И тут я осознал, что тело буквально разваливается от боли. Хуже всего было с руками: ободранные ладони саднили нещадно. Болели стертые ступни, ныли ноги и плечи. Болела даже задница. Я и не думал, что там столько мышц, участвующих в борьбе за жизнь.
У нее опять сделалось очень странное выражение лица: так смотрит кошка, которую вдруг схватили на руки, и она не может понять, нравится ей это или нет.
Развлечения, капризы, любые веселые чудачества настолько не вязались с ее характером, что я поневоле задумался: а была ли она вообще ребенком? Или, может, самозародилась на республиканском военном складе и вышла оттуда, завернутая в знамя?
– Я заметила, – сказала она, – что люди, пережившие большое потрясение, часто оказываются «заперты» в этом отрезке своего прошлого. И вечно пытаются исправить то, что уже нельзя.
В человеческой одежде, с влажными волосами и синяком в полщеки, он уже ничем не напоминал оживший ночной кошмар, который тогда явился к нам через дыру в корпусе «Безымянного».
