Лучшее, что было в русской поэзии – это поздний Пушкин и ранний Пастернак
Когда к тебе придет свет (Бог, любовь или стихи), ты сперва будешь, конечно, поражен, но потом пообвыкнешься. Просто надо выгнать барана из себя, свое неверие, свою немощь, свою жирную сущность и опять стать тонким, светящимся.
А пото
Евгений Шварц покаянно потом вспоминал в дневнике (тема дневника еще возникнет несколько раз, причем один раз – самым удивительным образом): «Жил я сложно, а говорил и писал просто, даже не простовато, несамостоятельно, глупо».
Как хорошо сказано: «Жил я сложно, а говорил и писал глупо».
Жизнь пытается пробиться сквозь нас, через наши незамысловатые, заимствованные слова, через наш личный, никому не интересный биографический мусор, просит: «Дай мне себя проговорить!» Но настоящий писатель и начинается тогда, когда понимает, что не он должен говорить, а жизнь. Что нет смысла заниматься самовыражением (ты кто такой? что там в тебе выражать?), надо просто дать через тебя говорить общей драконьей и ангельской сущности. Глупой, сложной, способной перейти из рыбки в птичку, многовариантной, цветной. Дракону-птенчику.
…Вообще странный был человек.
вот и всё.
С новым годом, товарищи. С новым сухим остатком.
Знайте, что я, если вам нужно, всегда рядом.
И что вы все, как один, самые лучшие люди на этой лживой январской земле.
В моей коллекции из интернет-шепотов и криков есть еще одна выписка. Писатель Игорь Савельев недавно поделился воспоминанием:
Подруга моей бабушки Галина Никитична обзванивала всех 31 декабря в восемь-девять часов вечера, чтобы сообщить, что она ложится в десять, потому что при демократах и праздник не праздник.
Это я, я – та самая Галина Никитична. Я тоже ничего хорошего не жду ни от демократов, ни от консерваторов. И вообще ничего не жду. Просто дайте мне немного покоя, побольше денег и чтобы не болела спина. И разрешите мне быть в это новогоднее утро мрачным и злопамятным.
Первого января ты особенно ясно это понимаешь. Вот было в прошедшем году так много всего: так обещало, так сверкало, так кружилось, манило, звало. Утром первого проснулся – подбил итог: ничего не состоялось, всё пыль. И даже не золотая. И только сушилка каким-то чудом работает.
окрестностях своих дач.
«…Прекрасная история. Мне кажется, что этот адский сценарий был писан самим Чеховым. Он мог. Тот еще мастер слова. Лучше не придумаешь», – сказала одна моя знакомая, когда мы заговорили о перепутанных гробах, картах судьбы и мерцании.
В
Это для чего-то должно быть, – говорю я сам себе. – Это все для чего-то должно быть».
Так хорошо, что человек всегда ищет смысл, пытается распутать разноцветный узор: эта боль была для того-то, эта потеря – для того, это счастье – вот для этого.
Хотя, конечно, все не так. Просто нитки, просто события, просто смерть, любовь и катарсис. Ка́тарсис или ката́рсис? И уже не знаешь, куда поставить ударение. И уже не знаешь, кому сказать: ударь меня правильно.
Все перемешано.
А еще… Я часто думал в эти дни про публичное переживание наших потерь у всех на глазах, в сетях.
Кому-то оно может показаться диким, модной истерической болезнью, но это в нас не от нового электронного мира – от древнего. Плакальщицы в деревнях, сход на похороны всех соседей, потом обязательно драка. У нас – всё то же, всё так же.
Раскольников выходит на площадь, становится на колени, говорит народу: «Это я убил». Выпившая не того напитка Настасья Филипповна учиняет дебош в гостиной. Катерина Ивановна Мармеладова выбегает из нищих комнат, трясясь лицом, то ли плача, то ли смеясь, заставляет детей на улице, на глазах у прохожих, плясать и просить милостыню. Простим Катерину Ивановну. Катерина Ивановна – это мы.
Потому что не надо «достроить», а надо разрушить себя,
перейти мал-помалу в осознанный блеск и пробел —
растрепавшейся буквой на кончике языка,
чтобы то, что ты хочешь сказать, ни один повторить
не хотел.