Оглавление

Александр Леонидов (Филиппов) пишет свою повесть «История болезни», осмысляя судьбы своей страны в трагическое и страшное время, в 90-е годы, и очень молодым.

Повесть написана летом 1996 года. В 2001 году публиковалась в сборнике «Путешествие в поисках России» под названием «История болезни». С 2024 года значится одним из пунктов в авторитетном рейтинге «Шедевры» Э. А. Байкова, который назвал это произведение «шедевром литературы 90-х».

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава I

В 1975 году, зимой Эрнста Хока пригласили домой к Вишневым. Там-то герр Хок и заметил впервые какую-то напускную дурашливость в лицах усатого и пока безусого Вишневых, как и во всей огромной стране, открывшейся его стариковскому утомленному взору.

«Ох, себе на уме народец! — думал Хок — Такому палец в рот…» За десятилетия общения с Россией он даже думать приучился русскими поговорками, хотя еще переводил их на немецкий.

— Дорогой дядя Эрнст! — провозгласил тост именно безусый Вишнев, которому еще и разрешение пить-то было под вопросом.

Он поднялся над снежной скатертью заставленного стола. Стол ломился. Безусый Вишнев держал рюмку по-гвардейски, на уровне груди, одет был по моде двадцатых — в двубортный костюм, застегивающийся на две пуговицы, крупный плотный воротник сорочки соответствовал большому узлу широкого, почти ромбического галстука.

— Дорогой дядя Эрнст! Разрешите вас особенно, а всех присутствующих так же, поздравить с подписанием Хельсинкских договоренностей! Я, представитель молодой советской науки, хочу верить, что это шаг к новому миру! Давайте же выпьем за дружбу Востока и Запада, за то, чтобы над нашими головами всегда было голубое мирное небо, чтобы война осталась историей…

— Я с удовольствием присоединюсь к этому тосту! — поднял свой бокал усатый Вишнев. — Эрнст, мы действительно верим… Да, что там говорить! — Он одним махом выпил рюмку и вместо закуски потянулся к сигаретам «Союз-Аполлон», которые в этом году считала долгом курить вся либеральная советская интеллигенция.

Эрнст тоже выпил. Правда, без особых чувств. Он же не безусый юнец, чтобы верить в рождение нового мира от подписания каких-то бумажек… Эрнст Хок видел первую мировую, потом вторую. До и после них наподписывали столько исторических эпохальных заверений.

— Откуда вы все это берете? — обвел, морщась от закуски, Хок рукой. Жест был обращен к икре, омарам, камчатским крабам и молочному поросенку. Впрочем, и гроздь изумрудно-прозрачного винограда казалась зимой неуместной и недосягаемой.

— Ты про магазины, Эрни? — улыбнулся старый Вишнев. — У нас такой анекдот ходит: приезжают в Европу — в магазинах все есть, а в домах угощать жадничают… И приезжают в Россию — в магазинах шаром покати, зато холодильники ломятся!

— Я это слышал! — поморщился Хок, будто ему капнули холодным на больной зуб. Хотелось поговорить с русскими хоть раз, хоть за столом по душам, но они настолько запутанные, эти русские…

Cтарик Эрнст был связан с Россией уже много десятилетий, язык выучил в совершенстве, а вот повадки… Он родился в Гифхорне в 1908 году в семейке торговца щетиной, да еще третьим ребенком. Маленький домик под черепичной крышей, конторка, семейные обеды, на которых доминировал суп с фасолью, да еще никаких перспектив — вот таким было кайзеровское детство Эрни Хока. Правда, папа копил марки на учебу в Берлине, но Первая мировая разорила и добила семью окончательно — она и так-то на соплях держалась…

Старший Хок запил и нос у него отныне не менял бордово-шнапсового оттенка. Брат Гюнтер погиб на западном фронте под Верденом. Мать не выдержала его смерти, а еще больше — разорения фирмы, и в 1917-м скончалась. Эрни говорил русским друзьям:

— Моя и ваша мать скончались в один год! — как бы отказывая русским в праве на индивидуальных матерей.

Хок окончил университет в 1929-м и в 30-м уже готов был, как заявил на курсе, «стать первопроходцем потоптанных большевиками равнин». Когда ему указывали, что нельзя стать первопроходцем потоптанного, он отвечал, что потоптали их большевики в ином смысле.

Эрни Хок интересовался щетиной. Германия задыхалась без платяных щеток, в то время как России нужны были только лопаты, лопаты — за щетину, за золото, за хлеб…

— Я помогаю России копать могилы! — сказал Хок, отправляя первый эшелон в Киев. Свиньи в России были голодные, оттого щетинистые, и Хок предлагал даже вывести специальную породу щетинистой свиньи, потому как могилы можно копать и натощак, а ложиться туда тем более.

От природы Хок не был ни злым, ни жестоким человеком. Его таким делала судьба, раскручивавшая на родине сбыта кризис, а на родине товара — коллективизацию. Спокойно Эрни себя чувствовал только в поезде между ними…

Россия дыбилась Днепрогэсами и Магнитками, в чреве ее степей урчала индустриализация, как в пустом желудке индустриализируемых, а Хок обедал в ресторане «Астория» устрицами в виноградном соку и за пивал это шампанским на льду. К нему относились бережно, как к дураку, покупающему заведомый мусор. Семейное дело Хоков стало процветать, как никогда при покойном уже отце. Сестру Генриетту Эрни выгодно выдал замуж, что принесло ему связи на бирже с одним богатющим евреем и возможность, редкую для немца, — крутить фондовый рынок.

И тут пришел Гитлер. Хоки относились к нему настороженно, пока он не сделал дружественный шаг — не сдал мужа сестры в концлагерь на щетину. Генриетта Хок сделалась богатенькой вдовой, временное уклонение от арийского половоззрения ей простили. Проворный Эрни договорился у партайгеноссе Гюмма, что сестру лишь пару раз промоют клизмой, и укатил в Россию.

Вермахт шагал по Европе. Хок не был особенным патриотом, но не без скромной радости читал газеты. Бормотал себе под нос: «Ну, теперь в этой паршивой Чехии не станут торговать щетками Януша Вачека!»

Там торговали щетками Хока. Но источник был по-прежнему один — Россия. И если бы с Россией что-нибудь случилось (хотя, что с ней после всего случившегося могло еще случиться?), то Хокам пришлось бы туго.

Хоку пришлось туго чуть раньше, он стал страдать запорами с 39 года и оттого перенес крушение пакта о ненападении болезнеНно. Ему казалось, что фюрер напал лично на него, Хока. И он уже пророчески предвидел, что накостыляет фюреру где-нибудь в районе Сталинграда, чтобы неповадно было…

Но фюрер пер как танк, а танк, как фюрер, и в распоряжении Хока оказалась вдруг вся «Белоруссия родная, Украина золотая», как пели полоумные русские, почему-то не считавшие Украину родной. Родной ее считала щетина, отменная щетина, на которую можно было ежедневно лопать мозги с горошком всей семьей, да еще и в банк откладывать!

Хок не был особенным хапугой — просто брал, где за эрзац-консерву, где просто так. Партизаны расплачивались с вермахтом. Чем больше они платили по счетам вермахту, тем больше вермахт разрешал брать Хоку, свободному коммерсанту и инвалиду духа, ловко уклонившемуся от воинского призыва…

Хока, в общем-то, не за что судить. Он делал, как все, и как выгодно. За ним не числилось виселиц и расстрелов — только тонны, вагоны застрахованного продукта и субпродукта. Под субпродуктом щетины подразумевалось мясо, сало и шкуры.

Потом война кончилась. Хок не был особенно кровожадным, но ему слегка взгрустнулось от ее конца. Он попал в английскую зону оккупации, вместе со своим родным Гифхорном, а потом стал жить в странной индейской стране Би-зония. Би-зония выросла до Три-зонии, а потом даже стала по старинке называться Германией. Бизонов Хоку так и не посчастливилось повидать, а вот оккупантов он насмотрелся вдоволь.

Немцев призывали к покаянию. Хок не знал, в чем ему каяться, но быстренько исполнил обряд, чтобы заняться любимым бизнесом. Думаете, щетиной? Нет, Россией. Хотя фюрер, к которому Хок и Генриетта почувствовали острое отвращение с 9 мая 1945 года, и разнес там половину, но, утешался Хок, вторая-то половина осталась!

Щетину вытесняла синтетика, и Хок перебросил капитал семьи в инженерное дело. Строить нужно было много, немцы занялись своим чудом. Хок, не веривший в чудеса, в это чудо склонен был поверить, и не прогадал. Когда счет в А. Г. Дойче банке стал округляться, Хок почувствовал нескрываемую гордость за свою нацию. Хок стал миллионером. И смог констатировать, что жизнь прожита не зря, цель достигнута.

Когда они с усатым Вишневым вышли покурить на завьюженный балкон, и свежий русский холодок, который Эрни так любил смолоду, стал пробираться под пиджаки, Хок еще раз попытался донырнуть до дна.

— Леон, я плохой инженер, но хороший коммерсант! — сказал Хок, затягиваясь. — Я видел, что ты сделал! Я могу сделать тебе наше гражданство, если ты только захочешь… Ты же ас, мастер!

— Эрни, давай не будем! — широко, по-русски улыбнулся инженер Вишнев. Ему была неприятна эта тема. Или он делал вид, что неприятна.

— Леон, ты же не мальчик. Ты перекрыл Енисей, а твоя жена стоит в очереди… — Хок даже пощелкал пальцами, не находя нужных слов. — Это несправедливо!

— В Германии нет Енисеев, Эрни!

— Там есть нечто большее: прогресс! И то, как ты сконструировал эти перекрытия, говорит, что ты сейчас для Германии самый наинужнейший человек…

— Я и в Союзе наинужнейший! — засмеялся Вишнев. — Инженер везде и всему голова. А знаешь почему, Эрни? Потому что все решает железка! Ну, ты-то так не думаешь, ты считаешь, что все в конечном итоге решат деньги…

— Я так считал давно, и не в этом дело! — отмахнулся Хок, как от мухи. Он о деле, а с ним все шутят! — Я старый человек, Леон. Гораздо старше тебя. И знаю, что никакого Союза нет, а есть — точнее была — Россия.

— Для нас эти понятия неразделимы! — отрезал Вишнев. — Эрни, ты кое-что услышал от меня в пику власти, и уж решил, что я антисоветчик? Да ты знаешь, кем был мой дед, отец? Стрелочниками на разъезде! Оба читать не умели. А я перекрываю самую могучую реку. Ты считаешь, что революция мне ничего не дала? Да если бы не революция, сидеть бы мне на том самом разъезде тем же стрелочником…

— Ну почему вы такие упрямые? — огорчился Хок, и с досады даже окурок выкинул с балкона. Россия развращала безалаберностью — в Германии он бы никогда так не поступил. — Леон, у нас так принято, если человеку предлагают заработок в два раза выше, то он уходит со старой работы… Это же естественно! Я не вижу здесь ничего преступного, ничего ужасного. Я даю тебе оклад в десять раз выше твоего, а ты не хочешь… Может быть, КГБ не выпускает?

— Нет, Эрни, с КГБ все в порядке. Теперь особенно. Мой племяш Пашка даже в группу вошел по правам человека — формируют у нас по университетам… так что КГБ теперь другое. Отпускает КГБ.

— А что держит?

— Енисей, Эрни. Я же сказал уже, что у вас нет Енисеев…

— Пошли, Леон, медведь сибирский! Пыхтит себе, а я закоченел уже!

Хок, входя к десерту, ловил себя на мысли, что не только огорчен, но и… обрадован. Если бы Леонид Вишнев согласился и, притушив голос, стал бы обсуждать детали отъезда, то у Эрнста не осталось бы ничего святого. Которого, впрочем, и так нет.

— Лешка, домой! — прокричал Леонид с балкона.

Маленький круглый шарик шуб и телогреек — Лешка Вишнев забегал внизу меж ледяных горок, ища укрытия.

— Лешка, я тебя вижу! — крикнул отец.

Но Лешка уже втиснулся в сугробный лаз.

— На пушку тебя берет! — сказал друган Петя (Пятак), регулярно смотревший «Следствие ведут знатоки» и потому считавшийся большим знатоком криминальностей.

— Лешка! Фотографироваться!

Фотографироваться Лешке хотелось, а вот спать после этого в нагрузку, навроде как пшено давали в магазине в нагрузку к шампанскому, вовсе нет. Оттого он разрывался от противоположных желаний.

— Лучше спускайтесь вниз! — начал он торговаться с отцом из укрытия.

Пятак одобрительно кивал головой — именно так, по его мнению, должен был вести себя матерый беглец с властями.

«А может и правда? — подумал Леонид Вишнев. — Спустится на улицу, там на холодке… Чего все за столом да за столом, жрем мы всю жизнь, что ли?»

Все поддержали. Леонид надевал свою раздрызганную кроличью шапку и короткополое широколацканное пальто, а сам думал, что иногда ребенок решает все.

Так и сфотографировались перед подъездом: Эрни Хок с маленькой внучкой Эльзой на руках, Леонид Вишнев с Лешкой и Валеркой — тем, что уже научился произносить тосты за мир, племянником Пашкой Вишневым, женщинами семьи — мамой Галей и двумя ее сестрами.

Говорят, старик Хок очень любил и берег эту фотографию до самой смерти. Вишневы тоже берегли — фотографировались они редко, только по торжественным случаям. Жалко только — не вышел друг семьи Горшков — но ведь он держал фотоаппарат…

Глава II

В 1976 году, летом на даче созрела малина. Лешка с Эльзой Хок, уже говорившей по-русски и прозванной Элькой, с утра пораньше пропадали в колючих зарослях и отъедались по-медвежьи, когда уже нет сил двигаться, и остается только лежать разморенными солнцем в тени под кустиком.

Малыши гуляли в одних трусиках, солнце не давало соблюсти приличия межнационального общения.

— Породистая немка растет! — сказал Валера Вишнев.

В семилетней Эльке уже угадывалась будущая роскошная и длинноногая блондинка.

— В ней ведь русская кровь! — пожал плечами Хок. — Может, поэтому она так радуется каждый приезд… Я-то чистокровный немец, еду только по делам, а у нее тут друзья, представляешь? Не возьму — обидится навек… Думаешь, она там вот так же смеется? Злая, угрюмая, как волчонок, палец дай — укусит! А тут вон с Лешкой дитя как дитя.

— О чем это вы? — подкрался сзади к шезлонгу Хока Леонид Андреевич. Он ходил теперь в белом парусиновом костюме и рубашке на шнурках, в тряпичных туфлях.

Сосед по даче, Игорь Асафьев, подполковник КГБ, только что покинул гостеприимную семью Вишневых, оставив испеченный женой пирог на «пробирование». И хотя гэбист на даче ходил в трико и зеленой армейской рубашке без погон, его визит, его колкий взгляд не понравились Эрнсту Хоку.

«Всюду пасут!» — сердито думал Эрни. Он не знал, и не мог знать, что садоводческое добрососедство Асафьевых и Вишневых тянется второе десятилетие.

Эрни решил поддеть русского друга, подцепить со дна его души утонувшего там раба.

— Думаем, Леон, как обручить Алекса и Элли… Ты не против? — По каменно-морщинистому лицу Хока никогда не понять было, шутит он, или всерьез. Кроме, конечно, деловых операций…

— Или, Леон, ваше КГБ не допускает смешанных браков?

Уже престиж родной страны не давал Леониду Андреичу отступить. И он покачал круглой ученой головой:

— Эрни, дался тебе наш КГБ! Все он разрешает!

— Так-таки все?

— Все, что можно… А где они жить будут, у нас или в ФРГ?

— В ФРГ, — решил Хок безапелляционно. — Там у нее дом. А у вас только квартиры… Леон, если уж я не заполучил тебя, то хоть заполучу твои гены. Кем ты его сделаешь?

— Лешку-Алекса? У нас не делают людей. У нас такой строй, Эрни, что люди делают себя сами.

— Нет, Леон, так не пойдет! Пусть он будет инженером!

— А вот сейчас мы у него и узнаем! — предложил Леонид Андреевич и ушел в малинник громко крича: — Лешка! Иди сюда!

Безнадежно, конечно, поскольку Лешка, подозревая во всем родительскую пакость, на зов предпочитал не являться.

— Хитрый растет! — поделился Валера, отсмеявшись. — Уклонист…

— В меня! — подмигнул Хок. Это была как бы шутка. По-немецки.

— Ур-ра! — заорал Лешка, объявляясь из малинного небытия. — Хайль коммунистишен партайг! — и метнул в окно кухни большую круглую батарейку. Там раздался звон чего-то бьющегося и мамкина торопливая ругань. Похоже, упал с противня грушевый пирог…

Лешка залег в стерню, прижал Эльзину голову к пахучему свежескошенному сену.

— Лежи, не высовывайся! Сейчас начнется!

— Зачьем ты так? — удивилась скромная немецкая девочка.

— Зато отомстили! — гордо шепнул Лешка.

— Вот бандит! Ну, бандит! — запричитала мама Галя, высовываясь из окна. — Ну, попади ты мне только в руки!

Лешка дернул Эльку за руку, потащил за собой, собирая на ее белое платье репьи и колючки. Побежали. Приемник, из которого батарейка-граната была только что извлечена, болтался и бил по ногам. При перелете через изгородь смачно хряснулся об кол и из него весело посыпались лампочки.

Когда они ушли на безопасное расстояние, Лешка перевел дух, держась за кол ограды.

— Уф! Узнают они у меня…

Лешка, первоклассник, больше всего на свете мечтал остаться на лето в городе. Носиться с новыми друзьями по пропыленным улицам, болтать, играть в войнушку — вот что казалось ему верхом совершенства. Но родители, с Лешкиной точки зрения неправильно понимая его благо, решили, что ребенку нужен свежий воздух, и потащили его в эту глушь дачного типа.

Лешка роптал и боролся, как легальными (нытье, брыкание) так и подпольными методами. В число последних входили вооруженное сопротивление с использованием подручных предметов, террористические акты, вроде только что совершенного, и даже планы уехать на электричке в сторону Дунино с целью купить там пистолет и застрелить американского президента.

— Зачьем его убьивать? — округляла большие девчоночьи глаза Элька.

Лешка улыбался снисходительно — чего возьмешь с женщин, кроме новых мужчин? — и объяснял:

— Ведь если его убить — войны не будет… До Дунино доеду, а там уже рукой подать. Пистолет в Америке стоит доллар…

Столь подробную информацию об Америке предоставил юному террористу одноклассник, сын партинструктора Гоша Горшков. Лешка ему верил, потому как кому другому еще знать про Америку?

— Я с Пятаком уже договорился! — развел руками Лешка. — Как я там, в Америке, обоснуюсь, он приедет…

— А зачьем он? Не помьешает? — спросила Эльза, проникаясь нужностью и важностью дела.

— Петька-то?! Да он в дире