Маг, напротив, считает, что мир к нему неблагосклонен, и богам доверять не собирается, именно поэтому он рассчитывает на совершение магических действий. Сами эти действия окружены тайной, поскольку завязаны на конкретной последовательности слов и жестов, которые можно скопировать. В религии последовательность ритуала не играет такой роли, ибо все зависит от воли божеств. По замечанию Дерен,
…там, где религиозный человек молился бы о дожде, зная, что он прольется как на поле его соседа, так и на его собственное, маг ликует и торжествует, если ему удастся ограничить ливень пределами своего огорода… [
1 Ұнайды
Н. В. Самутина, концептуализируя фантастический кинематограф, предлагает видеть его движущей силой желание иного. Определяя этот жанр, она утверждает, что
фантастическое кино «предельно»; прежде всего оно делает своим предметом несуществующее, невидимое и в каком-то смысле непредставимое (радикально иное), намекая на возможность визуализировать это и имея целью неосуществимый, нереальный взгляд за «завесу» — тайны, будущего, других миров, недоступных пространств психики и непостижимых человеческих возможностей. В этом стремлении заглянуть за черту (или хотя бы балансировать на пределе) реализуется посыл фантастического вообще вне зависимости от использованного медиума [310].
1 Ұнайды
Апокалиптизм, которым так ловко оперирует Негарестани, подогревая тем самым интерес к конспирологическому нарративу, тоже абсолютно геноновский. Рассуждая об общем процессе завершения истории, Негарестани повторяет логику так называемого открытия яйца мира снизу — центральную для всей системы Генона, пишет он об этом так:
Царство Апокалипсиса или монотеистическая пустыня — это проход, через который предельное богохульство Земли с Внешним контрабандой проникает внутрь и начинает развертываться [284].
1 Ұнайды
Не стоит забывать, что Грабинский на полтора поколения моложе Мейчена, Блэквуда и Майринка, и если они творили вместе с развитием эзотеризма, находясь как бы наравне с создателями нового оккультного дискурса, то Грабинский является его воспитанником, он выращен в мифологии теософии и спиритизма, которая стала для него системой, очерчивающей границы его представления о духовном мире, и, как ни странно, обеднила восприятие. Случай Грабинского именно поэтому является показательным: с одной стороны, мы наблюдаем возрастание в прогрессии количества эзотерических мифологем на один сюжет, с другой — они кажутся опустошенными и более не создают впечатления реальности инобытия, столь значимого для всех предыдущих авторов.
1 Ұнайды
Несмотря на множество слухов и легенд, связывающих эту практику с гностиками, ведьмами, катарами, тамплиерами и иными сообществами, чья история строится по логике перевернутого подсвечника (когда поведению сообщества, жизнь и принципы которого нам неизвестны, мы склонны приписывать все самые ужасающие черты и качества), никаких достоверных свидетельств, подтверждающих ее реальность, до Нового времени нет
1 Ұнайды
Если говорить об эзотеризме, то творчество Грабинского насквозь пронизано им. Основа его мировоззрения — теософское учение и примыкающая к нему богатая мифология современного писателю спиритизма
1 Ұнайды
Точнее и изящнее охарактеризовал его прозу А. Хутникевич, заявив, что Грабинский был «машинистом призрачных поездов, медиумистом заблудших душ, геометром пространства между мирами» [169].
1 Ұнайды
. Конечно, в целом ряде текстов он обнаруживает очень хорошее знакомство с демонологической литературой раннего Нового времени, на удивление точные представления о магии, но все это как бы встраивается в теософскую канву
1 Ұнайды
В «Големе», как и в других романах, соединение мужского и женского начал в духовном браке, создание божественного гермафродита, являющего собой полноту бытия, открытие внутри себя иной божественной сущности и есть цель.
1 Ұнайды
Вообще, роль женщин — сквозная тема для Майринка: например, в «Майстере Леонгарде» сестра и любовница главного героя Сабина олицетворяет бессмысленное материальное начало, вторую мать, возвращение в сансарическое бытие, тогда как Ева из «Зеленого лика» и Офелия из «Белого доминиканца» — духовные дополнения главного героя, путь к созданию андрогина — символа духовной полноты.
1 Ұнайды