Оглавление

Басни

Паук и ласточки

Был паучок мастеровит, бесспорно.

В расчет брал ветер и пролет моста,

Где угол каменный — надежная опора!

Не заберется враг с воды никак.

Так думал он. И хлопоча, как все мы, об обеде,

Учел обильный вылет мошкары.

Одно забыл. Что выбирая уголок под дом,

Сначала выбери соседей.

На выступе старинного моста,

Что перекинулся тяжелою дугою

Над полноводною рекою,

Краюху воздуха — с пол книжного листа!

Заплел трудяга паучок. Спроста.

Он думал: сеть его

Не обворует никого.

Ошибся, малый, как и мы,

заняв у жизни скромный угол.

— Вот здесь уж никому не навредим!

И тихо проживем, и проедим

Свой хлеб без зависти врага и друга.

Но глуп расчет! И не на доброту

Рассчитывать нам надобно.

Скорее, на зависть и злоречие соседей,

Дающим цену нашему куску.

До паучка всем воздухом владели

Прожорливые ласточки. К мосту же

Они лепили и свои жилища.

— Я думаю на всех здесь хватит пищи.

Смешно сердится на того, кто целью

Избрал плененье в день десяток мушек, —

Так рассуждал бедняга паучок,

Крепя воздушный невод в уголок

Высокого пролета мостового.

И снова на человеческий я отвлекаюсь род.

Предугадать всех мыслей оборот

Других людей стараемся, с себя снимая мерку.

Но рвет чужой характер на проверку

Всю логику предположений умных.

И зависть с жадностью дают порою сумму,

Доступную коварству одному.

Чуть солнце утреннее встало над рекой

И заблестели паутины нити, защебетали ласточки толпой:

— Сестрицы! Это же разбой! Он переловит мошек рой!

А сам из дома ни ногой! Заплел весь воздух, посмотрите!

— Сударыни! — кричал им паучок,

— Не трогайте сети моей клочок.

Я в день могу комариком питаться.

Поденкою неделю! Мне остаться

Позвольте, господа.

Но ласточки рассерженной крыло

Через секунду дом его снесло.

И быстрая не дрогнула вода…

Лев и лиса

Лев молодой, вступив на царство,

Пустился инспектировать владенья,

Лису, определив на секретарство,

Он для совета взял и разъяснений.

Владыка посетил поля оленьи,

И внес в реестр бобровые плотины.

Все торопилось преклонить колени.

Все трепетало в страхе и почтенье.

Для сердца гордого — приятные картины.

Вот перед львом равнина за рекою.

Уже готов шагнуть он в воду. Но лиса,

Угодливо глядя царю в глаза,

Поет, что плыть туда не стоит:

— Живет там носорогова порода

Со зреньем «минус», мягко говоря.

И произнесть неловко. Могут,

Я извиняюсь, не узнать царя.

Гордыня, самолюбие, тщеславье, —

Все, лестью убаюканные чувства

Вскипели мигом в молодом владыке.

И, сдержанность манерную оставив,

Лев гнев излил в громоподобном рыке.

Тут, кажется, река качнулась в русле,

И чайки падали в испуганную воду.

— Любому роду в моей наследственной земле!

Всем! Подчиниться нужно мне!

— Осмелюсь вашему величеству донесть:

Хром был ваш батюшка. А почему? Все честь!

Решил о подданстве напомнить носорогам.

И что-то много

Хирургам из казны платить пришлось.

С министром говорить мне довелось.

И не во гнев мои слова.

Деньжат в казне едва-едва.

К тому же Вам! Скандалить не по чину.

Да кто тот носорог? Хам и скотина.

Вон легок на помине!

Лев видит: к водопою,

Знакомою тропою

Зверь шествует, чуть менее слона.

Поболе бегемота. Рог метра в полтора.

И вид его не кроток!

С тяжелой морды злобные глаза

Глядят, не перейдет ли кто ему дорогу.

Но, как всегда, желающих немного.

— Я думаю, не повернуть ли нам назад.

Вид важный взяв, Царь говорит значительно лисе:

— Ты говоришь, что денег нет совсем.

Не может государь сорить казной!

Засим, мой секретарь, идем домой!

Лесной суд

Разрыты кладовые, в каждой

Запасы добрые. Вот зачитаю я:

Зерна у хомяка —

Защечных триста два мешка.

Обижен бурундук.

Орех кедровый — триста сорок штук.

Лещины полны закрома.

Все на прокорм для кабана!

Согласно львиному указу

За оба преступленья

— Но ваша честь!

Проступок есть.

С бурундуком.

Тот собирал в миру лесном!

Хомяк не сеял, не пахал,

А в кладовые напихал.

Все — криминальное зерно, оно.

Похищено! Кабан разрыл

Хрустел спокойно желудями,

Негромко клацая клыками.

Я создан хомяком!

Ни мясом, ни травой, зерном

Мне надобно питаться.

Какая мудрость, Ваша честь!

Но правда и кабанья есть.

Все, что он выроет, он ест.

Нет обезьяньих цепких лап

Срывать плоды на деревах.

Другую правду. Голова

Уже в сомненьях.

— А что кабан? — спросил осел,

— Мне интересно было с вами.

Спектакль хорош, Высокий суд!

Что ж, лев авторитет в указе,

Но я вот не слыхал ни разу,

Чтоб лев позавтракал травой.

Закон… У каждого он свой.

Бурундуки и хомяки — жильцы земли.

Но на моем пути поостеречься бы могли.

А что до казни… Мощный лев!

Добро пожаловать в мой лес.

А уж кто выйдет… Нам ли знать.

Но можно чести приписать

Тебе, судейский наш осел.

Ты медленно, но к правде шел.

Лисе я должен и отдам.

Отдам и маленьким зверькам.

Ты, обезьяна, вечно львам

Облизывать готова когти.

И под топор вести любого.

Лакейство в форме прокурора!

Да не кусать тебе бы локти.

Косой! Да где он? Молодец!

Палач мой будущий исчез.

Секач судился без боязни.

А если малый зверь? То казнью

Два волка

Два волка за отарою овечьей

Следили из лесочка.

Три дня не знало брюхо

И кусочка.

— Еще один голодный вечер

не пережить.

Успеем ярочку схватить.

— Тебя бы в речке охладить.

На полдень солнышко катится.

Заметят, брат. Что не лежится?

Терпенье — ужина залог.

В себе ношу свинца кусок.

Все — торопливости урок!

На холке раною помечен,

Где жадность встретилась с картечью.

Нет! Лучше быть голодным волком,

Чем быстрым, но внезапно мертвым!

Матерый смолк, а молодой

Увидел: вьется над травой

Дрозда лесного глупый слеток.

Волк лапою его сшибает,

Но тут родитель прилетает

И молит:

— Он еще ребенок!

Какая сытость в этом теле?

— Э, для голодного — все в дело.

Птенец проглочен. Между тем

Шло дело к вечеру.

И тень июньской ночи

Приближалась.

Два бирюка, едва смеркалось,

Скользнули быстрыми шагами

К загону овчьему.

Костер, уже разжённый пастухами,

Горел кровавыми углями

В глазах разбойных.

— Уговор: к рассвету все вокруг задремлет,

Тогда берем овцу, что слева, —

Старик вздремнул, закрыв глаза.

— Советов кучу надавал,

Еще бы ими пообедать.

Пойти к ограде, там разведать.

Оставив старика дремать,

Его товарищ, словно тать,

В последних сполохах зари

Крадется. А над ним, смотри,

Дрозд песню гневную поет,

Шумит и серого клюет.

Встает пастух, оставив ложку,

Второй, всмотревшися немножко,

Зовет собак, и как на зло,

У зверя лапу занесло

В расщеп стволины для растопки.

И тут же пес повис на глотке.

А там с веревкой пастухи

Не званного взнуздали гостя.

Стоят над ним. Тот хрипло просит, мол:

— Голод, холод и сиротство

— Да, в летней шкуре ж толку нет:

Ни на тулуп, ни на жилет.

Переглянулись мужики:

— Любой кусок хозяйству в дело!

Здесь рукавиц на три руки,

А ежели умело,

На пояс станет. Разговор

Сейчас закончит наш топор.

Как часто выверенный план

Убытком разрешится нам.

То торопливы без конца.

То жадность тяжкой жабой душит.

Здесь доля друга сердце сушит.

Там наступили на птенца.

Судьба, как нищий собирает

Твои поступки в свой кошель.

Ты их забыл, мой друг. Бывает…

Но не судьба. Поверь.