Карлсон так и остался Карлсоном. И Золушкой становиться не захотел.
3 Ұнайды
настоящая борьба за независимость.
3 Ұнайды
И решил Пётр прорубить в Европу окно. Лучше бы, конечно, дверь. Через дверь ходить удобнее, чем всё время в окно лазить. Но с другой стороны, если разобраться, дверь ведь больше, чем окно, поэтому прорубать её гораздо тяжелее. Так что по-своему Пётр был прав. Взял Пётр Первый в руки топор и давай рубить! Рубит-рубит, рубит-рубит, только щепки в разные стороны летят. В конце концов затупился его топор, и бросил его Пётр. Тогда взял Пётр в руки пилу и давай пилить! Пилит-пилит, пилит-пилит. А потом вдруг вспомнил: нет, я же должен прорубить окно, а не пропилить. Тогда Пётр и пилу тоже бросил. Сел и стал думать: что же делать? И придумал Пётр позвать на помощь своих птенцов. Есть даже такое выражение: «Птенцы гнезда Петрова». Так говорят, потому что жил на самом деле Пётр в гнезде, и был он орёл. Это потому у нас на гербе орёл изображён, что так с доисторических времён повелось: все цари на Руси орлами были. И Иван Грозный был орёл, и Борис Годунов, и даже Лжедмитрий. И вот позвал Пётр свой выводок, и прилетели они все. И Меншиков, и Ягужинский, и Малюта Скуратов… хотя нет, Малюта, кажется, не Петра птенцом был, а Ивана Грозного. В общем, не в этом дело. Главное, слетелись они все на зов Петра, крыльями машут, а в лапах топоры держат. И давай рубить! Рубят-рубят, рубят-рубят. Ох, и трудно им было! Топоры тяжёлые, из лап выскальзывают…
2 Ұнайды
– Отстирается! – беспечно махнула рукой Танька, отставила пустую банку и сыто икнула. – Что там у тебя ещё есть?
1 Ұнайды
Вот приедем домой, сразу усядусь перед телевизором и назло всем буду целый день его смотреть. И завтра буду смотреть. И послезавтра тоже. А если маме опять захочется отвезти меня для культурного усовершенствования – к какому-нибудь там Мамину-Сибиряку – запасусь заранее семечками. Целый мешок наберу. А то вдруг окажется, что у этого Сибиряка не было няни? Кто мне тогда поможет накормить поползня?
бабушку в пуховом платке. А вдруг, это и вправду Арина Родионовна? Не мог же папа ошибиться…
А ещё мне было немножко стыдно перед мамой. И ещё чуть-чуть – перед папой. За то, что мне неинтересно слушать, как они цитируют. И про трость неинтересно. И про Сергея Львовича – тоже, наверное, чьего-то дядю. Зря они вообще столько сил на меня потратили. На моё духовное развитие и тягу к прекрасному. Не способная я ко всему этому оказалась.
Вот
Сколько тебе можно втолковывать! – отругала меня мама. – Никогда не разговаривай с неизвестными.
– А если неизвестные сами со мной разговаривают?
– Не дерзи!
– Мам, а как выглядит поползень?
– При чём здесь поползень?! Почему тебя не было в музее? Ты не видела трость, с которой Пушкин ходил по Одессе.
– И дуэльные пистолеты, – вставил папа.
– И портрет Сергея Львовича.
– И штоф, из которого няня по вечерам отпивала наливку.
– Необязательно об этом при ребёнке, – одёрнула папу мама. – Всё-таки с кем ты разговаривала?
– С птичками, – ответила я. – И с бабушкой.
– С какой бабушкой?
– Я видел, – опять вмешался папа, – на Арину Родионовну похожа.
– С чего ты взял?
– Фотография в музее висела.
– Какая фотография?! – схватилась за голову мама. – О чём ты говоришь?!
И они опять начали спорить. И спорили всю обратную дорогу. И наперегонки цитировали Пушкина.
– У лукомо-о-орья ду-у-уб зелёный, злата-а-ая цепь… – с подвываниями тянула мама.
– Это вяз, – пыталась объяснить я.
– Ты что-то путаешь, – смеялась мама. – У Пушкина был дуб. Зелёный. У лукоморья.
Я решила не углубляться. Тем более что папа снова завёл свою пластинку про дядю. Только выяснилось, что дядя этот вовсе и не папин, а вроде бы самого Пушкина. Или кого-то там ещё.
– Его пример другим наука; но, боже мой, какая скука…
Вот это точно! Мне стало ужасно неинтересно.
Я уже не слушала, как мама с выражением читает «Руслана и Людмилу». И про Балду. И про чудные мгновенья.
Я думала про ту синичку, в голубой шапочке набекрень. И про московок. И про деревья в шубах. И про бабушку в пуховом платке. А вдруг, это и вправд
Я растерялась. Мне было непонятно, какая связь существует между мусором и моими пятёрками.
– Тот, кто получает пятёрки, – объяснила Танька, – слушается старших. Кто слушается старших, выносит мусор. Так и пройдут твои лучшие годы… на помойке.
Танька говорила так логично и убедительно, что я испугалась.
– Что же делать-то, Тань?
– Смотри на меня!
Я посмотрела. Танька как Танька. Ничего особенного.
– Надо жить, как я. Полной жизнью, – сказала Танька. – Понимаешь?
Я кивнула, не имея представления, о чём это она.
– Независимой надо быть, – пояснила Танька. – Ясно?
Я опять кивнула.
– Только независимость тебе вот так вот – ни с того ни с сего – никто не отдаст. За неё бороться надо.
Танька согнула руку в локте, демонстрируя отсутствующие мускулы. Потом задёргала у меня перед носом кулачками, показывая, как именно надо бороться за свою независимость.
У меня в голове замельтешило – то ли от Танькиных худосочных кулачков, то ли от неизвестно откуда всплывших обрывков мыслей. Борьба за независимость… смерть бледнолицым… голодающие народы Африки… демонстрация протеста… марш несогласных… мы не рабы, рабы не мы… проклятые капиталисты… борьба за независимость.
Танька с интересом наблюдала за моим лицом.
– И вся-то наша жизнь есть борьба-а-а! – фальшиво пропела она противным тоненьким голосом.
И тут меня наконец осенило! Вот оно, оказывается, в чём дело! Оказывается, вся Танькина жизнь: дикие пляски по лужам, двойки, дрыганье ногами, замечания в дневнике – не что иное, как борьба. Самая настоящая борьба за независимость.
Увидев
попыталась содрать со спины вентилятор.
– Все рёбра продавил! – возмутился Карлсон. – Лечи меня давай!
– Чем, Тань?
– Как?! – ахнула Танька. – Книжки читать надо! Там же написано: варенье, печенье всякое там… конфеты…
Варенье! Я выскочила из комнаты, лихорадочно вспоминая, где мама обычно хранит заготовки. Буфет… холодильник… балкон!
Я рванула балконную дверь (хотя мама вообще-то не разрешает), схватила первую попавшуюся банку…
– Это ж помидоры! – отчитал меня Карлсон, скрутив с банки крышку и сунув туда нос. – А я просила… просил…