лихвой».

Норму выделил, однако,

Что не выполнить гурьбой.

Делать нечего, каёлкой

Наш Степан пошёл махать.

Малахит ложится горкой,

Крупный, даже не поднять.

Видно, вспомнила Хозяйка

И явилась тут как тут.

Звосияла молодайка,

Даже камушки цветут:

— Молодец, Степан Петрович,

Можно чести приписать.

Не спужал тебя козлович,

Надо помощь оказать. —

Громко хлопнула в ладошки,

Служки-ящерки пришли.

Цепи сняли, как сапожки,

И на камушки взошли. —

Норму вдвое наломайте,

Самый лучший малахит.

Шелковистый выбирайте,

Пусть в нем жилочка горит.

Ну, а ты, Степан Петрович,

Женишок мой дорогой,

Не смущайся, как попович,

А иди-ка вниз за мной.

Там дары тебе готовы

За хорошие дела. —

Громко звякнули засовы

И тихонько повела.

Свод туннеля расступился,

Комнат виден переплёт.

Сверху вниз по ним спустился

Жёлтых жилок хоровод.

Лазорёвка с синевою,

Меди блёстки так ярки,

В переливах меж собою,

Будто блещут светлячки.

И ни слова тут не скажешь,

Изукрашенный наряд

На Хозяйке, платье пляшет,

Цвет меняет, тешит взгляд.

То оно блестит, то тает

Мутной дымкой каждый раз,

То алмазом засверкает,

То зеленым шелком глаз.

Посредине Красногорки,

Под железною рудой,

Добрались и до затворки

Перед комнатой большой.

Стены — малахит с алмазом.

Потолок весь расписной,

Цветом медным и топазом

Отражает желтизной.

И из меди там скамейки,

Корольковой, не простой.

Спинка в виде витой змейки

Да с короной золотой:

— Не стесняйся, ты присядь-ка.

Вот приданое моё.

Как насчёт женитьбы? Глянь-ка,

Не откажешь — всё твоё, —

А Степан молчит, не знает,

И тревожно на душе:

Вдруг Хозяйка распознает,

Что невеста есть уже.

Небогатая сиротка,

Хороша зато собой,

И вдобавок с нравом кротким,

Не найдёшь другой такой.

А приданое такое

Только царь прибрать бы мог:

— Мне ж богатство неземное

Будет в гибель, а не впрок.

— Друг любезный, не вихляйся,

Говори. Ну, будешь брать?

Ну, а нет — не обижайся, —

Вмиг нахмурилась опять.

— Не могу, другой дал слово, —

Отвечает напрямик.

Тело стало стопудово,

Встали в горлышке комки.

— Молодец, не отвернулся

От Настёнки от своей, —

А Степан лишь поперхнулся,

Удивлённый речью сей. —

Ты, Степан, не удивляйся,

Все я знаю про тебя.

Вот возьми и не стесняйся,

Я дарю тебе любя.

И за то, что не спужался

Прежде душного козла,

И за то, что отказался

От богатства и от зла. —

Подаёт ему шкатулку,

Вся в узорах, малахит.

С ней не выйти на прогулку,

Там сокровище лежит.

Серьги, кольца — да и прочих

Драгоценностей под стать.

Для невесты Насти прочат

Счастье, горе… Как сказать?

А шкатулка-то большая:

— Как наверх я поднимусь?

— Ты скажи ей: «Стань меньшая»,

И она тебе: «Сожмусь».

Ну прощай, Степан Петрович,

Да смотри не вспоминай,

А иначе, как козлович,

Вмиг погибнешь, так и знай. —

Это третье испытанье.

У Хозяйки слёзки с глаз,

Тихо капают с блистаньем,

Превращаются в алмаз:

— На-ка вот, возьми в разживу,

Много денежек дадут, —

Пальцем щёлкнула, и к диву

Путь открылся, к штольне тут.

Вновь на месте оказался

Наш Степан, где был с кайлом.

Цепью быстро привязался,

Скрыли ящерки разлом.

Ну а вечером надсмотрщик

Посмеяться сам пришёл,

Сделал вид Степан-притворщик,

Будто жилу здесь нашёл.

А смотритель недоумевает:

«Малахит как на подбор», —

И надсмотрщик вмиг решает:

«Ты, племяш, сюда на сбор», —

А Степана в ново место,

Да поглубже, потемней.

У того опять, как тесто,

Малахит растёт быстрей.

У племянника же пусто,

Лишь обманка, ничего,

Наработал он не густо,

Всё напрасно у него.

И к приказчику с докладом

Надзиратель поспешил:

— Стёпка, связан с тёмным адом, —

А приказчик так решил:

— Волю дам Степану, коли

Глыбу в сто пудов найдёт.

Малахитову, доколе

Всех по весу превзойдёт.

Красногорку ту оставить,

Прекратить работы там.

Может, Стёпка не лукавит,

Будет порча нынче нам.

— Кто же волюшки не хочет,

Повезёт, авось найду.

Аж из Питера скакали,

Как приехал, порешил:

— Коль, Степан, добудешь глыбы

По пяти сажень в длину,

Будешь вольный, будто рыбы,

Не добудешь, так ко дну.

— Я учёный нынче, барин,

Раз на дыбе побывал.

Не серчай, я не татарин,

Лучше б вольную мне дал.

Да и Насте, моей жинке,

Ты прости, что дерзостной,

По воде, под вёсел скрипы,

В Петербург их путь лежит.

Там стоят колонны в зале,

В главной церкви на Неве,

И на рудниках не стало

Даже махоньких камней.

В Гумешках руда пропала,

Затопило всё водой.

По лесам да по болоту,

По нехоженым местам.

Без добычи возвращался,

Но с печалью и с тоской.

Леший знает, где он шлялся,

Лишь с берданочкой простой?

Как-то вовсе не вернулся,

Уже полночь, лунный свет

Все надежды быстро тают,

Ведь погибель в двух шагах.

А он, слышь-ка, там, у камня,

Далеко на руднике.

Разморило, видно, парня,

Лёг с улыбкой, налегке.

Так и умер в наслажденье,

И ружьё тут в стороне.

Облик ящерки как будто

Растворился на бревне.

Словно ящерка большая,

В человечий, в женский рост,

А в руке, зажатой рьяно,

Камушки давай блистать.

Как из рук достали камни,

Те рассыпались все в пыль.

Малахитовая шкатулка

Дом исправный и хозяйство:

Две коровы, лошадь есть.

Жили, в общем, без зазнайства,

Было что всегда поесть.

Настя, девка молодая,

Да с достатком, не бедна.

Новых сватов отвергая,

Говорила всем она:

«Ты, конечно, парень видный,

Но ребятам не родной.

Сможешь быть к ним безобидным,

Стать им первым — коль второй?»

Так отбила всю охоту

Женихам и сватам всем.

Настя всю свою заботу

Детям отдала совсем.

Год живут, второй проходит,

Там и третий наступил.

Обеднели, горе бродит,

И Настёна уж без сил.

Тут родня даёт советы:

«Есть шкатулка, так продай.

Денег нет, семья раздета,

Ты детей своих спасай.»

А шкатулка — непростая,

Сам Степан её дарил,

И об этом слухи, байки

Расходились средь крестьян.

Настенька, сиротка с детства,

Не знавала пышных слов,

Шла по жизни без кокетства,

Без прикрас и без даров.

Первый год кольцо носила —

Ровно в пору и не жмёт,

А как в церковь приходила —

Было всё наоборот:

Жмёт, пока не посинеет,

От серёжек же — беда!

Ушко полностью немеет

И болит, как никогда.

Бусы тоже примеряла —

Шея словно вся во льду,

В люди их не одевала —

Будет видно за версту.

И Степан сказал однажды:

— От греха их убери.

Не пытай судьбу ты дважды,

Впрочем, ты сама смотри.

А когда нашли Степана

С бриллиантами в руке,

Настя вынесла с чулана

Ту шкатулку налегке.

Посмотрел один учёный,

Что из вольных, в щегорях,

Горный мастер прирождённый —

Раньше был он в писарях.

Отстранили за ослабу,

Что народу он давал.

Не похож он на растяпу,

Но стаканчик выпивал.

Хоть «кабацкая затычка»,

Так-то правильный мужик.

Хоть и вредная привычка,

Но в делах он просто шик.

Глянул он на ту шкатулку

И на то, что в ней внутри,

Взял блестящую бирюльку:

— На, подальше прибери.

Много тысяч она стоит,

По дешёвке не отдай.

Лучше спрячь. Бог всё устроит,

Но её не продавай.

— Ладно, — Настя отвечала, —

Сберегу на чёрный день, —

И шкатулочку сначала

Убрала подальше в тень.

Настя помнила дословно,

Что советовал щегарь,

И, придя домой, покорно

Спрятала её в сарай.

Память всё же о Степане,

Что бы кто ни говорил.

Вся надежда в талисмане,

Что Степан ей подарил.

У Настёны от Степана

Двое было сыновей,

Да дочурочка Татьяна,

В мире нет её милей.

Черноброва и красива,

С зеленью в больших глазах,

И походочка игрива,

Словно лебедь на прудах.

Сам Степан шутил, бывало:

«То не диво, что черна.

От меня взяла немало,

От Настёны — дополна.

А что глазки-то зелёны,

Так дивиться не пришлось.

Словно изумруд гранёный,

Неспроста так повелось.»

Вот и памятка осталась

От Хозяйки Медных гор,

И Танюшкой величалась

С самых ранних детских пор.

Так росла девчонка звонкой

На виду у всех людей,

С талией изящной, тонкой

И с косою всех длинней.

Завидущие бабёнки

Говорили: «Красота!

Цвета зелени глазёнки», —

Восхищались неспроста.

Лишь Танюшка повздыхает,

Всё не веря в красоту:

«Отчего меня так хвалят?

Может быть, за простоту?»

Сильно дочка по Степану

Убивалась с ранних пор.

Мать подумала: «Достану

Ей шкатулку на обзор».

Хоть и малая девчонка —

Нравилось всё надевать,

И, смеясь, малышка звонко

Не хотела их снимать.

Так с рожденья будто знает,

Что сейчас надеть, куда.

Камень алый побуждает

Взять его бы навсегда.

На себя что ни примерит —

Всё идёт ей! Красота!

И глазам своим не верит,

В зеркалах стоит — мечта!

Всё к лицу ей, всё подходит,

На Танюшке всё блестит.

Будто ангел рядом ходит,

За девчонкою следит,

По головке словно гладит,

От камней тепло идёт.

Славно Таня с ними ладит,

Когда в руки их берёт.

«Неспроста, вот незадача», —

Так Настёна говорит,

И шкатулку снова пряча,

Что-то шепчет и ворчит.

Парни быстро подрастали,

Подрабатывать взялись.

Денежки вестись вмиг стали

На одежду и каприз.

И Танюшка не сидела,

Сложив руки, не ждала,

Новым делом овладела —

Бисером строчить могла.

Вышло это всё случайно:

Как-то женщина зашла,

Что-то в ней необычайно

Было с виду, как пришла.

Небольшого она роста,

Вся чернява, молода,

За плечом котомка просто

Опускалась вниз тогда.

С виду — странница простая,

Старый батожок в руке,

И, порог переступая,

В дом попала налегке.

Вслух спросила у Настасьи:

— Можно пару дней пожить? —

Та дала своё согласье:

— Только нечем угостить.

Утром квас с лучком поели,

Вечером кваском запьём.

— Что ж, нам вместе, неужели,

Не прожить здесь впятером?

Тётка села на скамейку,

Батожок свой положив,

Зачерпнув ковшом в бадейку,

Ключевой воды испив.

Встретить гостью не успели,

А она уже как дома.

С ног обуточки слетели,

Кажется ей всё знакомым:

— Подойди, дитятко, смело,

Показать кой-что хочу,

Коль понравится, так делу

Я тебя и научу.

Видит Таня поясочек,

Шёлком вышиты концы,

А узор на нём — цветочек,

Да цветные бубенцы.

— Приглянулось, вижу, дочка?

Вот, могу и научить.

— Не позволю я! И точка!

Дочь моя не станет шить! —

Так ответила Настёна. —

Соли не на что купить!

Это слишком замудрёно,

Чтоб шелками ещё шить!

— Ты про то не беспокойся:

Коль у доченьки пойдёт,

Будет денежка, не бойся,

На припас и оборот.

Ну, а там сама посмотришь,

Я же навыки ей дам.

С мастерством ты не поспоришь,

А припасы — так вот там. —

Показала на котомку,

Что в углу избы стоит.

Катя тянет вмиг ручонку,

Посмотреть всё норовит.

Тут уж Настя уступила:

— Коль припасы уделишь,

Обучай, раз нахвалила,

И спасибо, что сулишь.

Быстро Таня научилась

Мастерски шелками шить,

Будто раньше доводилось

Так искуссно мастерить.

Таня к тётке привязалась,

Так и льнёт, будто к своей.

Настя только удивлялась,

Наблюдая всё за ней.

Как-то раз, когда маманя

С братьями ушла на час,

Поделилась с тёткой Таня

Той шкатулкой без прикрас.

Драгоценности достала

И давай их надевать,

Снова всех прекрасней стала —

Просто глаз не оторвать!

«Прямо, доченька, ты встань-ка, —

Тётка Тане говорит. —

Повернись спиною, глянь-ка…»

Белый дым кругом парит.

Таня вскоре повернулась.

Мать честная! Перед ней

Дверь как будто распахнулась —

Зал, где тысячи людей.

Все столбы из малахита,

Потолок стремится ввысь.

А карнизы все обвиты

Росписью — и верх, и низ.

Перед ней стоит красава,

Что и в сказке не сказать.

Бровь черна, сама как пава,

Глазки зелёны — не встать!

Платье — бархат с переливом:

Цветом зелени блестит,

С малахитовым отливом

На красавице сидит.

А народу тьма честная,

Сразу всех не сосчитать!

Господа от люстр блистая,

Продолжают там стоять.

Дамы их стоят все тут же,

Как принцессы: все в камнях,

Никого здесь нет, кто хуже —

В дорогих, златых перстнях.

С нею рядом белобрысый,

Видно, тоже при деньгах,

Очень статен, круглолицый,

Он стоит в своих мечтах.

Чем-то смахивал на зайца:

Ярко вышитый камзол,

Лишь лицо как у страдальца,

А на вид совсем щегол.

Зайцу-франту показалось —

Мало золота на нём.

Два камня в глаза бросались,

Есть задуматься о чём.

Таня барыней дивится

Лишь слегка заметила:

— Тятин, камушек искрится.

— Поздно ты приметила.

Всё исчезло в дымке сизой.

Голбец темен стал слегка,

Будто кто-то за кулисой

Развязал нить узелка.

Таня смотрит с удивленьем:

— Это комнаты отца? —

Ну а тётка с умиленьем:

— То палаты из дворца.

Видишь, всё из малахита,

Разукрашено под стать,

Твоим батюшкой добыто,

Век такого не сыскать.

— А красавица лихая,

Та, что в тятиных дарах,

Рядом с зайцем, кто такая?

— Всё узнаешь на смотрах.

Ну а мне пора в дорогу.

На-ка, памятку возьми.

Как почувствуешь тревогу,

Ты в неё тогда взгляни.

Хоть и пуговка простая,

Неприглядная на вид,

На вопросы она знает

Все ответы, объяснит.

С той поры Танюшка стала

Мастерицей хоть куда,

В общем, быстро подрастала,

Не невестка, а мечта.

Парни ходят табунами

Под окошками избы,

Но боятся ближе сами

Подойти на шаг судьбы.

Кто ж пойдёт за крепостного,

Коли вольная сама?

Нет свободы от такого,

Кроме на плече клейма.

В барском доме услыхали

Про умелицу в краю,

Подсылать лакеев стали,

Испытать судьбу свою.

Их оденут по-господски,

Часики с собой дадут,

У Татьяны встречи жёстки,

Сладки речи не идут:

— Ты ступай, мой друг любезный,

Видно, дома очень ждут.

Да часы-то спрячь надёжней,

Потеряешь — изживут. —

Испугался парень очень,

Развернулся и — бежать:

— Что за девка? Правда, очи

От неё не оторвать! —

Чувства быстро захлестнули

Парня в омут с головой.

Ноги сами потянули

Снова к Тане по прямой.

Хоть глазком взглянуть в окошко,

Взгляд зелёненький узреть,

Протянулась вмиг дорожка

Под окошками и впредь.

Что ни праздник — холостые

Все у Танькиной избы,

Кто с гармошкой, молодые,

Целый день трясут чубы.

Лишь Татьяна — ноль вниманья,

И соседки тут как тут:

— Нет у Таньки пониманья,

Скоро годы-то пройдут!

Видно, ждёт она всё принца,

Иль монашкой до Христа

Быть невестою стремится

У распятого креста?

— Ой, бабёнки, и не знаю, —

Настя всем им говорит. —

Говорить ей начинаю,

А она стоит, молчит.

— Разговаривай с ней строго.

— А за что? Идут дела.

Мастерица так от Бога,

Лучше нет и средь села.

У окошка? Так работа,

Там светлее, спору нет.

Ну а замуж неохота —

На распрос молчит в ответ —

Рукоделие Танюшки

В моду новую вошло.

Благородные девчушки

Полюбили ремесло.

Издалека шли заказы,

Из соседних городков,

Разлетались пересказы

Средь богатеньких купцов.

Всё б ничто, да вот несчастье:

Дом сгорел, а с ним и двор.

Лишь шкатулку наша Настя

Сберегла, потупив взор.

Видно, время так приспело

Продавать шкатулку враз.

Вмиг купцы поналетели,

И хотят купить тотчас.

Ну а Настя не сдаётся,

Цену держит молодцом:

— Дёшево не продаётся

Содержимое с ларцом! —

А купцы сбивают цену,

Хотят Настю обдурить,

Не сошлись, меняют схему,

Хотят бабу очернить.

Старый барин в это время

Совсем дряхлым уже был,

Тяжело тянуть всё бремя,

Еле ноги волочил.

Думал сына на графине

Поженить — соединить,

Ну а этому детине

Только по балам ходить.

Он влюблён в другую девку,

С ней любовь-то и крутил.

Ну а барин, на проверку,

Той другого предложил.

Был у барина в услужках

Чужестранный музыкант,

Расфуфыренный, весь в рюшках,

Подавал к игре талант.

Сговорил наш барин девку

Выйти замуж за него:

«Чем тут строить однодневку —

Будешь жить ты о-го-го!

Дам приданое, а мужа

Мы отправим в Полевской.

В Полевском приказчик нужен,

Будешь там ему женой».

В общем, девка согласилась

Музыканта окрутить,

То ли в парня так влюбилась,

То ли просто совратить.

Вскоре свадебку сыграли,

Всё по чину, как должно,

В Полевской жить умотали,

Как было предложено.

Стал приказчиком он вскоре

На заводах Полевских,

Весь изысканный, в камзоле,

Первый франт средь городских.

Он по роду чужестранец,

Непонятно говорит:

То ль британец, то ль германец,

Не поймёшь его на вид.

Лишь одно кричал отменно,

Выговаривая чётко:

— Всех пороть и непременно! —

Соглашались с ним все кротко.

А на деле тот мужчина

И не сильно был плохой.

Хоть кричал он очень сильно,

Не был он для всех бедой.

И поэтому Поротей

Средь народа нарекли,

А средь ближних, благородий,

Его звали, как могли.

По приезду увидали:

Настя клад свой продаёт.

Тут купцы поналетали,

Ну а та не отдаёт:

— Покажи, что там ты прячешь?

Камни, что ли, продаёшь? —

Настя вынула: — Оплатишь? —

И торопит: — Ну, берёшь?

У Поротиной бабёшки

Загорелись глазки вмиг:

«Погорельцы-то с Гумёшки

Ох, какой хранили шик!»

Этих штучек повидала,

Всё ж в столице-то росла,

За границей побывала

И деньжонок припасла.

У самой императрицы

Украшений таких нет,

Очень знатные вещицы,

Сделку б не сорвать в ответ:

— Сколько просишь? — Саму малость,

И шкатулочку продам.

— Не дави сейчас на жалость,

Дома деньги тебе дам.

Но Настасья не с пугливых,

На такое не пошла:

— Чтобы хлеб искал ленивых?

Лучше б ты сама зашла.

— Хорошо, смотаюсь мигом,

Принесу две тыщи враз.

Лишь не связывайся с лихом,

Не продай другим алмаз.

Как уехала бабёнка,

А купцы уж тут как тут:

— Продала почём, девчонка?

— За две тыщи. — Те ревут:

— Ты совсем ума лишилась?

Дёшево так отдаёшь!

Но она не расплатилась?

Три за это дам! Возьмёшь?

— Это вам, купцам, привычно

Торговаться и рядить.

Я ж сказала, и обычно

Словом нужно дорожить.

А Поротина бабёнка

Обернулась быстро вспять,

Воссияла вмиг душонка,

И домой, чтоб примерять.

Жинка Проти в авантаже,

Как приехала домой,

Заявила: — Всех я краше!

Разлюбезнейший ты мой!

И ни в чём я не нуждаюсь,

Но клянусь теперь собой:

За границу я смотаюсь! —

Вывод сделала такой.

Подбежала вновь к трельяжу

И надела наголовник.

Посмотрела… Страшно даже —

Будто кухонный половник.

Серьги на уши надела,

Так они всё тянут вниз.

Та уж сразу пожалела,

Что поддалась на каприз.

Муж смеётся и хохочет:

— Не тебе, видать, носить. —

Мчаться в город она хочет

К мастеру — он пособит.

Тройку утром снарядили,

Да и в город по прямой.

Хорошо, что рядом жили,

Быстро справились с ездой.

Лучший мастер, очень старый,

Видно, долго в ремесле,

И спросил мужик бывалый:

— Где купили вы сие?

Та, конечно, рассказала,

Дед шкатулку покрутил:

— Не возьмусь! Уменья мало.

Видно сразу, кто творил.

Тут уж барыня со злостью

Вмиг шкатулку забрала.

К мастерам другим мчит в гости,

Те посмотрят: «Ну дела!»

Оглядят шкатулку в свете,

А на камни не глядят,

Узнают лишь по примете,

А вот браться не хотят:

— Не тягаться с ней всем нашим,

Даже больше не проси.

Не теряй ты время даже,

Забирай и уноси.

— Не везёт мне! Что же делать?

Может быть, продать кому?

Надо бы пойти разведать,

Да и сделать по уму.

Как вернулась — весть прислали:

«Старый барин умер в ночь».

Тут её врасплох застали:

«Как же мужу-то помочь?»

Барский сын стал вновь свободным

И письмо подруге шлёт:

«Женихом буду достойным», —

Скоро, мол, домой придёт.

А Пороте и обидно:

Ведь приказчиком стоит.

Заберёт же, очевидно.

Как он против устоит?

От обиды сильно запил

С теми, кто всегда при нём,

Те и рады: он же тратил,

Так и пили день за днём.

Собутыльник раз похвастал:

— На заводе есть одна,

Я б такую вот сосватал:

И красива, и скромна.

— Чья такая? Где живёт-то? —

Вслух Поротя говорит.

— Так от ваших же ворот-то,

В полверсты их дом стоит.

— Поглядеть бы не мешало.

— Так сейчас же и пойдём

И разведаем сначала,

Как построен там их дом.

Хоть семья-то и из вольных,

На заводе здесь живут. —

И пошли три самовольных,

Создавая свой маршрут.

Постучали громко в избу,

Дома Танечка одна.

У Пороти в сердце искры,

Как взглянул — лишился сна.

Отошёл немного парень

И чуть слышно говорит:

— Что ты делаешь? Расскажешь? —

Сам от страха весь дрожит.

— По заказу шью немного.

— А могу я заказать?

— Да, — ответила та строго.

— Можешь мне портрет создать?

Та на пуговку взглянула,

Видит знак — бери заказ.

Головой слегка мотнула

И ответила тотчас:

— Свой портрет я шить не буду.

Есть вот женщина одна,

В камнях, сродных изумруду,

В платье царственном она.

Только дорого то будет.

— Не волнуйтесь, заплачу.

Хоть сто рубликов убудет,

С вашим личиком хочу.

— Сходство будет — это точно,

А одёжка не моя.

Через месяц сдам досрочно, —

Так сказала, не тая.

Вот неделя пролетела,

Снова парень прибежал.

Вроде как зашёл без дела:

«Путь-дорогу вблизь держал».

Видно сразу, что влюбился,

А Танюшке всё равно.

Парень будто удивился:

«Не понравился, чудно».

Через месяц сшит портретик,

А Поротя: «Боже мой!»

Там Танюша, словно цветик,

Вся сияет красотой.

Подаёт он ей три сотни,

Таня лишь одну взяла:

«Лишни деньги не угодны», —

Остальное отдала.

А Поротя, дома пряча

От жены портретик тот,

Восхищался, чуть не плача,

И ни капли больше в рот.

По весне приехал барин

В Полевскую как-то раз,

Воскресенье, день базарный, —

Бочку водки напоказ.

Заманить людей, конечно,

Господа все мастера.

Выпьет малость друг извечный

И пропьёт всё, до утра.

А с утра опохмелится,

И пошли опять гулять:

Кто воды с ключа напиться,

Ну а кто в кабак опять.

Барин самых залихватских

Петухов Пороте дал,

Да таких, что хлеще братских,

Его водкой потчевал.

А Поротя хоть нетрезвый,

Знает, что и где сказать,

Отвечает чуть небрежно:

— Мою барин должен взять!

Мне такую и не надо,

У меня же вот кто есть! —

И достал портрет с подклада, —

Гляньте, краше нет окрест.

Удивились все, увидев,

А Поротина жена

Рот закрыть не может, сидя,

Будто это не она.

Барин тоже созерцает,

Любопытно же ему:

— Кто такая? — вопрошает. —

Что молчишь ты, не пойму?

Ну а как же тут не скажешь,

Коль другие доложат?

Как пред барином не спляшешь?

Ведь другие не смолчат.

Тут Поротинская баба

Завизжит, как не своя:

— Что вы! Что вы! Если б кабы,

Та картина не твоя!

Ты ж её из-за границы

Мне на свадьбу подарил.

Нет у нас такой девицы!

С пьяных глаз наговорил.

— Эх, жена! Тебе не стыдно?

Что за сплетни-то плетёшь?

Это ж Таня — та девица,

Что сбыла камней на грош.

Ты ж сама их покупала,

А надеть и не смогла,

И носить ты их не стала?

То тебя та вещь и жгла.

Барин, как узнал про камни:

— Ну-ка, мне их покажи!

Шкатулку вынесли из спальни,

Что купили за гроши.

Барин, как взглянул, и сразу:

— Сколько хочешь? Говори!

Та лишь вымолвила фразу.

Он в ответ ей: — Не шали!

Торговались, да рядились,

К половине и сошлись,

Но деньгой не расплатились,

На заёмной поклялись.

Барин смотрит на шкатулку:

— Хочу видеть девку ту!

Слуги, выбежав на у́лку,

Побежали все в поту.

Таня думала: заказы

Будут новые опять.

У конторы видно сразу:

Слуги барина стоят.

Входит в комнату — народа

Не пройти, и ни присесть.

Посредине, у комода,

Барин-заяц, сам как есть.

Перед барином шкатулка,

Ну, та самая, поверь.

— Ваши камни? — спросил гулко.

— Были наши, их теперь.

— Нет, мои. В заём отмечен.

Хочешь, вмиг всё подарю?

— Так одаривать-то нечем.

— Хоть одень. Я посмотрю.

Посмотрела молча: — Можно. —

И к шкатулке подошла.

Всё надела осторожно,

Повернулась, отошла.

Барин глянул: — Боже правый!

Как всё хорошо на ней!

Я счастливый в мире самый,

Всех счастливей из людей!

— Поглядели? Вот и хватит!

Нет мне времени стоять.

Есть работа. Кто ж заплатит,

Если буду здесь сиять? —

Барин паузу нарушил:

— Моё сердце пощади!

Замуж выходи, Танюша,

За меня ты выходи!

— Не под стать такое, барин,

Вместе с Вами мне не быть, —

Стал вдруг взгляд её печален, —

Не о чем нам говорить.

Только барин не сдаётся,

На другой день сватов шлёт,

Умоляет, как придётся:

— Без невесты не уйдёт!

Таня слушала и молвит:

— Говорят, что во дворце

Есть палата, где изволит

Малахит стоять в венце.

Коль царицу там покажешь,

Тогда выйду за тебя. —

Барин радостен: — Как скажешь,

Что не сделаешь любя!

Запрягли коней в дорогу,

А невеста говорит:

— Не могу с тобой, ей-богу,

Наш обряд так не велит.

— А когда в Санкт-Петербурге

Ты появишься, скажи?

— Как из снега в ночь фигурки

Можно сделать будет. Жди!

Как приехал он в столицу,

Хвастать камушками стал,

Что невестку, молодицу,

Средь уральских гор сыскал.

Подготовил ей квартиру,

Платьев новых накупил.

Интересно стало миру:

Кто невестка, где он скрыл?

Барин весточку от Тани

Вскоре как-то получил,

Что живёт она у Мани,

На окраине. Спросил:

— Что вы! Это разве дело

Так далёко проживать? —

Но так Таня захотела:

— Мне и тут неплохо спать.

Слух про камни и Танюшу

До царицы долетел:

— Пусть покажет! Рвёт всем душу, —

Про неё народ напел.

Барин сразу же к Татьяне:

— Все наряды надо сшить.

Камни из ларца достанем,

Надо самой лучшей быть!

— О наряде не печалься,

А вот камни я возьму.

Над конями всё же сжалься,

Попрошу свозить Кузьму.

Ты же жди там, у крылечка,

Да смотри, не опоздай. —

Барин думает: «Осечка,

Но такой не возражай».

Турчанинов спозаранку

У крыльца дворца стоит,

Ждёт невесту, не служанку,

От волнения молчит.

Вот уж гости на закате

Прискакали на конях,

Все в шелках, в своём наряде,

Как положено, в гостях.

Всем, конечно, интересно

На невестку поглядеть,

И стоят все кучкой, тесно,

Топчут ножки, чтоб согреть.

А Танюшка — камни в руки —

Нарядилась и пошла,

Сверху шубка, что от вьюги,

Так к крылечку подошла.

Не пускают слуги Таню,

Не дозволено простым.

Ну а барин, словно спьяну,

Притворился холостым.

За колонну вмиг умчался

И глядит издалека.

Вот уж вечер начинался,

Смотрит он исподтишка.

Таня шубку распахнула,

А там платье для цариц.

Тут сомненье караула

Разлетелось без границ.

Слуги встали как по струнке,

Таня медленно идёт.

Дворец, словно на рисунке,

Впереди открытым ждёт.

— Чья такая королевна? —

Турчанинов тут как тут:

— То идёт моя царевна. —

Видит, как её все чтут.

— Почему ты не дождался? —

Таня строго говорит.

— Я немного испугался, —

И стоит, как лист, дрожит.

Под руку идут в палаты,

Куда велено войти,

Везде росписи и златы.

— Не та комната, прости.

— Это что, ещё обманка?

Я хочу, где малахит, —

И пошла туда крестьянка,

Барин вслед за ней бежит.

Бары девкой восхищались:

«Да! Такую не сыскать!»

А царица вышла, маясь —

Некому её встречать.

Тут наушницы доводят:

«Турчанинов и невестка

За собою всех уводят», —

Осерчала, значит, веско.

Что поделать? Мать-царица

В малахитову палату

Движет, будто мастерица,

Точно знает, что ей надо.

Как вошла, все поклонились,

Только Таня не склонилась.

— На кресте вы мне божились,

Я искать вас утомилась.

Покажите-ка невестку,

Самовольницу-девчонку. —

И как будто бы в отместку

Отошла на шаг в сторонку.

Барин-заяц даже сжался,

А Татьяна ему в лоб:

— Ты, гляжу, совсем заврался! —

По спине прошёл озноб. —

Я просила мне царицу

Непременно показать.

Ты же скромную девицу

Вывел просто наказать.

Видеть больше не желаю! —

Подошла к стене одной,

Прислонилась прямо к краю

И исчезла. Боже мой!

Все, конечно, испугались,

А царица — шмяк на пол.

Вокруг камни разметались,

Оседая на подол.

Вскоре всё спокойно стало,

Стали камни собирать,

Только что-то вот мешало:

Рассыпаются — не взять.

Смотрит барин возле стенки

Пуговка одна лежит,

Подкосились вмиг коленки,

Взял её, а там глядит:

Таня, милая Танюшка,

В платье сказочном стоит.

Очень милая девчушка,

Всех улыбкой веселит:

— Эх, чудак ты, косой заяц,

Мы не пара же с тобой.

Прежде чем со мной венчаться,

Думал бы ты головой!

После этого наш барин,

Словно ум свой потерял,

Оказался он бездарен,

Много пил, долги создал.

А Поротю отстранили,

Он пошёл по кабакам,

Там попросит, здесь налили,

Но берёг портрет мадам.

Не смогла жена Пороти

Свои деньги получить

Оттого, что барин вроде

Смог всё сразу прокутить.

Парни тоже повзрослели,

Поженились и внучат

Приводили на недели

К Насте, чтоб ей не скучать.

Про Танюшку не слыхали,

Неизвестно никому.

Говорят, двоих видали:

Одна ж похожа на саму

Каменный Цветок

О них долго и далёко

Слава по миру летала.

Вот и я вам без подлога

Расскажу, как то бывало.

Жил в ту пору мастер старый,

Его по отчеству все звали.

Мастер знатный и бывалый,

Вот таким его и знали.

А Прокопьевичу жалко

Расставаться с мастерством,

И поэтому ни валко

Он делился ремеслом.

Учил шибко он мальчишек,

Уши чуть не оборвёт,

Понасадит сверху шишек,

А приказчику поёт:

— Ну, негожий для ученья,

Не способный вникнуть в суть.

Руки-крюки, лишь мученье,

Толку мало, просто жуть.

— Раз негож, другой найдётся, —

А мальчишки не идут.

Знают все — старик дерётся,

Кто ж захочет этот кнут?

И родителям не сладко

В зряшну муку отдавать,

— Мне-то что? Годок пробудет,

Толку будет ни на грош, —

Так Прокопьич и приказчик

Перебрали всех ребят.

Итог один: старик — отказчик,

Шишки только лишь летят.

Так дошли и до Данилы.

Сиротой парнишка рос,

Лет двенадцать, с виду хилый,

Худощавый, острый нос.

Лицом бледный, кучерявый,

А глаза — как угольки.

Черны брови, сам белявый,

Под глазами синяки.

Недокормышем прозвали:

«В чём душа лишь держится?»

В казачки сперва послали,

Чтобы барам тешиться:

Табакерочку подать,

Аль платочек беленький,

Только долго надо ждать,

Утомился бедненький.

Поначалу даже били,

А он лежит себе молчком,

Чуть до смерти не забили,

Плюнули, а он с жучком:

Наблюдает за козявкой,

Что ползёт среди травы,

Упивается малявкой,

Не поднявши головы.

И стоит Данилка молча

На жучка всё пялится.

«От такого одна порча,

Всякий с ним умается.

На тяжёлую работу

Или в гору не отдать,

За неделю съест сироту,

Ну чего с такого взять?»

Раз поставили в подпаски,

Чтоб коровушек пасти.

Дед-пастух, седой закваски,

Так и тот не мог спасти.

Есть стремление у парнишки,

Но оплошка всё же есть:

Как погрузится в мыслишки,

Так забудет аж поесть.

Будто думает о чём-то,

А коровы — вон где, глядь!

Догоняй теперь бегом-то,

Ну а силушку где взять?

— Что с тебя, Данилка, выйдет?

Ох, погубишь ты меня! —

Тот лишь что-то своё видит,

О чём думки у парня?

— Я и сам, дедко, не знаю,

Засмотрелся на листок.

Вот букашка лезет к краю,

Кто её создать так смог?

— Не дурак ли ты, Данилка?

Ну, тебе ли разбирать,

Где тут ножки, где тут крылко,

Да и как её создать?

Твоё дело — за скотиной,

Да за стадом всем смотреть,

А не то своей хребтиной

Вновь почувствуешь ты плеть. —

Так сказал, без злобы, дедко.

Он Данилушку жалел,

И ругался пастух редко —

Старый был и сам болел.

Много лет прожил и видел,

Побывал и там, в горе.

Как Данилку он увидел,

Понял: «Парень не в себе».

Но одно лишь удавалось

Парню — на рожке играть,

Пробуждая в людях жалость

Своей музыкой опять.

Вечерком, когда коровы

Отправлялись почивать,

Бабы просят парня снова

На рожке своём сыграть.

Он, к губам прижав рожочек,

Начинает выводить.

Бабы выйдут на лужочек

Хоровод большой водить.

Песни даже незнакомы,

То ли лес шумит под стать.

Ручеёк бежит, с истомы

Ох, как хочется нырять!

Полюбили все Данилку:

Кто рубашечку сошьёт,

Залатает кто-то дырку,

Кто покушать принесёт.

Вот и деду песня стала

По душе: «Сыграй, дружок!»

Здесь-то их беда застала,

Кто же знал? Подвёл рожок.

Заиграл рожок Данилки,

Дед от счастья замечтал.

Легла шапка под загривки,

И старик наш задремал,

А коровки разбежались,

Увлечённые травой,

И назад не возвращались,

Не пришли потом домой.

Ну а людям обсказали,

Что случилось, где и как.

Те виновных привязали

Да и высекли бедняг.

Ну, сперва черёд был деда.

Стыдно старому лежать,

А палач уже насилу

Со всей одури дерёт:

«Я тебя, молчун, достану!

Дай свой голос! Дашь?» — кричит.

Спина в клочья, кровь фонтаном,

Слёзы каплют, но молчит.

Аж приказчик удивился:

«Терпеливый человек!

Только слабая усталость

Паренька ещё трясла.

Вихарихой бабку звали,

Вместо лекаря была.

Врачевала без устали,

По округе слава шла.

Зелья, мази создавала,

Знала, что кому идёт.

И от хворей исцеляла

Травкой, в силу как войдёт.

Хорошо Данилке с бабкой,

Та с ним ласкова была.

Травы в дом несли охапкой,

Разбирали до утра.

А Данилке интересно,

Где какой цветок растёт:

Эти высушу и сбуду,

А вот этими натру.

— А бывают не открыты? —

Подтянул к себе пучок.

Колдовской неимоверно,

Клад запрятанный найдёт.

На разрыв-траве цветочек —

Воровским народ зовёт,

Там бегучий огонёчек

Все затворы отопрёт.

Есть и каменный цветок

В малахитовой пещере:

Как распустит лепесток,

Свет увидишь в том туннеле.

На змеиный праздник в горке

Свою силу обретёт,

Кто увидит — весь в восторге,

Но несчастным вмиг встаёт.

— Как несчастным? Аль от жути?

— А вот это не скажу.

Так мне сказывали люди,

Что не знаю, не сужу.

А Данилка, если честно,

Так и дальше б с бабкой жил,

Но приказчик, как известно,

Всё прознал и так решил:

«У Прокопьича учиться

Будет нынче ремеслу.

И идёт, шатаясь, чадо.

Тут Прокопьич увидал:

— Этого не доставало!

Здесь здоровому-то тьма,

Вишь, парнишку укачало,

Зашибёшь его — тюрьма.

И приказчику всё сразу

Выложил начисто,

Тот дослушал деда фразу

И сказал сквозь зевоту:

— На учебную ставь тропку

И иди, не рассуждай.

Этот парень крепок к трёпке,

Но сильно рук не распускай.

— Дело ваше, раз решили,

Только больно он худой,

Чтоб меня не обвинили,

Коль возьму его с собой.

— Одинокий он парнишка,

Будет некому винить.

Что-то смотрит там, уткнувшись,

А в руке лежит доска.

Та доска из малахита,

Сделан в ней большой зарез,

Снизу кромочка отбита,

Показала нужный срез.

Головой качает парень,

Да на доску ту глядит,

Видно, чем-то опечален,

И Прокопьич говорит:

— Кто тебя просил поделку,

Да без спроса в руки брать?

— Разглядел я недоделку,

Здесь бы вот слегка убрать.

Вишь, узор его как срежут, —

Показал на грань куска, —

Ты что, мастер? — усомнился. —

Знаешь, как и что творить?

— Вижу брак и недоделку, —

Отвечает паренёк. —

Вот испорчена поделка. —

Не спужавшись, всё ж изрёк.

— Кто испортил? Ишь, глазастый!

Первомастера учить?

Покажу тебе, зубастый,

Как над мастером шутить. —

Пошумел так для порядка,

Парня пальцем не задел.

Самому не шла загадка,

А Данилка, вишь, узрел:

— Ну-ка, мастер одарённый,

Покажи-ка, как творить?

— Узелочек, вишь, зелёный,

Вот бы здесь и отломить.

Пустить досочку поуже,

Кромку начисто отбить.

В общем, было бы не хуже

Плетешок малой добить.

А Прокопьич снова злится:

— Ну-ну. Как же! Отломил. —

Отойдёт душа малого.

Старый дедушка ворчит:

— Ты хоть чей такой, учёный?

Тут Данилка рассказал:

Митрофановна, соседка,

С утра кулич принесла.

Помогала по хозяйству:

Кашу там сварить, аль щи,

И как баба, разгильдяйству

Даст отпор, уж не взыщи.

Пожалел Прокопьич парня:

— Ох, не сладка, погляжу,

Жизнь твоя. У нас слесарня

То ж не сахар, я скажу. —

А потом вдруг рассердился,

Заворчал себе под нос:

— Хватит! Ишь, разговорился,

Вот же чёрт тебя принёс.

Что ж, малец, садись, покушай,

Да и спать уже пора.

Весь скукожился в добавку,

Голы ноги обнажил.

По-осеннему прохладно

В избе было небольшой.

На скамейке хоть нескладно,

Но уснул малец меньшой.

Лишь старик уснуть не может:

Всё поделка не идёт,

Доску вертит, как живую:

«Парень верно говорит.

Вот тебе и Недокормыш! —

Удивляется старик. —

Ишь, смышлёный мой приёмыш,

Спи, глазастый ученик!»

Отыскал тулуп в чулане

И подушку подложил.

Сердце ёкнуло в мужлане,

Поверх тулупчиком укрыл.

А мальчишка не проснулся,

Повернулся на бочок,

От тепла лишь потянулся

И давай сопеть в носок.

У Прокопьича так сталось —

Иль судьбою так дано:

Своих деток не бывало,

А теперь вот повезло.

Вот теперь одна забота:

Как парнишку-то поднять?

Ты смотри мне без зазнайства!

Так порядок заведён.

Враз сходи-ка за калиной,

Её инеем прижгло.

Не ходи дорогой длинной,

Кабы ноги не свело.

Хлеба вот возьми полушку,

В лесу естся хорошо.

Молока вот пол-литрушку,

Кружку и, яйцо ещё.

Митрофановна сготовит,

Ты зайди-ка к ней, дружок.

Соберёт и приготовит

В путь-дорогу туесок».

А на следующее утро

Дед опять же говорит:

«Ты поймай щеглёнка шустро,

Пусть погромче голосит».

К вечеру Данил приносит.

Дед посмотрит: «Не пойдёт.» —

Как с дровами — идёт следом,

Как пустые — в санки влез.

Шубу справил, тёплу шапку,

Рукавицы и пимы

По оброку, в трудах вольных

Накопить деньжат сумел.

На Данилку, не жалея,

Тратил денежки свои.

И парнишка рос, взрослея,

Но к работе — ни-ни-ни.

Всё жалел Данилку дедка:

«Камень вреден от пыли,

И бывает, сильно едкий,

Что иссохнешь изнутри».

А Данилка поправляться

Стал при жизни таковой,

Помаленьку исцеляться

После порки крепостной.

Понял дедову заботу:

Никогда так не жилось.

Так зима прошла в охоту,

Солнце светом налилось.

Ох, вольготно парню стало:

То на пруд, то в лес пойдёт.

Прибежит домой устало,

К деду снова подойдёт.

Смотрит, как Прокопьич чертит,

Как он камушек берёт.

На свету кусочек вертит:

Здесь подрежет, там собьёт.

Всё Данилке интересно:

— Это что? Да это как? —

А Прокопьичу всё ж лестно —

Рассказать-то он мастак.

Объяснит и всё покажет

На примере, на своём,

И Данилке честь окажет:

— Ну-ка, делаем вдвоём.

Парень сам стучит легонько,

А Прокопьич всё ж глядит.

Так поправит лишь мягонько,

На мальчишку не кричит.

Лишь пошлёт: — Беги на прудик,

Рыбку свежую слови.

Набери воды в сосудик,

Родниковой, слышь, бери.

Как-то раз приказчик злобный

На пруду мальца узрел:

— Чей парнишка? — Взгляд недобрый. —

Среди будней не у дел?

Привели Данилку слуги:

— Чей ты, парень, говори! —

Тот ответил без натуги:

— В обученье. Вон, смотри. —

А приказчик хвать за ухо

И к Прокопьичу ведёт:

— Так, стервец, ты учишь брюхо? —

Но Прокопьич не сдаёт:

— Это я послал ребёнка

Окуньков мне наловить.

Надорвалась вдруг душонка,

Хотел ушкой утолить.

Но приказчик-то не верит:

— Покажи-ка мастерство. —

В ожиданье зубы щерит,

Предвещая лукавство.

Парень вмиг надел запончик,

Подошёл к станку, и вот…

Взял он камушка бутончик,

И рассказ пошёл вперёд:

Как сей камушек подправить,

Где сколоть и отколоть,

Как приклеить, скол направить

И как медь приладить в плоть.

Что приказчик спросит строго,

У мальца на всё ответ.

Завалил бы тот любого,

Но Данилку вот уж нет.

Тут приказчик и повёлся,

Снова деду говорит:

— Этот, видно, гож пришёлся?

— Ну, не жалуюсь, — бубнит.

— Что не жалуешься, видно,

Но разводишь баловство!

У прудка он очевидно

Улучшает мастерство.

Что, рыбёшки захотелось?

Так смотри, дам окуньков. —

Но вся злость куда-то делась

И уехал. Был таков.

Лишь Прокопьич недопонял,

Что мальчишку доучил:

— Ты, Данилка, как всё понял?

Вроде я и не учил.

— Сам же, дедушка, всё дело

Мимоходом показал, —

Отвечает парень смело, —

Я лишь только примечал.

У Прокопьича аж слёзы

Появились на глазах.

Вот случаются курьёзы

Аж в известных мастерах:

— Ох ты, милый мой сыночек,

Всё, что знаю, расскажу.

То вот камушек в распилке,

То вот камень для битья.

А приказчик шлёт заказы:

— Бляшки женщинам носить! —

А потом пошли и вазы,

Но попроще, чтоб учить.

Так и до резьбы домчались —

Лепесточки с кружевом.

Вот и дни в труде начались,

Интересные притом.

А как сделал зарукавье —

Змейку с цельного камня, —

Молодой лишь, босоногий:

На оброк его обресть?»

Пока ждали, шла учёба,

И Данилка скор в делах.

Делал быстро, без захлёба,

Проводя все дни в трудах.

Даст приказчик вновь заданье —

Сделать вазу в пять деньков.

А Прокопьич в оправданье:

— Сил не хватит и станков.

Поторопится — так камень

Лишь без пользы изведёт.

Хорошо, денёчков много —

Будет парню впредь урок.

А Прокопьич всё кудахчет:

— Ты на девок погляди! —

Сердцем чист и не жестокий,

Но вот к девицам сухой:

— Не уйдёт от нас всё это!

Стану мастером — тогда…

— Так пройдёт же быстро лето? —

Лишь ворчит старик. — Беда.

Барин вскоре шлёт известье:

«Пусть наш юный ученик

Чашу сделает в поместье,

Погляжу, как парень вник.

Да без деда что бы делал!

Проглядишь — с тебя и спрос».

И приказчик вмиг приделал

Мастерскую под запрос:

— Тут теперь работать будешь,

И станочек привезут.

Дед кричит: — За что же губишь?

— Цыц, старик, забыл про кнут?

— Ты, Данилко, не усердствуй, —

Поучает старичок. —

Боже наш, помилосердствуй, —

Покрестил мальчишку впрок.

Приступил Данилко к чаше

Осторожно, не спеша.

Так посмотрит, этак краше,

Повернув край кругляша.

То ль тоска на нём сказалась,

То ль увлёкся чашей весь,

Дело быстро продвигалось,

И конец работе есть.

Поглядел приказчик строго,

Так и надо будто бы:

— Сделай-ка ещё немного, —

Указав на две глыбы.

Сделал чашу он вторую,

Да и третью обтесал.

Быстро сделал, как первую,

И нисколько не устал.

— Вот, Данилка, и ответишь,

С дедом вас сейчас поймал.

Бойко камушком ты вертишь,

А деньки-то привирал?

В этот срок три чаши сделал,

Знаю силушку твою.

А Прокопьич-то подделал,

Прибавляя день ко дню. —

Только барин из поместья

По-иному вдруг решил:

— Не твори ты им бесчестья, —

И оброк малой свершил. —

Ты Прокопьича не трогай,

Парень с ним пускай живёт.

Не стращай его острогой,

Пусть изделия даёт. —

При письме чертёж внештатный:

Чаша с изыском видна,

Вон узорчик листопадный

Обвивается до дна.

Ободок, кайма резная,

Лентой опоясан пруд.

Внизу надпись прописная:

«Хоть пять лет на них уйдут!»

Объявил приказчик волю,

Отпустил мальца домой.

Дед Прокопьич взялся в долю,

Опоясавшись тесьмой,

И пошла работа бойко:

Чашу делают вдвоём.

Дед хоть стар, но всё же стойко

Занимается битьём.

Вскоре образ чудной чаши

Стал из глыбы возникать.

Трудятся умельцы наши,

И Данилка стал смекать:

— Много трудных завитушек,

Только нету красоты.

— Что ты, что ты, сполз с катушек?

Нам ли разевать здесь рты!

Сам же смотрит: прав мальчишка,

И приказчику сказал.

Тот, взъярившись словно шишка,

Враз на деда накричал:

— Очумел, что ль, крохоборский,

Пересуживать решил?

Тот чертёж один, заморский,

Чудо-мастер начертил!

Потом, видно, передумал,

Вспомня барина наказ:

— Делай две, раз так надумал,

Только выполни заказ.

Вот Данилке и запало

Чашу новую создать,

В мыслях у него витала

Разукрашена подстать.

Стал задумчив, невесёлый,

Тут Прокопьич говорит:

— Ты, Данилушко, здоровый?

Прогуляйся, коль горит.

— А и то, схожу до леса,

Может, там чего найду. —

Был июнь, тени завеса

Опускалась за лайду.

По покосам, по ложбинкам,

Раздвигая вмиг траву,

Собирал он по крупинкам

Для изделья мураву.

Словно что-то ищет парень,

А чего — и не поймёшь.

На покосе день напарен,

По маленечку идёшь.

Вот и спрашивают люди:

— Что, Данилко, потерял?

— Ничего. Пока, по сути,

Не нашёл, что так искал.

А придя домой, к станочку

И до самого утра

Крутит, вертит ту дощечку,

Отбивая скол дара.

А как солнышко привстанет,

В лес опять же, на луга.

За цветочком руку тянет,

Но не тот ещё пока.

С лица спал, глаза устали,

Чаша с мыслей не идёт.

Руки точность потеряли,

И Прокопьич вновь зовёт:

— Да на что тебе та чаша,

Сыты ведь, чего ещё?

Так судьба такая наша:

Что прикажут, бей ужо.

— Не даёт покоя чаша.

Я хочу создать её,

Чтобы камня сила наша

Изливалась из неё.

Не для барина стараюсь,

Чтобы людям показать:

Столько камня, а я маюсь,

Мне б ещё другой сыскать.

Сперва барскую закончу,

А потом уж за свою.

Эту чашу не испорчу,

Только ты не тронь мою.

— Ладно, я мешать не стану, —

Про себя сказал дедок. —

Девку я ему достану,

Чтоб женился в этот срок. —

Вон Летемина Катюша,

Хороша невестка нам.

Ты сходил бы к ней, Данюша.

Не пора ль идти сватам?

— Погоди! Вот с чашей справлюсь,

И тогда все заживём.

Знаю, что я Кате нравлюсь,

Сговорились мы вдвоём.

Вскоре сделал он ту чашу,

Но приказчику ни-ни.

Пригласили Катю нашу,

Мать, отца, всех из родни,

И устроили всем праздник.

Мастера ещё пришли,

А Данилка, наш проказник,

Чашу выставил: «Смотри!»

Чаша цветом заблистала.

— В аккурат по чертежу.

Придираться смысла мало,

Здесь, как мастер, я скажу.

А Катюша-то, смущаясь:

— Как ты вырезал узор? —

И Данилой восхищаясь,

Продолжала разговор:

— Весь узор витиеватый,

И нигде не обломал.

А что взгляд-то грустноватый,

Или что-то всё ж сломал?

— В том и горе, не в чём хаять,

Гладко, ровно, чист узор,

Но себя всё ж буду маять,

Ведь не радует же взор.

Мастера лишь удивлённо

Все Данилке говорят:

— Наше дело — режь смирённо, —

Что прикажут, то точат.

Только был здесь старичонка,

Сильно ветхий старичок,

Говорит: — Ты, мил мальчонка,

Не ходи в тот тупичок.

Попадёшь к самой Хозяйке

В горно-знатны мастера. —

И поведал старик байки,

Рассыпая бисера:

— Мастера те непростые,

Глубоко в горе живут.

Руки кажут золотые,

Наших просто превзойдут.

Раз случилось мне увидеть:

Вот работа! Красота!

Не хочу других обидеть,

Но поделка так чиста!

— Что за штучка-то такая?

— Змейка, по руке ползёт,

Вроде штучка-то простая,

Но живая, вмиг уйдёт.

Наши каменны, не ходят,

Та живая, как ползёт.

Глазки серенькие бродят,

Хребтик чёрненький несёт.

Им ведь что — Цветок видали,

Тот цветочек непростой:

Кто посмотрит — всё пропали,

Станет свет уж не милой.

Как услышал наш Данилко

Сказ про каменный цветок,

Глазки засверкали пылко:

— Расскажи-ка всё, дедок.

Поломался дед маленько:

— Ну, не знаю, мил сынок.

Слышал, камень есть близенько,

В общем, каменный цветок.

— Посмотреть бы этот камень, —

Вслух Данилко говорит.

— Что ты, что ты! Бойся, парень,

Он тебя и уморит. —

Катя в слёзы, испугалась,

А дедок опять своё:

— Есть цветок, с него началась

Красота, едрит моё!

— Дед-то пьян! Вишь, разошёлся.

Да не слушай ты его,

Ишь ты, сказочник нашёлся!

Не плети здесь лишнего.

Разошлись все гости вскоре,

У Данилки хмель прошёл.

С Катечкой расстался в ссоре,

Счастье от себя отвёл.

Позабыл про свадьбу парень,

Мысли — только о цветке,

А итог, увы, печален:

Жизнь висит на волоске.

— Ты чего, Данила, творишь? —

Сам Прокопьич уж ворчит. —

Что ты девку-то позоришь?

Она плачет и молчит.

— Погоди, дедок, маленько,

Только камень подберу.

Я на рудник, здесь близенько, —

Вновь шагает поутру.

В Гумелёшках медь повсюду,

В глубине и наверху.

Сколько здесь пропало люду —

То у бабок на слуху.

И повадился Данилка

Камень здесь ходить искать.

Видит вроде бы развилка:

— И куда идти опять? —

Так подумал. Слышит вскоре:

— В другом месте поищи,

Посмотри в Змеином доле. —

Оглянулся. Ни души.

Что за шутки? Место глухо,

Вроде спрятаться негде.

Вытер пот с лица и с уха,

Стало жутко: быть беде.

Потоптался, стал спускаться,

Ну а вослед ему опять:

— Хватит, мастер, спотыкаться,

Надо камушек искать.

Оглянулся. Лишь в тумане

Вроде женщина видна,

Растворилась, как в дурмане,

Своим образом чудна.

— Неужель сама Хозяйка?

Ну, раз так, пойду, схожу.

Видно, что не скупердяйка.

Или я во сне брожу?

Повернул, пошёл на Змейку,

Ладно, путь хоть не далёк.

Отыскал одну лазейку,

Глядь — булыжник поперёк.

Оглядел: с боков поджато,

Снизу цвет густой, как есть,

И прожилки там, где надо,

Надо лошадь бы привесть.

— Глянь, Прокопьич, какой камень!

То, что надо было мне.

Для поделочки желанен,

И женюсь я по весне.

Знаю, что я Кате снюсь,

Да и мне-то нелегко.

Как доделаю — женюсь,

Скоро счастье — близенько.

Принялся Данил за камень,

День и ночь его сечёт.

Дед ворчит: — Свихнулся парень,

Сам себя не бережёт.

Низ отделан — куст дурмана,

Лист широкий, с зеленой,

И прожилки без обмана

Пробиваются порой.

— Чаша, как прудок безбрежный, —

Удивлённо дед сказал. —

Как живой цветок, и нежный,

Вот нашёл же, что искал!

А Данила продолжает,

Как до верха добрался,

Смотрит хмуро, понимает:

Образ есть, а нет венца.

Чаша как с дурман-цветочка,

Только нету красоты,

Нет живого лепесточка,

Нет живой в нём доброты.

Мастера придут, вздыхают,

Хвалят чашу не зазря

И никак не понимают

Недовольства у парня.

— Мы такого не сумеем,

Ну а он сбил руки в кровь.

Нам не сробить, заробеем,

Может, болен чем-то вновь?

— Не подняться, видно, выше,

Не пойму душу камня. —

Говорит им парень тише,

Свою голову склоня.

Тут приказчик появился:

— Можно дать и барыши! —

Вокруг чаши долго вился:

— Вот так штучка, от души!

— Погоди ещё маленько,

Малая доделка есть.

После свадебки живенько

Можешь ты её унесть.

Время осенью дышало

На Змеиную гору,

Где Хозяйка собирала

Всю змеиную братву,

Наш Данил решил пред свадьбой

Ещё раз туда сходить,

Не за ягодой и дратвой,

Ну а просто побродить.

Нашёл место то, сырое,

Где он камушек достал.

В стенке лежбище простое,

На него присел, устал.

Только вдруг тепло так стало,

Словно лето наступило.

Поднял голову устало,

Глядь — Хозяйка там кружила:

— Что, Данила-мастер, скажешь?

Не выходит дурман-чаша?

— Не выходит, коли смажешь,

И не смажешь, правда ваша.

— Ты не вешай-ка головку,

Вот другое попытай.

Камня дам на заготовку,

По своим мыслям пластай.

— Не могу я так вот больше,

Покажи камень-цветок.

Весь извёлся, жить так дальше

Не могу! — и парень смолк.

— Показать-то это просто,

Только будешь век жалеть!

— Не отпустишь, что ли, гостя,

Аль посадишь меня в клеть?

— Ну зачем же? — и смеётся, —

Путь открыт, не задержу,

Только каждый сам вернётся,

Кому цветик покажу.

— Покажи! Ну сделай милость!

— Может, сам дойдёшь чуток?

Катя ждёт, в тебя влюбилась,

А Прокопьич? Плох дедок.

— Знаю я! — кричит Данилка, —

Без цветка мне жизни нет.

— Тогда так, раздвинься, жилка.

Ну пойдём в мой сад, брюнет.

Расступилась твердь земная,

Стенок нет, одни леса.

С камня вся листва живая

Упиралась в небеса.

То из мрамора большого,

То опять из змеевика.

Хоть из камня, но живого

Вся трава луговика.

Солнца нет, но всюду змейки

Меж деревьями сплелись,

Все из золота злодейки

Светом солнечным зажглись.

Подошёл Данил к поляне,

А на ней кусты стоят:

Сами чёрные, в дурмане,

На кустах цветки горят.

Колокольца с малахита,

В них сурьмяная звезда.

Цветом голубым залита

Чаша будто из пруда.

Пчёлки крыльями сверкают,

Над цветочками паря.

Звёзды музыку играют,

В небе каменном искря.

— Поглядел? — смотря на парня,

Вновь Хозяйка говорит. —

Не найдёшь такого камня,

Чтоб такое сотворить.

Кабы сам придумал, дала б,

А теперь уж не могу. —

Зашумело, всё пропало,

Вновь Данила на лугу.

Ветер свищет, осень, слякоть,

Парень медленно бредёт.

Не земля, а просто мякоть,

А невестка дома ждёт.

У Катюши вечеринка,

Все подружки собрались.

Только вышла вдруг запинка —

Тут наш мастер и явись!

Сперва пел, плясал Данилка,

А потом задумчив стал.

Не сошла с лица ухмылка,

Свет не видит: вишь, устал.

По обряду-то невестка

Провожает жениха,

Да подружки для привеска

Вскользь следят исподтишка.

Путь, конечно, не далёкий,

Через дома два жили.

Чтоб продлить вечор глубокий,

В окружную дружно шли.

Ночь тиха, снежочек сыпет,

Стайка девушек вблизи,

А морозец щёчки щиплет,

Знамо дело, упаси!

Дружно песенку заводят,

Провожальную при том,

И слова таки находят,

Что печаль сквозит во всём.

Будто гроб несут, поминки,

Не предсвадебный вечор:

«Ни к чему таки грустинки!

Начинай весёлый хор!»

Подхватили девки дружно,

Смех, да беготня кругом.

Растолкать Данилу нужно —

Недалече уже дом.

Сколько Катя ни старалась,

А Данила всё грустной.

Вот одна совсем осталась,

Разошлись уж все домой.

Подведя Катюшу к дому,

Без обряда проводил,

Сам вернулся ко своему,

За собой дверь затворил.

Свет зажёг, тихонько чаши

Вытащил все на перёд.

По спине ползут мурашки,

И озноб легонько бьёт.

Дед проснулся: — Ты всё с чашей?

— Да пора вот их сдавать.

— Точь, пора. Ну кто изящней

Чашу сможет вновь создать?

Спать легли, а сон к Данилке

Ну никак вот не идёт,

Видятся ему прожилки

И цветок, что там цветёт.

Встал, зажёг свечу тихонько,

К деду снова подошёл,

Повздыхал, ну так, легонько,

К чашам вдруг направил взор.

Взял бадью, да как шарахнет

По дурман-цветку вразлёт:

«Пусть судьба моя зачахнет,

Эта жизни не даёт».

Лишь одна осталась чаша,

Та, что сделал с чертежа.

Хороша чертовка наша,

И ушёл так, грусть держа.

Плюнул только ей в серёдку

От досады, не спеша.

Хоть любил свою лебёдку,

Камню продана душа.

Горный мастер

Хоть была она невестой —

Незамужней всё ж осталась,

Девушкой жила же честной

И с парнями не общалась.

Двадцать лет девчонке было —

По тем меркам, перестарок.

Счастье девичье уплыло,

Только Катя — как подарок.

Вот и лезут женихи,

Чтобы девица вкушала,

Но позывы их глухи:

— Я Даниле обещала.

— Обещала, но не вышла,

Что об этом поминать?

Он погиб, ну так уж вышло,

Замуж выходи опять.

Ну а Катя как упёрлась

И стоит лишь на своём:

«Память у меня не стёрлась,

Он живой, и мы вдвоём.

Мёртвым же никто не видел,

Значит, вскорости придёт».

За отказ народ обидел

И «Мертвячкой» назовёт.

«Катя, Катя Мертвякова», —

Иногда бросают вслед,

Братья, обманув сестрицу,

Вмиг наследство увели.

Видит Катя раз такое:

— Ухожу от вас к другим.

У Прокопьича вон горе,

Займусь делом я благим.

— Не годится так, сестрица,

Хоть и стар Прокопьич сам,

Но молва пойдёт: девица

И старик — не по годам.

— Мне-то что? — им отвечает. —

Мне Прокопьич не чужой,

Лишний рот в семье: «Сбежала,

Нам же легче, не томись».

А Прокопьичу-то старость

Будет с кем хоть коротать,

Вишь, не любит разгильдяйства,

Всё уж прибрано, мило.

А Прокопьичу всё хуже:

День работал, два лежит.

— Научиться хочу дюже, —

Таня деду говорит.

— Что ты, что ты! Разве дело

Девке за станком стоять? —

Но она всё ж подсмотрела,

Снова просит показать.

Помогала там, где можно

Распилить и шлифовать,

Дед же учит осторожно,

Где подрезать, где убрать.

Бляшки, ручки, мелочь — всяко,

Что в ходу всегда было.

Вроде малость, но, однако,

Всё ж копейку принесло.

Рассказал, что сколько стоит,

Ничего не утаил,

— Замуж выйди, грех в печали

Одинокой жить опять?

— То не ваша здесь забота,

Не нужны мне женихи.

Мой Данил придёт с похода,

И уйдут деньки лихи.

— Ты в уме ли, Катерина?

Вызываешь только смех!

Съел его давно тигрина,

Умер он, дурачишь всех.

Чем же жить одна-то станешь?

— Уж не ваше здесь угода.

Да такой, чтоб не слукавил.

— Мне другой судьбою сужен.

Осердились все родные:

— Глаз нам больше не кажи!

— Вот спасибо, дорогие!

Вон дорога вдоль межи. —

Посмеялась, значит, Катя,

И дверями хлоп да бряк.

Слышал бы всё это батя,

Отругал бы всех, точняк.

Одинёшенька осталась,

Слёзки капают из глаз,

Но потом Катюша встала:

«Не дождётесь в этот раз!»

Слёзки высохли мгновенно,

За работу принялась,

Подошла сама к кладовке,

А камней и не найдёт.

Есть обломки дурман-чаши,

Но их Катя берегла:

«То хозяйские, не наши», —

Их прибрала в край угла.

И пришлось идти на горку

Камень нужный собирать,

Добывая здесь породу, —

Кое-кто стоит с кнутом

И глядит на Катю грозно:

«Вот, куда она идёт?»

Та с корзинкой виртуозно

Гору с боку обойдёт.

Здесь и нет совсем народа,

Один лес большой стоит.

«Здесь гуляли мы недавно…»

Ох, судьба ты девичья!

Вдруг глядит: у ножек камень,

Будто весь в земле сидит.

Из малахита, натурален…

«Ох, не вытащить!» — кряхтит.

Нет кайла или лопаты,

Веткой землю отгребла.

Потянула, но зажаты

Землёй с боку два ребра.

Что-то хрустнуло тихонько,

Словно сук кто обломал,

Шириной с ладонь — без ямин,

И длиной ну в два шильца.

Катя даже подивилась:

«Как раз точно по мыслям.

Распилю его на милость —

Сколько бляшек выйдет там?»

И быстрей домой, в работу,

На распил камень кладёт,

Да домашнюю заботу

На себя одну берёт.

Отдыхая, вспоминает

Про Данилку и дедка:

Трое с целью-то нескромной

Подбирались к воротам.

Катя пилит и не слышит,

Мужики ломают дверь.

Услыхала, еле дышит:

Что же делать-то теперь?

— Открывай-ка, Мертвякова!

Принимай живых гостей!

— Заходи! Кого первого

Долбануть промеж ушей?

Парни глядь, в руках топорик:

— Точь, без шуток зашибёт!

В темноте бегом во дворик

И быстрей за поворот.

Всё похмелье улетело,

Страхи заживо трясут.

В темноте сверкали пятки:

«Больше к Кате ни ногой».

Им со страха показалось,

Что за Катиной спиной

Что-то грозно возвышалось,

Будто дядька неживой.

И поверили старушки,

Над парнями посмеясь:

«Странно, что одна в избушке,

Мужским делом занялась».

Донеслись до Кати слухи —

Та печалиться не стала.

Постарались всё ж старухи,

Неповадно другим стало.

А сама вновь за работу

Приступила у станка

Откололась сбоку бровка,

Бляшки вышли ого-го!

Ну, помаялась маленько —

Это только лишь сперва,

А потом пошло быстренько —

Получились кружева.

Много сделала поделок,

А куда теперь сбывать?

С утречка осенний холод

Обволакивал сады.

Отыскала деда лавку,

Завалилась прямиком,

Тьма народа. Эту давку

Обошла она бочком

И к хозяину подходит,

Да тихонько говорит:

— Бляшки вам нужны, выходит?

— Вон их сколь. — В ответ летит.

— Много ноне на поделку

Мастеров-то развелось. —

Мужики ворчат в сопелку,

Сознавая, что за гость?

Поглядел хозяин бляшки

И сурово говорит:

— Где украла-то костяшки? —

Ухватит ишь, норовит.

Тут обидно Кате стало:

— Как ты смеешь так винить?

И какое твоё право

Не узнавши уж судить?

Вот смотри! — И всё с котомки

На прилавок, кверху дном.

Вздохи в зале стали громки,

Потянулся люд гуртом,

А хозяин сразу бляшки

Тряпкой сверху так прикрыл.

Понял дело без промашки,

За собой вишь пригласил:

— В куче плохо, что увидишь,

Под стекло всё разложу. —

И Катюше: — Дверь вон видишь?

Заходи, там заплачу.

Как зашли: — Ну сколько хочешь? —

Катя цену назвала.

— Сколько, сколько? Что лопочешь?

Много на себя взяла.

Скажу так: такую цену

Лишь Прокопьичу платил.

— Я из той семьи. К обмену

Приготовилась. Вкусил?

— Вот оно, Данилы камень?

— Нет, сама всё собрала.

Не пришёл ещё мой парень,

Но я жду. Всегда ждала.

Хоть хозяин и не верит,

Но рядиться не с руки:

Долгий путь ох тяжеленек,

Возвратилась всё ж в жильё,

А хозяин на прилавок

Сразу бляшки положил,

Может, то Данил делился?» —

Сразу тут не разберёшь.

На Змеину горку девка

Побежала, чтоб взглянуть,

Пред купцом, так вот, обидчик,

Стал за Катей наблюдать:

«Надо взглянуть, где тот камень

Для себя она берёт.

Вдруг Данилко, её парень,

Указал ей место, вход?»

Так за Катей следом прячась,

Мужичонка вслед спешит.

На Гумёшках не артачась,

За Змеёвку путь лежит:

«Там же лес? Легко в нём спрячусь

И до места прослежу»,

Пока молча разбирался,

Нету Кати — будто сон.

Растворилась? Может, скрылась

Или просто убежала?

Сердце мужика забилось,

Снизу боль живот связала.

Бегал по лесу, метался,

Еле выбрался к прудку,

Где пропал её Данюша,

Тут же камушек нашла.

Пошатала его Катя,

Хрусть и камень отошёл,

И рукою, сил не тратя,

Потянула — сам пошёл.

Взяла камень, причитает:

«На кого покинул друг?»

Вдруг девчушка замечает,

Как бы выделился круг.

Время было на закате,

Тёмный лес вокруг стоит,

А под горочкой на скате

Ярко камушек блестит.

Не один, а их уж много,

Место будто бы горит.

На верхушку вмиг вспорхнула,

Наблюдает — простота,

И стоит, смотря с вершины,

Рядом сосны поднялись,

А в прогалинах кувшины

Самоцветом налились.

Вот другая б испугалась,

А Катюшка не кричит,

Только в мыслях размечталась,

Что Данилу выручит.

Смотрит — там, внизу, меж сосен,

Кто-то вроде бы идёт.

Чуть коленку не разбила,

Отряхнулась и встаёт:

«Видно, чудится мне стало.

Надо бы домой идти», —

И пошла, как ни бывало,

Дотемна, ища пути.

Вышла там, где соглядатай

Путь-дорогу преградил

И спросил мужик лохматый

Из последних своих сил:

— Ты откуда здесь такая?

— Шла Данилу повидать. —

На Змеиной горке духи

Пробудились вновь в борьбе.

По покойнику страдает,

Как бы что не подожгла!

По ночам туда блуждает,

Вроде как с ума сошла».

Братья-сёстры прослыхали,

И давай песочить Катю,

А как деньги увидали,

Вспомнили родного батю:

— Эти денежки откуда?

Даже лучшим мастерам

Невозможно взять, покуда

Не научишься делам.

— Так счастливый случай вышел.

Ну, о чём тут говорить?

Жаль, Данила вас не слышал,

Он мне камушки дарит.

— Впрямь рехнулась наша девка!

Может, приказчику сказать? —

Не проспать бы ротозею,

Там, глядишь, и повезёт.

Проводив родных, Катюша

В избе двери заперла.

Никого теперь не слыша,

Распилку камня начала.

Поглядеть скорей охота,

Как получится узор.

«Не берёт её сон давний,

Вдруг уморится к утру?»

Отпилила Катя доску,

Там узорчик, вот какой!

Будто кто-то к отголоску

Весточку прислал домой.

Птица с дерева упала,

Крылья мощные раскрыв,

А сестра, что наблюдала,

Всех поднять уж норовит.

Братья следом побежали,

Скоро близится рассвет.

Быстро весь народ собрали,

И за Катей ходят вслед.

Катя «хвост» не замечает,

Пробежала Гумешки.

Вот Змеёвку различает,

Обогнула бугорки.

Раз, и нету нашей Кати:

— Куда делась-то она?

— Ох, исчезла-то некстати,

Только что близка была.

Бегает народ, хлопочет,

Кто на горку, кто вокруг.

Отыскать Татьяну хочет,

Нет её, и тихо вдруг:

— Видно, в гору я попала. —

Смотрит Катя, а вокруг

Трава каменною стала:

— Отзовись, Данила, друг!

А в ответ с деревьев гулко

Эхо мощное летит:

— Нет его, — из закоулка

Вмиг доносится, вторит.

Тут Хозяйка показалась:

— Ты зачем в мой лес зашла,

Аль за камушком забралась?

Забирай всё, что нашла.

— Мертвого не надо камня,

Ты Данилу подавай!

Забрала моёго парня,

Жениха мне отдавай!

— Ох, ты дерзкая девчонка,

Мне на горло наступать? —

Громыхает голос звонко,

С такой сложно воевать. —

Ты что, дура-девка? Знаешь,

С кем сейчас ты говоришь?

— Ты меня не напугаешь,

Где же совесть? Что творишь?

Хоть причудливо всё здесь,

Он на волю тянется.

Посылает парень весть,

Что здесь только мается.

— Что ж, послушаем Данилу, —

Ей Хозяйка говорит,

И рукой раздвинув жилу,

Вмиг вокруг всё оживит.

Было тёмненько в лесочке,

Сразу стало вдруг светло.

Заискрились на цветочке

Пчёлки, будто волшебство.

Змейки золотом объяты,

Ползут к соснам вековым,

Освещают путь крылатым

Пчёлкам с камня, но живым.

По зелёненькой лужайке

Парень к ним идёт, спешит.

Прямиком идёт к Хозяйке,

Подошёл, стоит, молчит.

— Что ж, Данила, выбирай-ка:

С кем пойдёшь и как нам быть?

— Извини меня, Хозяйка,

Не могу её забыть.

Тут Хозяйка улыбнулась

И Катюше говорит:

— Видно, совесть мне вернулась,

Забирай, коль так велит.

За отвагу и за твёрдость

Вас сейчас я награжу,

Свою редкую способность

Вам в награду отдаю.

А про эту вот поляну

Вы забудьте на века,

Не болтайте даже спьяну:

— Обучался, мол, слегка. —

Поклонилась тут Катюша:

— Ты прости нас, коль не так.

Что ж, пошли домой, Данюша,

И потешим там зевак.

Пошли по лесу — темненько,

Под ногами неровно.

Вскоре стало вновь светленько,

Огляделись — вот оно…

Серый рудник на Гумешках,

А людей и не видать.

Камни крупные в тележках

Развалились — не поднять.

Так добрались и до дома,

Да хозяйством занялись.

Да к хозяевам с поклоном

Обсудить всё собрались.

Как искали, аль плутали,

Никого как не нашли,

Трубка медленно дымила,

Обдавая всех дымом:

— Знать, живой, лишь зря брехали, —

Так сидят они, бубня:

— Что с ним будет — крепче стали, —

Рассуждает вся родня.

Покрестились вновь, с опаской:

— Где ж Данила долго был?

Тот ответил без прикраски:

— В Колывань пешком ходил.

Вот прослышал, мастер славный,

Там живёт и при делах.

Случай, в общем-то, забавный,

Получился впопыхах.

Катя знала — Дед был против,

Я решил тайком смотаться.

Спьяну чашу размолотив,

Что впустую отпираться? —

Те на Катю: «Что молчала?»

Ну а Катя им в отместку:

— Чья б корова-то мычала,

Больно слушали невестку?

Говорила — жив Данила,

А вы что? Мне женихов.

Испеклась, готова чирла,

Налетай, кто есть готов. —

Те на лавки дружно сели,

Позабыли обо всём.

Тот орёт — Данил в молчанку:

«Ладно хоть ты сам пришёл».

И сменив свой гнев на милость,

Рад, что мастера нашёл.

Стала Катечка пузатей,

Уж пора детей рожать.

А Данила — горный мастер,

Так с тех пор его зовут,

Стал первейшим в этой касте,

Супротив него не прут.

Хрупкая веточка

Мать не раз так тосковала:

— Хоть бы мне одну девчонку!

А отца лишь забавляло:

— Ну, а мне бы хоть мальчонку!

Среди всех ребят здоровых

Лишь Митяю не везло,

В играх шумных и дворовых

Горбик вырос как назло.

Бабки правили, понятно,

Да что толку-то, не вышло,

Хоть и было неприятно,

А тянули, словно дышло.

Вот другие бы ребята

Озлобились от хворобы,

А у Мити душа свята,

Да и нету в сердце злобы.

Третьим рос в семье ребёнком,

А на выдумки он мастер.

Был смышлёным пацанёнком,

Среди всех один в контрасте.

Даже старшие басили:

— Что ты думаешь, Митяй?

Ну, а младшие просили:

— Ладно ль, нет? Скажи, решай.

Так уж вышло, что Митюльки

От отца одно далось:

Коль грязнилась на мальчишках,

Постирает — и опрятна.

На зиму — пимы и шубки.

Летом босиком походят,

Кто-то скажет: «Эка малость!»

Но на нём они блистали.

А старшие без обиды

На него всегда смотрели,

Ну а младшие пожитки

Только ждали и сопели:

«Не пора ли, мам, Митюшке

Делать новые сапожки?

Ишь, ни разу не подрались,

И дружны, ну как котята!»

А причина вся в Митюшке,

Он средь них, как огонёчек.

«Пусть им детство будет мило,

С малахита пыль — излишек».

Школы не было в то время,

И решили вновь к сестрице

Отправлять младое племя

На ученье к мастерице.

Для одних ученье — мука,

И учились как-нибудь,

А Митяю та наука

Легко шла, за пять минут.

Мастерица аж сказала:

«Не было ещё такого!

Я сама наспех читала,

Но отстала от малого».

Тут Данила с Катериной

Погордились своим сыном

И, дорогой в город длинной,

Вмиг пошли по магазинам.

Завели сапожки Мите,

Лучший мастер сам чекрыжил.

Видно, деньги на исходе

Пропикнул в столице той.

Да приказчик вороватый —

За ним нужен глаз да глаз.

С виду грозен, хитроватый,

Только глупость напоказ.

Коль с умом распорядиться,

Можно прибыли иметь,

Но приказчику возиться

Не хотелось даже впредь,

И поэтому ни валко

Шли у барина дела.

Три мальчишки, чуть не в пляске,

В сапожонках, якобы:

— Чьи такие? — Машет ручкой, —

Ну-ка, ближе подойди! —

А Митяй всех братьев кучкой

Вмиг собрал, чтобы идти.

— Чьи? — хрипит опять же барин.

— Камнереза сыновья. —

— Ох, что делают пичуги?! —

На мальчишек он кричит:

— Это что?! — И палкой тычет,

Но Митюнька не поймёт,

А средь младших каждый хнычет,

Разбежались: взад, вперёд.

— То земля. — И оробевший,

Митя замер, как тростник.

В ответ голос прохрипевший:

— Возражать мне? Озорник!

Здесь Данила сам из избы

Выбежал и не поймёт,

Ну, а барину-то лишь бы

Поорать: «Пошёл вперёд!»

И умчался восвояси,

Разозлившись, накричав,

Наорёт, а что случилось —

Ну, не помнит наш чудак.

Вот Данила с Катериной

Тоже думали — пройдёт,

И приказчику — да в рыло:

— Ты куда глядел, варнак?

Я себе купить сапожки

Не могу, ну как же так?

Крепостные ребятёшки

В сапогах дразнят собак!

А приказчик объясняет:

— Вашей милостью дано,

И оброк он исполняет,

До полушки взыскано.

— Ты не думай, гляди в оба,

Вон у них что завелось! —

Гложет барина та злоба,

И поднять оброк пришлось.

А потом призвал Данилу,

Объяснил ему вот так:

— Ты, Данила, вошёл в силу,

И оброк-то твой пустяк,

Раза в три бы надо больше.

— Мне такое не поднять,

Денег без того нехватка,

Выжать смог лишь ставки две.

Раза в два оброк подняли,

Сколь Данила ни просил:

Детям-то ещё чреватей,

Им работать в ранний срок.

Вот теперь не до учёбы,

Надо взрослым помогать,

Малахита пыль захлёбом

С малолетства получать.

А Митюню куда ставить?

Тот себя во всём винит,

Вар присадочный тот травит,

Малахит беду таит.

Может, полер приготовить,

Водку с оловом смешать?

Там парами так накроет,

Нечем будет и дышать.

На щебёнку? На дробильню?

Глазки может потерять,

И решили на гранильню

Митю в фабрику отдать.

В родне Кати был гранильщик,

В общем, мастер неплохой,

Хоть и знатный был он пильщик,

Но доволен мелюзгой:

«Глазок хваткий, пальцы гибки,

И смышлёный, не юлит.

Раз покажешь — без ошибки

За тобой всё повторит.

Надо вашего парнишку

В город будет направлять.

Работёнка в точь для парня,

В самый раз, что говорить.

Здесь смородина, малина,

Виноград и прочее есть.

Всё из камня, как картина,

Только вот нельзя поесть.

Вон сморода из агата,

С малахита лепесток,

Посредине из офата

Блещет жёлтенький цветок.

Каждой ягодке — свой камень,

Одним словом, подойдёт.

Это всё усвоил парень,

И ученье в лад идёт.

Мастер был ещё добрей:

«В пору мне сей ученик.

Только не стремись скорей

Показать такой цветник.

Как бы руки за такое

Не отбили бы навек,

Отыскал свой путь, предвидя,

Подгоняемый нуждой.

По заказам не скучает,

Ишь, вон дел невпроворот.

Лавка прибыль получает,

Он изделия даёт,

И подумал тут Митюха:

«А пойду-ка я домой,

Раз закончилась наука.

Здесь же близко, по прямой.

Коль мою работа надо,

Так меня и там найдут»,

Похвалился он издельем,

Мастерскую обошёл.

Здесь уж цела мастерская,

Старшие братья на станках,

Младших тоже привлекая

На шлифовке и бликах.

Вроде бьются, все в работе,

Но уходит всё в оброк.

Батя, как старик, в заботе,

Братья кашляют чуток.

Долгожданная девчушка

У Катюши родилась.

Ручки тянет годовушка,

Мать кормлением занялась.

Улыбается малышка,

А у старших счастья нет.

У окна верстак с лучинкой

Стал вначале собирать.

Сам же думает, где камень

Подходящий отыскать.

Видно, девичья ладошка,

Да с кольцом и так мягка.

Ставит прямо на станочек

Большой камень — змеевик,

А к нему ещё комочек:

Шлак из плавки — соковик.

Парень быстро шмыг к окошку,

Никого, и тишина,

Будто кто-то понарошку

Надсмехается сполна.

Стал смекать, какие лучше

Ягодки создать из них.

Показалось вдруг Митюше,

Что репейный лист возник,

А на нём три ветки словно

Расположились все в ряд,

С ягодками, безусловно,

Привлекающими взгляд.

Тут Митюха не сдержался,

Враз на улицу бегом,

Положил их на ладошку,

Пальцем водит, теребит.

От крыжовника вот ветку —

Митя тут же и узнал,

А от вишенки розетку

Сразу он не распознал.

Крутит вишенки большие,

Ишь, любуется, видать.

У крыжовника другие,

И решил он их создать.

Как подумал — чья-то ручка

Вновь на плечико легла:

Значит, хочет молодайка

Знаний дать для ремесла.

Взялся Митя за работу,

Со смекалкой приступил.

Превзошёл саму природу —

Как живой крыжовник был!

Стебелёчек весь в колючках,

Зёрна в ягодках видны.

Вон листочек в закорючках,

А на них жучки чудны.

Удивились все родные

И друзья, кто были тут:

«Камни вроде-то простые,

А в поделочки идут!»

Митя ягод много сладил,

Купцы брали наперёд,

Он и с вишенкой наладил,

А ту первую берёг.

Посыкался дать девчонке,

Да сомнение брало:

Молодой, в глазах с искринкой,

И в работе славился.

Вот девчата мимо бродят,

Нет-нет-нет да подойдут.

Ну, а если что попросят —

То цветок и так дадут.

Не скупой Митяй был сердцем,

И семье вон помогал.

Очень знатные же сваты,

Раз подарки он даёт.

Полевской приказчик вздумал

Подслужиться в этот раз.

«Цветок Митькин» красть удумал,

Охлесту даёт наказ:

— Если отдавать не хочет,

Отбери-ка силой сам. —

Тот набросился, как кочет,

И забрал тот талисман.

Вмиг в коробочку — и к барам:

— Вот примите, господа,

Лоб стал мокрым от испарин,

Видно, штучка удалась:

— Да такое украшенье

Императорше под стать.

Вызывая восхищенье,

Будет дочка в нём блистать.

Из каких камней изделье?

Сколько стоят камушки?

А приказчик вмиг осёкся:

— То не я. Дал Митька маху.

Барин, знай, хрипит с натуги:

— Тащи мастера сюда!

Притащили Митьку слуги.

— Как ты смел? — кричит. — Балда!

Митька-то понять не может,

Как дошло, так говорит:

— То приказчик, злоба гложет,

Силой взял, а нас чернит.

Только с барином не спорят:

— Я тебе вот покажу… —

А другие ему вторят:

— Накажу, да накажу.

Бросил барин брошку на пол,

Веточку давай топтать.

Барин на пол сел вповалку,

Хорошо, видать, огрёб.

Вдруг всё замерло, застыло,

Слуги брёвнами стоят.

Закружилась, как позёмка,

И куда-то повела.

Как тут барин ни старался,

Митю так и не нашли.

То ж исчезла, словно кошка,

Не нашли и средь двора.

Поползли, конечно, слухи,

Что хозяйка их взяла.

Марков камень

Кто-то думает, по Марку

Турчанинову назвали.

Эти слухи все насмарку —

С именем другим связали:

— Тайны нету тут, однако, —

Старый дед мне рассказал. —

Помню лет так двести с гаком… —

Он нисколько не соврал.

Жила как-то на заводе

Колтовчиха — барыня,

С мужем старым, хоть в разводе,

Та ещё боярыня.

Шла молва по всей округе,

Хоть и мал наш городок:

Колтовчиху помнят слуги,

Знать, оставила следок.

Вот недаром говорится,

Коль бабёнка вдруг взгульнёт:

«В Колтовчиху превратится», —

Тем ославят наперёд.

Ох, жадна до мужиков,

Господишек и людишек.

Скучно, видно, средь дворцов,

Не хватает ей интрижек.

Подбирала кучеров

Да побаще, поскладнее.

Или пропадёшь безвестно

У Хозяйки горы той.

Та навек к себе заманит,

Будешь под землёю жить.

Быстро разум одурманит,

И забудешь, как любить.

Редко кто оттель вернулся,

Пропадали навсегда.

Дед тихонько обернулся:

— Показалось, как всегда. —

Закрутил он самокрутку,

Табачку набил чуток,

Помолчал ещё минутку

И опять открыл роток:

— Как-то раз на праздник святой,

На Петрово-Павлов день,

Собрался народ завзятый,

Те, кому гулять не лень.

Там на горке, у плотины,

Ребятишки бой начнут.

Затрещат потом хребтины,

Мужики уж в бой пойдут.

Лучше не было забавы,

Чтоб силёнку показать.

На миру такие нравы —

Будут люди уважать.

Честный бой — стена на стенку:

«Развернись, моё плечо!»

Здесь дают свою оценку,

Кто ударит горячо.

Вот и барам тоже лестно,

Видно, на руку всё шло.

Знать, то было интересно,

Раз сюда их занесло:

Посмотреть на удаль местных,

На удачливых борцов,

Худощавые собою,

Но силёнкой — хоть куда!

Целый день кайлом помашешь,

Да руду наверх тащи.

Тут без силы сразу ляжешь,

Мощные нужны хрящи.

Четверть века под горой

Согнулся, ссутулился,

Жил Онисим, наш герой,

Лишь от солнца щурился.

Страшен с виду: руки вниз,

Как клешни, болтаются.

Молот бьется на пределе

На болванках отлитых.

Вот за это, люд фабричный,

За стальную свою стать,

Одним словом просто «кричный»

Так и стали называть.

Был на кричном, в подмастерьях,

Один парень молодой.

Марком звали, по поверьям,

Меж собой — Береговой.

Высок, ловок, чистый взгляд,

Ну, а силушкой — с медведя.

Уж который год подряд

Круг уносит, не замедля.

Обижаются с горы,

Что крична большину рвёт.

Тут Онисим из норы

На кричну борьбу идёт.

Как котят всех разбросал,

Кто ж с ним управится?

— Незачёт, — мужик орал, —

Кто ж со зверем справится?

А гора в ответ орёт:

— Страшно, жженопятики?

Надо спору завершиться,

Кто кого смогёт сломать?

Отвечает Марко скромно:

— Я б не вышел, сам просил.

Попытаем счастья, помня:

Будем биться, что есть сил.

И пошла борьба игриво,

Как и принято в замок.

Ноги в землю без отрыва,

Раз — подсечка и бросок.

Марко вроде побойчее,

А Онисим постарей.

Удивились даже деды,

Статус кричной подтверждён.

А гора шумит с натуги:

— Вы неправильно дрались!

Но напрасны их потуги,

Всё ж без драки обошлись.

Стоит стенка против стенки,

Летит крепкое словцо.

Закипает страсть, как пенки,

Брызжа прямо на лицо.

Всех Онисим успокоил:

— Что впустую тут гаметь?

Старый я, и то усвоил:

Марк сильней, ну как медведь.

Честно бились и без фальши,

Тем закончим этот бой.

Всем борцам, согласно форы,

По подарочку нашлось.

Кому пояс, кому шапку,

Ну а Марку — так кафтан.

В хороводе, для почёта,

С жинкой плавненько б проплыл.

Только год как поженились,

И бабёнка весела.

Видно было, что любились,

А других лишь злость брала:

— Ты, Татьяна, не теряйся,

Я сейчас же ворочусь.

Не удобно отказаться,

Пару чарок — и вернусь.

Не успели и по чарке

Выпить крепкого вина,

Заказать мяска кухарке,

Как прислали пацана.

Тот в дверях чуть растерялся,

Взглядом ищет в полутьме.

Светлый лучик выделялся

На засаленном столе.

И кричит мальчишка звонко:

— Марка барыня зовёт!

Калтовчиха так спокойно

Марку рубль свой подаёт:

— На-ка, молодец, — щебечет, —

Жалую из барских рук.

А из глаз-то искры мечет,

Без стыда глядит вокруг:

— Покажи-ка руку, парень,

Не стесняйся, заголи. —

Словно снится сон кошмарный,

Его щупают — смотри.

Будто бы на лошадь смотрят,

Обступили всей гурьбой.

Над Татьяной злые жёнки

Насмехаются в толпе:

— Твоего-то Колтовчиха

В жеребцы к себе взяла.

Так завыла, причитая,

Будто быть уже беде.

Тут же барыня спросила:

— Кто завыл? О чём ревёшь?

Та ей в ноги, загнусила:

— Марка в конные берёшь?

Не губи семью, хозяйка,

Марка, мужа, пожалей,

Первый год я, молодайка.

— Распустила здесь соплей!

Мне на конный молодые

Нужны дюжи кучера,

Вот такие же стальные,

Как твой Марк, из серебра.

Он, гляжу, с тобой не сладит,

Распустилась язычком.

Что ж, придётся вам подгадить,

Завтра в горничные шлём.

Вон как щёки-то наела,

Мои живо отобьют! —

Смотрит словно на скотинку:

— Научу престиж блюсти!

Стыдно Марку пред народом,

Будто выставили враз

На показ, да коноводом,

Ну и двинул жёнке в глаз:

— Ой, убили! Ой, убили! —

Завизжали все кругом.

Уж забыли, что учили

Таньку брякнуть языком.

Колтовчиха на бабёнок:

— Что за нежность поперёк?

В общем, парень вмиг взорвался,

Он уж больше не стерпел.

Сгрёб вмиг барыню в охапку,

Да и шмякнул об землю,

— Живым брать! — А дело плохо:

Стражник с шашкою бежит.

Ну а Марко напоследок

В рожу барыне ногой.

Раскидал всех, как наседок,

Таньку в руки — и домой.

Господам же не под силу

С Марком справиться самим.

За пожарными Гаврилу

Вмиг отправили: «Горим!»

Те, конечно, прибежали,

Ну, а им наперерез,

Из кабака народ собрали,

И Онисим первый здесь:

«Раздроблю, кто на Маркушку

Пальцем хоть пошевельнёт!»

Господа, попав в ловушку,

Кто куда. Один стрельнёт

И попал — собачье рыло,

В само сердце угодил.

В груди у Онисима заныло,

Он упал совсем без сил.

Слышь, гора ведь не сломила,

А от пульки сразу лёг.

Вот же вражеская сила!

И никто не уберёг.

А народ остервенился,

Бёг за тем, кто стал стрелять.

Тот с испугу окрестился,

Прыг на лошадь — и бежать.

Колтовчиха с господами

Тоже мчатся напрямки.

Хоть владели здесь годами,

Но боялись всё ж таки.

Не любил народ пожарных,

Первых прихвостней господ.

Надавав угроз кошмарных,

Их побил слегка народ.

Через день солдат пригнали,

Суд-расправа началась.

Где был Марко, не сказали,

Хоть пороли и не раз.

Марка беглым объявили,

Ну а он на даче жил.

Там избушку сколотили,

В общем, сильно не тужил.

Как облава — Марку скажут,

Тот подальше отойдёт.

Как уйдут, ему подскажут,

Он назад вмиг перейдёт.

Три зимы так Марко выжил,

Колтовчиху поджидал.

Всё вокруг ходил, мурыжил,

Так её и не сыскал.

Колтовчиха с перепугу

Никуда теперь ногой:

И ни в лес, и ни по лугу, —

Всему страх теперь виной.

Бранит всех: «Неверны, дескать,

Беглых прячете в лесах.

Им же хочется поесть-то,

Что там носят в туесах?»

В общем, всех подозревала,

Кто с котомкой в лес идёт,

А народу смешно стало:

«Скоро так с ума сойдёт».

Марк с Татьяной вместе вскоре

Ушли в вольную Сибирь.

Скарб собрали быстро, споро,

И исчез наш богатырь.

Колтовчихе всё ж сказали,

Но не верит и словам:

«Не заманите вы, твари!»

И убралась к Покровам.

Перебралась в град-столицу,

В старо-царское село.

С императором блудницу

Кто-то видел заодно.

Родила там Соломирских

Двух прекрасных сыновей,

Но боялась сил сибирских,

Что на речке Енисей.

Синюшкин колодец

От отца — уменье, плечи,

От дедка — одна телега,

От мамаши — остры речи,

А от бабки — просто веко.

Вот об этом-то лукошке

И пойдёт у нас рассказ:

О Синюшкиной ладошке,

Что щедра порой для вас.

Бабка, смерть свою предвидя,

По дорожке тихо шла,

И, лишь пёрышко увидя,

Враз с собою его брала.

Собирала на подушку

Внуку милому лежать.

Между делом, да втихушку,

Чтобы мягче было спать.

Не успела — пришло время,

И пора уж умирать.

Тяжело земное бремя,

Вот и внука надо звать:

— Погляди, Ильюша, сколько

Накопила я пера.

Как поженишься ты только,

Будет много там добра.

Коль жена тебе подушку

С вечерочка принесёт,

И в общении деликатным —

Жизнь и будет веселей.

Думок коль худых не станешь

В голове своей держать,

Ладно будет, и помянешь —

Будешь бабку вспоминать.

Ну а если, хоть убейся,

Думки серые, худы,

То хоть в пень башкой убейся —

Бесполезно, жди беды.

— Что за думки-то худые

И про что ты говоришь?

— То, Илюша, не простые,

С них такого натворишь.

Я про деньги, про богатство,

Хуже нету маеты.

От мыслей таких — злорадство

Да и много суеты.

— Ну а как же про земное

Мне богатство понимать?

Говорят, что дармовое,

Только как его сыскать?

— Это дело ненадежно,

Что негаданно придет,

Поступай с ним осторожно,

А то так же и уйдет.

Из дарёного богатства,

Говорят, одно чисто:

Коль Синюшка, без злорадства,

Сама в руки даст его.

Красной девкой обернется,

Да из рук своих подаст,

Потянулась рука к шапке,

А под глазками мокро.

Время быстро пролетело,

Вскоре бабка умерла.

Тут орава налетела

Из соседнего села —

Похоронные душонки,

Чтоб покойницу обмыть,

Подобрав свои ручонки,

Мчатся, вида не тая.

Здесь упросят, там утащат,

Подглядят и утаят,

А потом глаза таращат,

Когда тихо надурят.

Возвратился наш Илюша,

Ну а в доме — пустота.

Унесли всё бабки, руша,

Нету даже плетюха.

Три лишь пёрышка остались,

Разноцветные — чудно.

Вместе ниточкой связал их,

Вдел на шапку заодно:

«Тут им самое и место.

Буду шапку как снимать,

И на прииск поспешил,

Надев шапку с зипуном.

Места здешние глухие,

Знал их вдоль и поперёк,

Закружился по кусточкам

И совсем отчаялся.

Вскоре вышел на лужочек,

По краям лишь взгорочки.

Небольшой там был лесочек,

Только сосны-ёлочки.

Посреди, на той поляне,

Лишь водица плещется,

И окошко средь бурьяна

Вроде не мерещится.

А вода чиста, как будто,

Тенёткой синей стелется.

Паучок в средине люто

На Илью прицелился.

Отмахнув рукой тенётку,

Уж хотел напиться всласть,

Чуть не плюхнулся в серёдку,

В голове туман, напасть:

«Ишь, как будто утомило,

Отдохну-ка я часок».

Видно, бойкая бабёнка,

Стоит девка, руки в бок.

С малый пень её росточек,

Платье синее на ней,

Хоть стара, но голосочек

Звонкий, будто тот ручей.

Руки словно две лианы,

Хорошо, что без когтей,

Расчихался своим носом,

Будто бы от зелья.

Сразу стало как-то легче,

Прояснилось в голове.

Встал на ноги он покрепче,

Бабку видит в синеве.

Та от злобы вся трясётся,

Не дотянется никак,

По земле лишь волочится,

Словно змей, большой кулак.

Тут смекнул Илья быстренько:

«Бабка силой не возьмёт»,

Прочихался он маленько

И кривит с усмешкой рот:

— Что взяла меня, старушка?

Не тебе видать кусок. —

Плюнул на руки парнишка

И пошёл быстрей в лесок.

— Погоди! — кричит старушка,

Молодецки, звонко так. —

В другой раз придёшь, Илюшка,

Голову отдашь, чудак.

— Не приду к тебе я боле, —

Отвечает ей Илья. —

— Испугался? Беги доле.

Не ходи сюда зазря.

— Коли так, — смущён старушкой, —

Обязательно приду.

— Ты хвастун! — слегка помялась,

Илью только очерня. —

Бабке лишь скажи спасибо,

Что так ноги-то унёс.

Кто родился безобиден,

Тот попьёт того зелья.

— Эх, Илюша, пустомеля!

Тебе ли воду добывать?

Коль не боишься ты, не целя,

Подойти и можешь взять.

— Ладно, слушай, в воскресенье,

Лишь подует ветерок,

Я приду познать везенье

И испить воды глоток.

— Ветерок зачем, милейший?

— Видно будет, поглядим.

Скинь плевок с руки длиннейшей,

Не забудь помыть за ним.

— А тебе не всё равно ли,

Какой ручкой потяну

На дно колодца поневоле,

Или сам пойдёшь ко дну?

Хоть ты, вижу, и гораздый

На перья, ветер не пеняй.

«За старушечьей обложкой

Красна девица стоит.

Да такая молодая,

Краше в мире не найдёшь.

С места кто сживёт старушку,

Клад откроется очам.

Многие туда ходили

Поискать Синюшкин клад.

Лишь пустые приходили,

Кто и сгинул средь прохлад.

Только к вечеру Илюха

Возвратился на рудник.

А смотритель, гладя брюхо:

— Где так долго был, блудник?

Что за пёрышки чудные

Ты на шапку прицепил?

— Для меня они родные,

Вот, в наследство получил. —

Дружный хохот разразился:

— Вот наследство хоть куда! —

Лишь Илюха всё божился,

Не отдаст их никогда:

— Аж на прииск не сменяю,

Наговорены они.

Утром же, когда все встали,

Пёрышки и не нашлись.

Перерыл Илюха шмотки,

Прииск на ноги поднял:

Нету пёрышек, сиротки,

Всё пропало, не сыскал.

— Ты в уме ли, что ли, парень?

Сколько топчется здесь ног!

Пыль и грязь. Итог печален.

И на что тебе сей рок?

— Жалко памятку бабули.

— Ну, ты, парень, и даёшь!

Ветры с шапки перья сдули,

Память в сердце бережёшь.

— А и правда, там надёжней, —

Успокоился Илья,

Так, работник из залётных,

Похож рожей на свинью.

Одним словом, был воришка,

И заметочку имел:

От лопаты половина

Носа было — им сопел.

То старатель постарался,

Ладно, скользом лишь пришлось.

Двоерылке всё ж охота

Золотишка взять валом.

Всё смышлял хорошу «штучку»,

Коль та им вдруг попадёт,

А как отдых — в веселухе

Пляшет, да ещё с лихвой!

Но куда Кузьме тягаться,

Коль ни силы, ни старания?

Своровать или смотаться —

Вот и все его желания.

Как услышал Двоерылко,

Что сила пёрышкам дана,

И стащил их ночью пылко,

Кто докажет, чья вина?

У Кузьмы теперь забота —

За Илюхой наблюдать:

Как без перьев та работа

Будет двигаться опять?

А Илья не унывает,

Дело спорится легко,

Кто ж с такою длинной сладит?

А Илье то не впервой.

Спрятал ковшик наш Илюха,

Подходящих ждёт времён:

Наш Илья в субботу смело

На то место прибежал,

А смотритель-кочевряга

Не хотел сперва пускать:

— Ты куда бежишь, бродяга?

Перья ищешь, что ль, опять? —

Отпустил. Кузьма же к схрону

Побежал и ждёт Илью,

Чтоб узнать, в какую зону

Тот отправится с жердью.

Долго Кузьке ждать пришлось:

Вор собаку переждёт,

Время медленно тянулось,

Глядь, Илья один идёт.

Ковшик взял и рассуждает:

«Нету пёрышек, а жаль.

Ветер добрый, вон, крепчает,

Подгоняя синюю даль».

И пришлось Илье долгонько

По приметам путь держать,

Ветер скуксился легонько:

«Ну, пора добро искать».

Показался вдруг лужочек,

А на нём старушка та:

— Не струхнул, идёт дружочек,

Ишь припёрся, сирота! —

Голос у старушки звонок —

Вот вояка и пришёл,

И к всеобщему восторгу

Зачерпнул воды с верхом:

— Берегись, старуха злая,

Ненароком зашибу! —

А водица-то такая,

Что не льётся на губу.

А Синюшка лишь смеётся,

Своё личико хваля:

— Погляжу — а ковш всё гнётся —

Как напьёшься издаля?

Тяжело Илюхе стало,

Весь озлился и кричит:

— Пей сама, коль лужи мало! —

К бабке с ковшиком спешит.

Отодвинулась бабуля,

А Илья за ней идёт.

Та по кочкам ловко руля,

Перепрыгнула и ждёт.

Тут жердина преломилась,

И вода вся разлилась.

— Здесь бревно бы пригодилось! —

Бабка смехом залилась. —

Понадёжнее бы было.

Ну, меня ты рассмешил! —

— Ты мужик, смотрю, серьёзный, —

Помириться норовит. —

Ну, побаловал — и хватит,

Вижу, парень удалой.

Приходи, как ночь подкатит,

Освещённая луной.

Покажу тебе богатства,

Сколько сможешь, унесёшь, —

Так сказала без злорадства:

— Всё твоё, что увезёшь.

— Мне на то глядеть охота,

Как ты девицей стаёшь.

А Илюха, как в дурмане,

Лишь услышал шёпот вдруг:

— Если ты меня не сыщешь,

Но колодец всё ж нашёл,

Так скажи тихонько, слышишь:

«Без ковша сюда пришёл».

Двоерылко за кустами

Всё услышал, увидал.

Обгоняя пыль местами,

Он на прииск побежал.

Пять деньков прошло, не боле,

Но Илюха загрустил,

«Подожду, как станет ясный,

То пойду я за водой».

Вдруг на прииске тревога:

Двоерылки нет, исчез.

По лесам пошла подмога —

Поглотил воришку лес.

Сильно долго не искали.

От того убытка нет,

В путь далёкий и опасный,

И до места добрался.

Никого нет на лужочке:

— Без ковша сюда пришёл.

Глядь, и бабушка в платочке:

— Молодец, что сам дошёл.

Просим милости, давненько

Жду я гость мой дорогой!

Подходи, бери скоренько,

И иди к себе домой.

Подняла бабуля крышку

Над колодцем с синевой.

Тут Илья увидел вспышку

От водицы ключевой:

Драгоценные каменья,

Камни — чистый изумруд,

Золотые украшенья

Засияли вмиг вокруг.

— Что стоишь? Бери, коль хочешь.

— Столько мне не унести.

— Ты чего под нос бормочешь?

Можешь ближе подойти?

— Говорила мне Лукерья,

Что богатство то крепко,

Коль из рук твоих, с доверьем,

Будет дарено оно.

— Привередлик, ишь, нашёлся!

Да ему и поднеси!

Появилась вмиг девчонка

Ростом с гору — исполин,

А в руках у той девицы

Золотой поднос большой.

Драгоценные вещицы

Возвышаются горой:

— Молодец, прими в подарок! —

Тут Илюха говорит:

— Кто ж возьмёт такой приварок?

Вмиг раздавит, уморит.

— Не возьмёшь? — кричит старушка.

— Не возьму, — вторит Илья.

Из колодца столб водицы

В сине небо вдруг подняло.

Появилась вмиг девица

Ростом меньше, чем гора.

Из купеческих сестрица,

И поднос из серебра.

Вновь Илюха отказался:

— Разве можно столь поднять?

Вроде кто-то обещался

Из своих ручонок дать.

Тут старушка рассмеялась:

— Будь по-твоему, Илья,

Образ движется девчушки,

Что простой девчонкой стала.

В общем, среднего росточка,

Восемнадцать лет от роду,

Платье синее, с платочка

Синева легла на воду.

А пригожа та девчонка,

И сказать нельзя словами,

Глазки — звёздочкой, и звонко

Говорит, ведя бровями:

— На, прими-ка, друг милейший,

От меня к тебе с душой

Мой подарочек вкуснейший,

Хоть на вид совсем простой.

Вот лукошко твоей бабки,

Что Лукерья подарила,

Да и пёрышки из шапки,

Чем та внука одарила.

Ягод полное лукошко:

Земляника, княженика,

Здесь и жёлтая морошка,

Да и сладкая голубика.

Взял лукошко наш Илюха

И как вкопанный стоит.

От волненья сводит брюхо,

И девчонке говорит:

— Чья ты, девица такая,

Как Вас звать и величать?

— Бабка Синька я лесная,

И Синюшкой можно звать.

— Ну а пёрышки откуда?

— Двоерылко приходил

За богатством, и отсюда

Он в колодец угодил.

Утопил свои кошели,

А вот пёрышки всплыли.

Видно, знак подать хотели,

Что он жаден на рубли.

А Илья стоит, вздыхая,

Не сводя с девчонки взгляд:

— Эх, была бы ты живая,

Встретить я такую рад!

— Нагляделся? Поди, хватит? —

И в туман серой ушла,

А Илью тоска лохматит,

Будто в сердце сталь вошла.

Долго так стоял Илюха,

Пока снизился туман.

Дева виделась — Синюха,

То не дева, а обман.

Посвету назад вернулся,

Только в домик как зашёл,

Стало тяжко, покачнулся,

Всё рассыпалось на пол.

Самородки да каменья

Вместо ягод, что были.

Дом построил, не женился,

Об одном с тоской молил:

Не выходит та девчонка,

Мысли только лишь о ней.

Снится синяя юбчонка,

Голос — звонкий соловей.

Просыпаться неохота,

Опять маяться с тоски?

Повстречалась как-то хлопцу

Стайка девушек, что шла

По зелёненькой лужайке

Средь берёзок полевых,

Где вдогонку мчатся зайки

Среди девок удалых.

Полны ягодок лукошки

У девчушек на руках,

Следы свеженькой морошки

Отражались на губах.

На отшибе от подружек

Одна девушка идёт.

Платье синее без рюшек,

И платочек синий льнёт.

А пригожая какая!

Глазки звёздами искрят,

Разрумянена такая,

Губки алые горят.

Ну как будто бы Синюшка,

Только обувь выдаёт:

Усмехается мальчонке,

Зубки светят просто шик.

— Что-то я тебя не видел.

— Коль охота, погляди.

— Где живёшь? Я не обидел?

Путь-дорожку укажи.

Говорит: — Ступай всё прямо,

Ну а там — за поворот.

Пень большой, за ним же яма,

Разбегись и лбом вперёд,

А как искры с глаз польются,

Вот тогда и поглядим. —

Девки дружно все смеются,

Зубоскальничать бы им.

По девичьему обряду,

Так велось в те времена,

Серебряное копытце

И решил тогда старик

Взять к себе сиротку,

Чтобы мир не был безлик,

Да и жить в охотку.

Обратился он к соседу:

— Может, знаешь, у кого

Мне найти бы непоседу,

Чтобы взять домой его?

— Так на Глинке Потопаев

Отошёл от дел мирских.

В мастерскую у хозяев

Парней взяли как ткацких,

Ну а младшую девчонку,

Лет шести от роду ей,

Как паршиву собачонку

Не берёт никто, поверь.

— Несподручно мне с девчонкой,

Парень лучше, спору нет.

Сможет что своей ручонкой

Девка сделать в столько лет?

Я б мальчишку, знамо дело,

Обучил бы наперёд,

А вот женскому уделу

Как обучишь, что поймёт?

Долго думал Кокованя,

Знал Григория давно:

— А возьму, ведь не убудет,

Только как её позвать?

Плохо дело у сиротки:

Отдали девку Горюну,

У того голодны глотки,

Аж с десяток на кону.

Дом сгорел — отсюда кличка,

Новый строили толпой,

Да жена — невростеничка,

И детишки вразнобой.

А хозяйка попрекает

Сиротинушку куском,

Та мала, но понимает,

Тихо плачет за углом.

Как-то раз, на праздник святой,

Кокованя к ним пришёл,

Неуклюжий, бородатый,

Покрестился, как вошёл.

На полатях за печуркой,

В уголочке, в темноте,

Рядом с кошкой чернобуркой

Сидит девка в тесноте.

Кошка малая, худая,

Да ободранная вся,

Но мурлычет, как большая,

На всю избу голося:

— Мур, мур, мур… — ласкает уши

Мягкий, нежный голосок.

Не помогут и беруши,

Заглушая тот басок.

— Это что ли, подарёнка,

От Григория осталась?

— Она самая. Котёнка

Притащить домой пыталась.

Исцарапал он мальчишек,

Да ещё его корми!

— Ну-ка, милая Дарёнка,

Ты пойдёшь ко мне пожить?

А девчонка удивлённо:

— Деда, как же ты узнал,

Что Дарёнкой поимённо

Меня тятя называл?

— Я не думал, не гадал,

Само как-то вышло.

Вот нечаянно попал,

Как лошадка в дышло.

— Ты хоть кто? — опять девчонка.

— Зимой охочусь за козлом,

Летом золото речонка

Из песка даёт гуртом.

— Коль увидишь, то застрелишь?

— Нет. Охота посмотреть,

интересно, не поверишь,

Куда ножкой топнет впредь.

— А на что тебе всё это?

— Вот пойдёшь ко мне пожить,

Детский разум ненасытно

Хочет всё само понять.

Видит: старый-то весёлый,

Да и ласковый такой,

Вроде добрый, не тяжёлый,

С поседевшей бородой.

— Что ж, пойду, коль ты Мурёнку

Со мной вместе заберёшь.

— Да такую кошку, звонку,

Как не взять! Ну где найдёшь?

Будет вместо балалайки

Песни петь и танцевать. —

От такого у хозяйки

Радость вылилась опять.

Все Дарёнкины пожитки

Собрала да побыстрей:

— От девчонки лишь убытки,

Забирай, старик, скорей! —

Кошка тоже понимает,

В ногах трётся и мурчит:

А за ним Дарёнка с кошкой,

Да вприпрыжку, чехардой.

Дружно жили-поживали

Дед, Дарёнка да и кошка.

А Дарёнка, песнь горланя,

Прибиралась что есть сил.

Кошка Мурка на охоте

За мышами под полом,

Ну а вечером, в дремоте,

Собирались за столом.

Мастер был старик, на сказки

А Дарёнка: — Расскажи

Где ударит вожделённый,

Там и искорки в камне.

Раз ударит — капля станет,

Два удара — два огня,

А где ножкой топать станет,

Там и груда из камня.

Драгоценные, большие,

И блестят, ну как глаза.

Разноцветные такие,

И прозрачны, как слеза.

— Он большой? — вторит Дарёнка.

— Ну, не выше вот стола.

Ножки то́нки у козлёнка,

И большая голова.

— Ну а рожки-то какие?

— Рожки просто хоть куда:

По пять веток, расписные,

Золотистые всегда.

Ходит гордо муравою.

— А кого он ест тогда?

— Никого, одной травою

Он питается всегда.

— Ну а шёрстка-то какая? —

Слышит снова от дочурки.

— Зимой серая такая,

Летом как у нашей Мурки.

— Деда, он душной, однако? —

Кокованя рассердился:

За работой и за шуткой

В осень нынче перешло.

Кокованя в лес собрался

Поглядеть козлов своих,

Может, козлика большого

Встретим где-нибудь с тобой.

Кокованя объясняет:

— Сдалека не разглядишь.

Вот зимою дело станет,

Ты его тогда узришь.

Зимой козлики без рожек,

Лишь один не сбросит их,

У кого копытце с ножек

Серебром, не как у других.

И осталась Дарья дома,

Кокованя в лес ушёл,

Пятый день одна кулёма,

На шестой день дед пришёл:

— Ныне в Полдневской острожке

Полно стройненьких козлов.

Вот зимой пойду к сторожке

На охотничий отлов.

— Как в лесу зимой с ночёвкой?

— Балаганчик зимний есть,

С печкой тёплою, огнёвкой,

Можно выспаться, поесть.

— А Серебряное копытце

Тоже будет там, средь всех?

— Кто же знает о строптивце?

Если встретишь — жди успех.

— Ты возьми меня с собою,

В балагане посижу,

Может, козлик к нам с тобою

Сам придёт. Я погляжу.

— Что ты! Что ты! Статное ль дело

Зимой с девочкой в лесу?

Ты ж на лыжах-то умело

Не пройдёшь в лесном бору.

— Я на лыжах уж маленько

Научилась всё ж ходить,

И со мною веселенько,

Буду суп тебе варить.

— Не возьму, — отговорился,

А Дарёнке хочется.

Кокованя уж смирился:

— Свожу раз, расхочется.

Только чур, в лесу не плакать

И домой уж не проситься.

Там для куклы лоскуточек

И верёвка на подмогу:

— Вдруг Серебряное копытце

Попадётся. Будет встреча,

Тут верёвка пригодится,

Заарканю, не увеча. —

Гладя кошку на прощанье,

Ей Дарёнка говорит:

— Вот тебе моё заданье,

Лови мышек. — Та мурчит:

— Пр-равильно, хозяйка молвит, —

И лукаво смотрит в след.

— Дед козлёнка как изловит,

Так вернёмся, спору нет.

И пошёл дед Кокованя,

А соседи шепчут вслед:

Видят: Мурка вдоль отвода

Скачет быстро, как рысак.

Добежала вмиг до лесу

И забралась на сосну.

Пробирается их следом,

Да как будто не впервой.

Так и стали в балагане

Трое дружно поживать,

Веселее Коковане,

И Дарёнке с кошкой спать.

А козлов в лесу немало,

Кокованя каждый день

Приносил домой, бывало,

По козлёнку, коль не лень.

Шкурок много накопилось,

Да и мяса, что не встать.

В больших санках уместилось,

А лошадку где бы взять?

Как оставить здесь девчонку?

А Дарёнка говорит:

— На заводе хоть клячонку

Было б дело попросить.

— Ох, и умная Дарёнка!

Не спугнёшься ли одна?

— Домик крепкий, хоть волчонка

Не пропустит. Дверь справна,

И Мурёнка со мной рядом.

Я с ней вовсе не боюсь,

Легче стали ожиданья,

Глядь — в окошке далеко

Видит Дарья там лужочек.

Вдоль лесочка, вдалеке,

Быстро катится комочек,

Всё быстрее, налегке.

Как поближе подкатился,

Разглядела: там козёл.

Лунным светом озарился

Путь, которым он пришёл.

На головке — остры рожки,

По пять веток на виду,

А внизу — стройные ножки

В серебре напереду.

Шмыг Дарёнка из избушки,

Видит: нету никого.

А Дарёнка ждёт, бедняга:

«Вновь прискачет вожачок?»

Уж хотела спать ложиться,

Вдруг по крыше топоток.

«Не козёл ли тот резвится?

Ох, уж больно он прыток!»

Посмотреть охота сильно,

Хоть и страшно наперёд.

Дарья манит и лопочет:

— Ме-ка, ме-ка, ме-ме-ме…

А козёл-то улыбнулся,

Рожки — веток по пяти,

Тут же резко повернулся

И умчался, не найти.

В балаган зашла Дарёнка.

Видит: кошка на печи.

— Слушай, милая Мурёнка,

Был тут козлик из ночи.

Вот и рожки я видала,

И копытце серебром.

Как бьёт ножкой, не узнала,

Но увижу всё ж потом. —

А Мурёнка всё мурлычет:

— Пр-равду, пр-равду говоришь… —

Запечалилась Дарёнка,

Да и кошки где-то нет.

Тут Дарёнка испугалась,

Вышла кошку поискать.

По лужочку Мурка мчалась,

Чтобы с козликом играть.

Подбежит, а тот отскочит,

И опять копытцем бьёт.

Нашей Дарьюшке в заслугу —

Прыг на крышу! Ай-лю-ли!

Бьёт копытцем на настиле,

Камни в стороны летят.

Красны, зелёны застыли,

Да так ярко все блестят.

К той поре наш Кокованя

Возвернулся впопыхах,

Видит возле балагана:

Камни светятся впотьмах.

Наверху козёл топочет,

Камни сыплются с горы.

Вдруг Мурёнка как подскочит —

И к козлёнку на бугры!

Встала рядом с тем козлёнком,

Громко крикнула: «Мяу!»

Будто дымчатым Мурёнком

Вдруг исчезла на ветру.

А Серебряно копытце,

Стукнув ножкой чудовской,

— Дед, не надо всё в охапку,

Завтра утром бы доскрёб.

Только утром снег большущий

Одеялом всё накрыл.

Перебрали снег насущный —

Не нашли камней — всё скрыл.

И того, что Кокованя

В шапку зимнюю нагрёб,

Да такую кошку звонку

Всем охота взять к себе,

А Серебряного копытца

Больше не видал никто.

Раз потешил очевидца —

Ну и хватит запросто.

Огневушка-Поскакушка

А с ними был мальчишка,

Федюнькой звали все,

Старателя сынишка

Во всей своей красе.

Давно бы спать ложиться,

Да знатный разговор

Как дальше там сложится,

Узнать бы под вечор.

А дед Ефим — рассказчик,

Известно, хоть куда,

Он с детских лет — образчик

Нелёгкого труда.

Федюньке всё не спится.

Папаня лишь ворчит:

— Хорош, Тюньша, бодриться!

Ложись, уж солнце спит. —

Парнишечке охота

Дослушать до конца:

— Погодь, ну тять… — зевота

Лишь выдаёт мальца.

Закончил дед Ефимка

Рассказ свой не спеша,

От костерка лишь дымка

Стремилась вверх, шурша.

Вдруг пламя костровища

Взметнулось к ним вперёд,

В сарафане боевая,

Под платочком рученьки.

Оглядела всех глазочком,

Хочет зубки показать,

Как махнула вмиг платочком

И пошла вокруг плясать.

У старателей дух в пятки

От такого убежал,

Встали будто бы телятки,

Словно кто их напугал.

А девчонка в пляс по кругу

Набирает оборот,

Мужички-то с перепугу

Отползают от красот.

С каждым кругом подрастая,

В рост Федюньку догнала.

У сосны одной петляя,

Своей ножкой топнула.

Ярко зубками сверкнула:

«Вишь, под деревце плюю!» —

И платочком вмиг махнула,

Да как свистнет: «Фи-ть! Ти-фью!!»

Тут заухал старый филин,

Завопил, захохотал,

А девчонка средь прожилин

Вмиг исчезла — испугал.

Мужики ведут догадку:

Померещилось в глазах?

Потеряли, видно, хватку,

А в глазах-то виден страх.

Один Федька не спужался:

— Тять, а тять? А это кто? —

Но к отцу бочком прижался.

— Филин. Кто же, больше-то?

— Не про филина я, тятя!

Его знаю, не боюсь.

Кто та тётенька? — Не глядя

Парень молвил: — Я дивлюсь.

Тут старатели смекнули:

Не привиделось всё ж им,

Взгляды сразу повернули:

— Расскажи-ка, дед Ефим?

— Что тут скажешь? Тоже видел.

Думал, просто показалось,

Но такого не предвидел, —

Огневушка вмиг умчалась.

— Кто такая Огневушка?

Расскажи-ка нам, дедок.

— Огневушка-Поскакушка,

Где попляшет, будет толк.

Не сильно то золотишко,

Зато грудное, торчком.

Вроде редьки, слышь, парнишка,

Раз возьмёшь — не рой кругом.

Только вот забыл малёхо,

Где ту редьку-то искать?

То ль где выскочит дурёха,

То ль где спрячется, копать?

— Не беда, старик, изроем

Где костёр и где сосна,

А пока ночным покоем

Все поспим. Спокойна сна.

С этим спать легли мужчины,

А Федюнька не заснёт.

Слышит хохот он с вершины.

Вроде филин — не поймёт.

Утром поздненько проснулся,

Мужики уж на горе.

Потянулся, оглянулся,

Роют что-то на бугре.

Спорят возле тех сосёнок:

— Здесь она в землю ушла!

— Что ты, что ты! Вон опёнок…

— Точно, здесь она зашла!

— Что вы, дяденьки! Забыли? —

Вслух Федюнька говорит. —

А зачем там ямы рыли?

Здесь была она! — вторит.

— Пробудился? Пято место

Мы копаем просто так.

Кто-то хвастался, известно,

Ножкой топнет — там пятак.

— Это филин постарался,

Наше счастье он украл.

— Нет, не филин. — Дед чурался.

— Ясно, филин. Он кричал.

Спорят вовсе-то без толку,

Так старателям на смех:

«Старый, малый чешут холку,

Мы ж как дурни, тянем всех».

Посмеялись, пошутили,

И забыли обо всём,

Но вот клички получили,

Да обои же притом.

Деду что — «Златая редька»,

Без обиды был старик.

На других бросался Федька,

Коль услышит этот крик:

«Тюнька, Тюнька, Поскакушка!

Про девчонку расскажи!» —

Получалась заварушка,

Хоть домой путь не держи.

Да ещё отец женился,

Мачеха попалась та…

А Федюнька здесь прижился

С дедкой, прямо у плота.

Дед Ефим Федюньке сказы

Разные притом слагал:

Где мыть золото, наказы,

Иногда и в спор вступал.

Как-то раз, с Федюшкой спорят:

Дело было по утру —

Костерок дымком им вторит,

Отгоняя мошкару.

Глядь, в дыму том появилась,

Точно так же, как в тот раз,

В красном пламени резвилась,

Вышла девка напоказ.

Оглядела всё глазочком,

Зубками блеснула вновь

И пошла плясать кружочком,

Увеличивая бровь.

А как ростом в Федю стала,

Снова встала у сосны,

Топнув ножкой, вмиг пропала,

Только свист прогнал все сны.

И сейчас же злобный филин

Громко так захохотал,

Вдоль просёлочных извилин,

Среди сосен залетал.

— Видишь вот! Опять тот филин

Наше счастье унесёт.

Та сосна среди развилин.

— Да не та. Вон там растёт.

Всё сошлось, вот только место,

Где девчонка вниз ушла,

Оказалось, если честно,

Вновь пустое, вскольз прошла.

— Видно, снова неудача, —

Дед слегка заговорил,

Тут вдруг дым всех озадачил:

С балагана повалил.

Вмиг пожар весь потушили,

Всё в сохранности осталось.

Рукавицы две добыли —

На них метка увенчалась:

— Как следочки малых ножек,

Разметавшись на рисунке. —

Будто карта из дорожек,

Поскакушки знать задумки.

— Знак-то верный, прав Федюнька.

Завтра будем там копать.

Подготовь лопаты, Тюнька,

И пойдём-ка лучше спать.

А наутро ямки рыли,

Ничего так не нашли.

Может, что-то позабыли,

Козни филина дошли?

В понедельник все собрались:

— Редька редьку не нашёл. —

Мужики вовсю смеялись,

А старик домой ушёл:

— Ишь смеётся Поскакушка,

В другой раз и не пойду.

На смех подняла девчушка,

Всё равно же не найду.

— Дед, она не виновата,

Это филин очень злой.

А как танцует? До упада,

И вращается юлой.

— Пляшет ловко. Нам не жарко

И не холодно смотреть.

Только вот одна запарка:

Ноги стали чуть болеть.

В делах лето пролетело,

Подкатила вдруг зима,

И на приисках пустело —

Разошлись в свои дома.

А Федюньке-то несладко:

Дома мачеха гундит,

Всё обидеть хочет гадко,

Недовольная ворчит.

Да ещё беда случилась,

Покалечило отца,

Мачеха совсем взбесилась

На Федюньку, сорванца.

Не стерпел малец укоры:

— Я к Ефиму пойду жить.

— Так проваливай в просторы,

С Поскакушкой там кружить.

Одел Федя вновь пимишки,

Шубку, шапку нацепил.

Ветродуйку для мальчишки

Он покрепче закрутил.

А на улице парнишки

Принялись опять дразнить:

— Расскажи нам про делишки,

С Поскакушкой как же быть?

— Несмышлёныши такие! —

Им Федюнька говорит.

А ребята хоть бойкие,

Стыдно стало. Ишь, корит!

Уж по-доброму лопочут:

— Ты куда собрался вспять?

— К дед Ефиму. — Те хохочут:

— К златой Редьке прёшь опять?

— Кому Редька, а мне дедка.

— Далеко ведь. Не дойдёшь, —

Зубоскальничают едко, —

Вот замёрзнешь, пропадёшь, —

Но ребятам жалко стало,

И спросили, не дразня:

— Что, действительно летала

Поскакушка вкруг огня?

— И в огне видал порою,

И в дыму она была.

Рассказал бы вам, не скрою,

Не досуг пока, дела.

И пошёл пешком парнишка

По сугробам и лесам,

Косым бродом шёл мальчишка

К дальним Северским избам.

Ох, замёрз наш Феденюшка,

Но до деда дошагал.

Только в дверь глядь — Огневушка:

— Фи-ть! Ти-фью! — вновь испугал.

Оглянулся: на пустошках

Снежок беленький кружит.

Внутри девица в сапожках

Бойко пляшет и манит.

Он за ней, она лишь дальше

Отошла за бугорок.

Указав на путь ближайший,

Ниткой тянется клубок.

По серёдке мелколесья

Берёзка старая стоит,

А вокруг до поднебесья

Сосны встали будто щит.

Снегу около берёзки

Навалило, намело.

Слышны только отголоски:

«Фи-ть! Ти-фью!» — и всё прошло.

Наш Федюнька по ложбинке,

По заснеженным полям,

Пробирался к серединке

По нехоженым снегам.

Всё ж добрался до берёзки,

А клубочек вдруг исчез.

У Федюньки даже слёзки

Выпали, как бы, с небес.

Вдруг у самых ног мальчонка

Снег протаял до земли.

Посмотрел, а там девчонка

Платочком машет: «Ай-лю-ли!»,

И пошла плясать по кругу.

Ножкой встанет — там цветы.

Снег растаял, и по лугу

Травы зелёны, густы.

Так тепло Федюньке стало,

Поскакушка вширь берёт.

Вроде лето как настало,

И берёзонька цветёт.

Распустились вмиг серёжки,

И листочки вон шумят.

Поскакушки пляшут ножки,

Только пяточки дымят.

У Федюньки пот уж льётся,

Шубу хочет снять с плеча.

Поскакушка лишь смеётся:

— Не спеши ты сгоряча.

Как назад-то выбираться?

Ты тепло побереги.

— Завела — самой справляться.

— Ну а если не с руки?

Возьми лучше ту лопатку,

У берёзки что стоит,

Путь к достойному достатку

Вмиг укажет, пособит.

Посмотрел — и впрямь лопатка,

Обветшавший черенок

Весь расколот, сама шатка,

Взял её наш паренёк.

— Ты держи её покрепче,

Да из рук не выпускай.

Как махнёшь — и станет легче,

Да дорогу примечай.

Впредь лопата не попутчик,

Коль придёшь мне по весне,

Да смотри, чтоб не лазутчик

Был с тобою налегке.

— Я приду к тебе с Ефимом,

Как весна — так мы и тут.

Приходи и ты с почином,

Поплясать как позовут.

— Занята, а то б сплясала.

Ты другого поищи.

Дед Ефим притопчет мало,

Хоть немножко, для души.

— Чем так занята, девчушка?

— Зимой лето создаю,

Для таких, как ты, Федюшка.

Нелегко, а я дарю.

Сама тотчас засмеялась

И как свистнет: «Фи-ть! Ти-фью!».

Всё исчезло, вмиг умчалась,

В снегу Федька на краю.

Пусто стало на поляне,

Лишь берёзка голышом,

На верхушке, как в дурмане,

Сидит филин молчуном.

Башкой в стороны воротит,

На Федюшку не глядит,

Его как будто не заботит:

— Ишь, нахохлился, бандит!

А Федюнька в снег по горло

Провалился и стоит.

Руку черенком натёрло,

Фильке машет, не грозит.

За собой лопатка тянет,

Черенок тепло даёт,

Парень на ноги уж встанет,

За лопатою идёт.

А рукам тепло, и телу,

На душе так весело,

Приловчился парень к делу,

Метки ставит он быстро.

Как подумает, где надо,

А лопатка — тюк да тюк.

Две зарубочки для взгляда

Изготовлены, как крюк.

Привела лопатка к деду,

Уже затемно было.

Ждал давно дед непоседу,

Жить вдвоём-то весело.

Рассказал Федюнька случай,

А старик не верит сам:

— Ты меня, давай, не мучай,

Не поддамся я бесам.

— Посмотри вон там лопатку!

В сенях в спешке позабыл.

Дед взглянул: — Ну да, к достатку,

А дорогу не забыл?

На лопатке таракашки

Золотые, аж шесть штук.

Ишь, на ржавчине букашки

Прицепились все вокруг.

Сдал златых всех таракашек

Знамо тайному купцу,

Жили зиму без промашек,

Стало весело вдовцу.

А весной, пешком к берёзке,

По заметкам добрались.

Помогли-таки затёски,

Быстро россыпи нашлись.

Раз копнули — там песочек,

Хоть водой не промывай.

Золотинки в туесочек

Прям руками выбирай.

Не соврала Поскакушка,

Дед от радости сплясал:

Люди тут же налетели:

«Там есть золото, бери!», —

А потом, понятно, вышло:

Всех согнали с той земли.

Простота — ну как трёхлеток,

К ухищрениям не привык.

Аккуратненько стреножил

Свою долю из песка,

Лет с пяток в достатке прожил,

Только брала вот тоска.

Вспоминали Поскакушку:

— Показалась бы разок! —

Старинные слова

Аль; Иль — или.

Артуть-девка — подвижная, быстрая.

Балаган — временная жилая постройка в лесу или в поле.

Батожок — посох, дорожная палка.

Без прикрас — такой, какой есть.

Бирюлька — украшение.

Блазнить — казаться, мерещиться, чудиться.

Брыкаться — активно сопротивляться чему-либо.

Варнак — негодник, негодный человек.

Вахлак — неуклюжий, грубый, необразованный мужчина.

Веко — невысокая, круглая, лубочная коробка; лукошко.

Ветродуйку — валенок на Урале.

Вкусил — понял.

Гаркнул — громко крикнул.

Гож — годен.

Горюн — тот, кто горюет, бедует; горемыка, бедняга.

Доле — долго; дольше

Душной — сильно пахнущий, с резким запахом.

Забедно — обидно.

Замшелой — покрывшийся плесенью, мхом.

Запончик — фартук.

Зарукавье — браслет.

Затворки — засов, задвижку у окон и дверей.

Звосияла; засияла — ослепительно сверкнула.

Зипун — (полукафтан) вид верхней одежды у крестьян.

Зряшну — ненужную, напрасную.

Изроблен — измотанный, изработанный.

Истома — чувство приятной расслабленности.

Кабацкая затычка — пьяница.

Каёлка — инструмент для добычи руды.

Королёк — самородная медь кристаллами.

Корольковой — самородная медь с кристаллами.

Кулёма — неумелый человек, маленький ребёнок.

Лазорёвка — камень лазурного цвета (лазурит).

Лайда — заболоченный луг на прибрежных равнинах.

Лобануть — ударить.

Хрястнули — разломить, расколоть, ударить.

Малахай — просторная, мешковатая одежда, не по размеру.

Малахитница — Хозяйка Медной горы.

Мзда — плата, вознаграждение.

Мурава — молодая, сочная, ярко-зелёная трава.

Наголовник — женское украшение на голову.

Наигрыш — хитрить, фальшивить.

Напарен — душны день.

Не вихляйся — не увиливай.

Ни валко — так себе; ни хорошо, ни плохо.

Обуточки — род кожаной обуви, ботиночки.

Онучи — тряпка на ногу вместо чулок под сапоги и лапти.

Охлест — человек грязной репутации, обидчик, бесстыжий.

Папора — папоротник

Петух — пьяница.

Пимы — валенки.

Плетешок — элемент узора на камне.

Плетюх — большую корзину, сплетённую из прутьев.

Погляд — на первый взгляд.

Подслужиться — постараться угодить кому-либо.

Посля — после.

Посыкался — задумал, захотел.

Полушка — медная монета достоинством в четверть копейки.

Похать — ругать.

Прикраски — преувеличение, вымысел.

Пропикнул — прокутил, растратил.

Протча — другое, прочее.

Пустоплесье — пустое, открытое место.

Рассорка — раздор, ссора, несогласие

Селянин — крестьянин.

Сие — это.

Скуксился — прийти в унылое, мрачное настроение.

Спужавшись — испугаться.

Страсть парун — невыносимая жара после дождя.

Судачить — заниматься пересудами, сплетничать.

Сурьмяная — серебристая или чёрная звёздочка.

Тенётка — в просторечии паутина.

Угрузнешь — Застрять, завязнуть в снегу.

Хрястнули — разломить, расколоть, ударить.

Чирла — яичница-глазунья.

Штучку — самородок.

Щегарь — заведующий рудниковыми работами.