Глава 2

Лондон, лето 1920 г.

Посетителя привел в кабинет Ратлиджа сержант Хамптон.

– Сэр, инспектор Ратлидж вам поможет, – сказал он, распахивая дверь, а сам тут же ретировался.

Бледный, худой, темноволосый, черноглазый посетитель был похож на ходячего скелета. На стул, предложенный Ратлиджем, он присел очень осторожно, как будто ему больно было на твердом сиденье. Нерешительно поерзав, он слабым голосом заговорил:

– Меня зовут Уайат Рассел. Я умираю от рака и хочу перед смертью очистить свою совесть. В тысяча девятьсот пятнадцатом году я убил человека и остался безнаказанным. Теперь я признаюсь в том убийстве. И хотя осудить и повесить меня уже не успеют, вы, по крайней мере, раскроете преступление, а я оставшиеся дни смогу снова спокойно спать.

Ратлидж окинул гостя задумчивым взглядом. Бывает, люди сознаются в преступлениях. Причины для признания могут быть самыми разными. Чаще всего преступникам действительно хочется очистить совесть перед тем, как они предстанут перед самым высшим судом. Но иногда признаются, чтобы защитить другого.

– В пятнадцатом году я был во Франции, – сказал Ратлидж, помолчав. – Если убийство совершено там, вам следует обратиться в военное министерство, а не в полицию.

– Дело никак не связано с армией, – сухо возразил Рассел.

– Если хотите, чтобы я выслушал ваше признание, может быть, начнете с самого начала? Где вы живете, мистер Рассел?

– У меня усадьба в Эссексе, на болотах. Я прожил там всю жизнь до самой войны. У меня есть независимые средства, и мне никогда не нужно было искать работу.

– Кто расследовал убийство, о котором вы говорите, – столичная полиция или полиция Эссекса?

Рассел улыбнулся:

– Чего не знаю, того не знаю. Я не выяснял.

– В таком случае уверены ли вы, что убили того человека? Возможно, он был ранен, но потом выздоровел.

– Да, я совершенно уверен. Видите ли, он – мой кузен. Я бы непременно узнал, если бы он выздоровел. Его зовут… то есть звали… Джастин Фаулер. О мертвых не полагается говорить плохо, но у нас с ним были разногласия. Под конец они стали настолько серьезными, что мне пришлось принять решение. Разумеется, я все понимаю, и никакие объяснения меня не оправдывают. Просто я стараюсь представить вам наиболее полную картину произошедшего.

– В деле замешана женщина?

Ратлиджу показалось, что его посетитель пришел в замешательство.

– Женщина? А-а-а… Любовный треугольник! Мне жаль вас разочаровывать, но все было не так просто. Сейчас я не готов вдаваться в подробности. Достаточно будет сказать, что я совершил это преступление, а труп спрятал.

Поймите, тогда шла война. Многие записывались добровольцами, шли работать на военные заводы… Война – время потрясений, время перемен. Его исчезновение осталось незамеченным.

– Чем больше подробностей о том или ином убийстве нам известно, тем вернее мы можем найти виновного. Очень важно, в частности, понять, какой мотив был у убийцы.

– Но я ведь только что вам сказал – я добровольно признаюсь в том, что убил его. Могу рассказать, как и где я убил его и что сделал с трупом. Зачем вам знать что-то еще? – Посетитель разгорячился; его пепельно-серое лицо пошло уродливыми красными пятнами.

– Вы пришли в полицию добровольно, – ответил Ратлидж, гадая, что кроется за внезапной вспышкой гнева странного гостя. – Теперь сотрудникам Скотленд-Ярда необходимо проверить ваше признание и сделать выводы. Мотив подскажет нам, до какой степени вы виновны в случившемся. Назовите причину ваших разногласий, объясните, чем убитый вызвал ваш гнев.

– Черт побери, старина, мертвец останется мертвецом! – Рассел встревоженно озирался по сторонам, словно ожидал увидеть какие-то подсказки на голых стенах и пыльном оконном стекле. А может, он уже пожалел, что пришел в полицию, и придумывал, как бы ему пойти на попятный? Ратлидж решил, что последнее вполне возможно, и следующие слова Рассела подтвердили его догадку. – Зря я к вам обратился. Повел себя как настоящий эгоист. Не хотел умирать с грузом на душе, только и всего. – Его взгляд обратился к Ратлиджу. – Если вы не в состоянии мне помочь, я уйду, и мы забудем о том, что я входил в ваш кабинет.

– Вы признались в убийстве… – начал было Ратлидж.

– Да неужели? – Посетитель скривил губы. – Мой лечащий врач подтвердит вам, что я получаю морфий. У меня, знаете ли, часто бывают галлюцинации. Иногда я не отличаю правду от вымысла. – Рассел встал, собираясь уйти. – Извините, мистер Ратлидж, что отнял у вас драгоценное время. Процесс умирания – не то, от чего получаешь удовольствие. Что бы там ни утверждали поэты, со смертью смириться трудно. – Он ухватился за спинку стула, чтобы не упасть, и добавил: – Вряд ли мы с вами еще встретимся.

Посетитель вышел, не оглядываясь. Ратлидж сразу понял, что его мучают сильные боли. Наверное, даже ходить для него тяжкий труд… Он заставляет себя держаться из гордости… или из тщеславия.

Вскочив с места, Ратлидж догнал посетителя.

– Вы куда-то спешите? – спросил он. – Если нет, давайте вместе где-нибудь пообедаем.

– О чем вы, какой обед? Стоит мне выпить немного чаю, как меня начинает тошнить.

– Не важно. Мне хочется с вами поговорить.

Рассел задумчиво посмотрел на него:

– Что вам за радость сидеть за столом с мрачной тенью человека? Если вы надеетесь, что вам удастся меня переубедить, вы ошибаетесь. У меня сильная воля. Благодаря ей я продержался в живых дольше, чем считали возможным доктора. – Тут Рассел улыбнулся и, как показалось Ратлиджу, на мгновение стал похож на того человека, каким он, наверное, был до болезни.

– Я был на войне, – бесхитростно сказал Ратлидж. – И мне не раз приходилось встречаться со смертью.

Подумав, Рассел кивнул.

– Я живу в отеле «Мальборо». В тамошнем ресторане подают приличное жаркое из баранины под мятным соусом. Оценить соус я пока еще в состоянии.

Сам Ратлидж ни за что не пошел бы обедать в «Мальборо». В последний раз он побывал там с Мередит Ченнинг, и воспоминания об их последнем разговоре были ему неприятны. Но он понимал: если предложит пойти в другой ресторан, скорее всего, потеряет Уайата Рассела.

Хотя отель находился недалеко, Ратлидж повез туда Рассела на машине. Тот молча сидел рядом с ним. Он вышел из машины не без труда, но Ратлидж благоразумно не бросился ему помогать.

У стойки портье толпился народ, зато ресторанный зал оставался полупустым, – время обеда еще не наступило.

Их усадили за столик в углу, и Рассел со вздохом облегчения опустился на мягкий стул, обитый парчовой тканью.

– Наверное, пора мне всюду носить с собой подушку. Деревянные сиденья стали для меня настоящей пыткой. Что будете пить? Учтите, я угощаю, потому что так мне легче беседовать с вами на своих условиях.

– Как хотите. Я выпью виски, – ответил Ратлидж, надеясь, что после спиртного у Рассела развяжется язык.

Рассел кивнул, заказал виски на двоих и огляделся по сторонам.

– Половины здешних посетителей я не знаю. До войны я мог бы назвать вам фамилии большинства из них.

– Значит, вы часто приезжали в Лондон?

– Я был молод, холост, только что окончил Кембридж. Радовался жизни, надеялся на лучшее будущее. Влюблялся. В Эссексе мне тогда было безрадостно и скучно. В Лондоне бурлила жизнь, здесь было весело. Иногда я задумывался о серьезных вещах, но мне казалось, что впереди у меня бесконечная жизнь. Будущее скрывала золотистая дымка. Я думал, что вечно буду счастлив. По крайней мере, так я чувствовал себя в четырнадцатом году. Наверное, то время и не было безмятежным и счастливым, но мне приятно вспоминать о тех днях. Вы тогда бывали в Лондоне?

– Да. Кстати, у меня о том времени примерно такие же воспоминания. Вы воевали?

– О да, я спешил попасть на войну, прежде чем она закончится, готов был хвататься за все, боялся, что кайзер сдастся до того, как я научусь как следует драться с ним.

Мои письма домой из тренировочного лагеря дышали патриотизмом. Мне не терпелось убить как можно больше немцев, хотя их я совсем не знал… Точнее, в Кембридже у меня было несколько знакомых немцев. Вполне славные парни, и я вовсе не представлял себе их, когда мечтал стрелять во фрицев. Мои однокурсники совсем не походили на тех чудовищ, которые сажали на штыки бельгийских младенцев и насиловали бельгийских женщин. Более того, моей двоюродной сестре даже нравился один из них, но его вызвали на родину незадолго до начала военных действий. Не знаю, что с ним стало.

– Если вы воевали, как случилось, что вы убили человека в Эссексе?

– Ну да, согласен, история немного запутанная! Меня послали в Лондон с депешами. Я знал, что наш дом закрыт, и все же решил съездить в Эссекс и проверить, все ли в порядке. Там я встретил Фаулера, и мы поссорились. Мне представился удобный случай, а остальное довершило искушение. Неподалеку от нашего дома находился временный аэродром. Там размещались войска ПВО и ночные бомбардировщики. Я был уверен: если труп найдут, в случившемся обвинят кого-то из новобранцев, подозрение могло пасть на меня. Но мне повезло. Труп не нашли.

– Вы были женаты, когда пошли воевать?

– Должен сказать, что вы задаете слишком много вопросов!

Ратлиджу принесли виски. Отпив глоток, он осторожно заговорил:

– Я решил не жениться на девушке, в которую, как мне казалось, был влюблен. По-моему, военный мундир нравился ей больше, чем человек в том мундире. Мы все равно недолго прожили бы вместе. – Он снова невольно вспомнил о Мередит Ченнинг, чей брак покоился на остывшем пепле долга.

Рассел некоторое время пытливо смотрел на Ратлиджа поверх своего бокала.

– И как вам воевалось – хорошо?

– Совсем нехорошо.

– Да, наверное, мало кому бывает хорошо на войне. Я довольно быстро понял, что мне все же не нравится убивать людей. Но я выполнял свой долг по отношению к своим солдатам и к родине. И все же я ужасно радовался, когда война закончилась.

– Оттого что вы были солдатом, вам проще было убить двоюродного брата?

Рассел помолчал, а потом заметил:

– В вас опять заговорил полицейский. Неужели вы никогда не забываете о своей профессии? Представляю, как неловко вы себя чувствуете на званых вечерах. Наверное, все время гадаете, что имел в виду ваш собеседник, когда просил передать соль.

Ратлидж рассмеялся.

– Почему вы решили пойти в полицию? Почему не стали адвокатом, если уж вам так не терпелось вершить правосудие?

– Мой отец – адвокат. Я думал пойти по его стопам, но вскоре понял, что отцовская стезя мне не подходит.

Им принесли жаркое. Рассел жадно посмотрел на блюдо.

– Я такой голодный, что готов съесть даже стол. Но как же трудно стало глотать! – Он обмакнул в соус корочку хлеба и попробовал. – О да, помню, почему мне всегда так нравился здешний соус!

За едой они говорили о самых разных вещах; Ратлидж дождался, пока они доели десерт, и спросил:

– Почему вы решили обратиться в полицию лично? Можно было, например, написать признание и распорядиться, чтобы его вскрыли после вашей кончины… – Когда-то он знал убийцу, который именно так и поступил.

– Вижу, полицейский вернулся! Если бы не он, мы с вами могли бы подружиться. Ладно, мне кажется, ответ на один вопрос вы заслужили. Мне показалось, что признаваться во всем задним числом – трусость. Наверное, меня все же воспитали богобоязненным, и я понимаю, что дело не в одном признании. По-моему, куда справедливее не только признаться, но и покаяться при жизни.

– Ну и как – полегчало после того, как вы сняли тяжесть с души?

Рассел нахмурился:

– Знаете, я думал, что мне полегчает. Я ведь очень долго хранил свою тайну, по крайней мере, мне так казалось. Я набрался храбрости и пришел в Скотленд-Ярд, пока еще в силах ходить; приход к вам стал для меня своего рода испытанием на прочность… Испытанием моей силы духа. Но все вышло… не совсем так, как я ожидал.

– Вам было бы легче, если бы я надел на вас наручники и бросил за решетку? А может быть, вы хотели, чтобы вас повесили?

– Предпочитаю смерть не через повешение, хотя все лучше медленной пытки, которую я терплю сейчас. Наверное, отчасти мне все же представляется, что мое преступление не настолько ужасно, каким казалось в то время. Ну да, так привыкли рассуждать на войне. Если убиваешь несколько тысяч – ну ладно, несколько сотен, хотя иногда казалось, что убитых тысячи, – какая разница, одной смертью больше или меньше? Оказывается, разница очень большая. Видите ли, в тот раз у меня был выбор. Я ведь мог бы не убивать его, а все-таки убил. И вот я пришел к вам, чтобы признаться и исправить прошлое… – Рассел мрачно посмотрел в тарелку. – А исправить прошлое не получается. Вы и теперь желаете знать, почему я его убил?

– Так или иначе я все равно это выясню. Если, конечно, будет следствие. Вас допросят. И если вы не ответите удовлетворительно на все наши вопросы, нам придется самим искать ответы. Работа предстоит не из приятных.

– А я и не ожидал, что она будет приятной, – ответил Рассел. – Только я не догадывался, что все так затронет меня за живое. Или получит огласку. Очень не хочется, чтобы в дело оказались замешаны другие. Если повезет, я умру раньше. А до тех пор прикажите полицейскому, который в вас сидит, заниматься своими делами. Не сомневаюсь, вы доведете дело до конца, но после того, как я уже не смогу отвечать на ваши вопросы и вы не сможете причинить мне никакого вреда. – Он подозвал официанта и сказал Ратлиджу: – Я очень устал. Вот еще один недостаток моего состояния. Так что не обижайтесь, но провожать вас не буду.

– Могу ли я чем-нибудь вам помочь? Может, отвести вас в номер?

– Спасибо, не надо. С этим я еще управлюсь.

Ратлидж встал и протянул руку.

– Если все-таки передумаете, вы знаете, где меня найти.

– Да, знаю. Спасибо, инспектор.

Когда Ратлидж направился к выходу, Рассел вдруг окликнул его:

– Вообще-то кое-что вы могли бы для меня сделать.

– Что? – спросил Ратлидж, разворачиваясь к Расселу лицом.

– Помолитесь за меня. Вдруг да поможет… хоть немного.

Возвращаясь на работу, Ратлидж думал об Уайате Расселе. Если он, конечно, не берет на себя чужую вину и в самом деле совершил убийство, которое много лет отягощало его душу, почему он открыл лишь часть правды?

Может быть, в деле замешан кто-то еще?

А что, вполне вероятно. Но тогда почему просто не продолжать жить дальше со своей тайной и умереть, так и не сняв греха с души? Видимо, Рассел понял, что, как бы он ни поступил, легче ему не станет, поэтому и поспешил отказаться от своего признания.

Может быть, у него был сообщник? Или имелась другая причина?

Выйдя из машины, он мысленно представил себе карту Эссекса. Графство граничит на юге с Кентом; их разделяет Темза. Вдоль северного берега Темзы тянутся болотистые низменности – настоящая бахрома из узких заливчиков и речушек, отделивших от остальной части страны обитателей прибрежных районов. Тамошний уклад не менялся веками. До войны жители окраины Эссекса почти ничего не знали о том, что творится в других частях графства, не говоря уже об остальных частях страны. Они жили своей жизнью. Обитателям болот не требовались ни современные удобства, ни вмешательство извне, которое нарушало бы привычный ход их жизни.

Чем дальше от побережья, тем цивилизованнее. Вдали от болот были разбросаны городки и деревни, проложены дороги. По мнению жителей болотного края, Базилдон, Челмсфорд и Колчестер с таким же успехом могли располагаться на другом краю света. Они находились так же далеко от их образа мыслей, как сам Лондон. И все же Ратлидж, кивнув дежурному сержанту и поднимаясь по лестнице в свой кабинет, думал о том, что убийство в деревнях, даже самых уединенных, вряд ли осталось бы незамеченным. Если, конечно, Рассел не избавился от трупа особенно хитроумно.

Он, кажется, упомянул временный аэродром?

Не заходя к себе, Ратлидж отправился искать констебля Грина, чья эскадрилья во время войны базировалась неподалеку от Кана.

Грину, худощавому и приветливому, с копной светлых волос, которые, к его досаде, завивались в сырую погоду, исполнилось уже тридцать три года. Он поздно поступил на службу в полицию. После Перемирия[1] он решил вступить в ряды столичной полиции и вскоре стал сотрудником Скотленд-Ярда. Раньше у Грина был в Рединге велосипедный магазин; он подумывал было перейти на торговлю автомашинами, но началась война. Грин мечтал о небе, но оказалось, что у него высотобоязнь. Поэтому он служил на аэродроме механиком и ремонтировал самолеты, которые так любил. Ему приходилось постоянно доставать запчасти, поэтому он наладил отношения с другими французскими аэродромами. Эссекс совсем недалеко от Франции; возможно, Грин помнил и тамошние аэродромы.

Увидев, что к его столу подходит Ратлидж, Грин широко улыбнулся:

– Здравствуйте, сэр. Чем могу вам помочь?

– Мне нужна ваша память. Точнее, военные воспоминания. – Ратлидж пересказал Грину то немногое, что сообщил ему Рассел об аэродроме, и спросил: – Вы, случайно, не знаете, где он находился?

Грин нахмурился и, подумав немного, сказал:

– Там их было несколько. Скорее всего, имеется в виду аэродром в Фарнэме. На реке Хокинг. Им там туго пришлось. И не в последнюю очередь из-за местных жителей, которые приняли их в штыки.

– Что значит «туго пришлось»?

– Во-первых, ветер и низкие туманы над рекой. Кроме того, местные жители жгли сено, и летное поле постоянно заволакивало дымом. Совершали мелкие кражи. Происходили ссоры между теми, кто там служил, и жителями. Кстати, местные девушки вовсе не возражали против новоприбывших. Скорее всего, и ссоры выходили из-за них. Судя по тому, что мне рассказывали, Фарнэм расположен довольно изолированно, и тамошние жители не привыкли к переменам.

– Что стало с аэродромом, когда закончилась война?

– Наверное, поле, на котором он размещался, вернули фермеру, прежнему владельцу.

Ратлидж кивнул:

– Да, наверное. Что ж, спасибо, Грин!

– Что-то случилось в Фарнэме? Я бы с удовольствием съездил туда, взглянул на аэродром своими глазами.

– Сегодня за обедом один человек обмолвился о тамошнем аэродроме. Мне стало любопытно, – беззаботно ответил Ратлидж и направился к себе в кабинет.

Вначале он думал начать официальное расследование убийства в связи с признанием Рассела, но потом решил повременить. Он так и не понял, почему Рассел явился в Скотленд-Ярд.

Зато признание пробудило в нем любопытство. Ратлидж сказал себе: не будет большого вреда, если он кое-что разведает. Если и в самом деле вскроются факты, начать официальное расследование никогда не поздно.

Через два часа, разобравшись с документами, лежавшими у него на столе, он отправился в Сомерсет-Хаус, чтобы навести справки о Джастине Фаулере и Уайате Расселе.

Глава 3

В Сомерсет-Хаус, здании, занимавшем целый квартал между Стрэндом и Темзой, издавна хранились записи о рождениях, кончинах, а также брачные свидетельства, выданные в Англии и Уэльсе. Само здание, получившее название в честь стоявшего на том же месте, но давно снесенного тюдоровского дворца, возвели с особой целью. Было решено собрать в одном месте правительственные учреждения, ранее разбросанные по всему Лондону – от Управления налоговых сборов до Адмиралтейства. Поговаривали, что в Сомерсет-Хаус имелись комнаты даже у адмирала Нельсона, что, впрочем, маловероятно.

На поиски Джастина Фаулера у Ратлиджа ушло три четверти часа. В семье это имя передавалось от отца к сыну на протяжении трех поколений. Кроме того, он нашел еще шестерых Фаулеров, не связанных кровным родством с первой семьей. И каждый из них теоретически мог бы стать жертвой убийства.

Наконец, Ратлидж остановился на Джастине Артуре Эмброузе Фаулере. Ратлидж обратил внимание на то, что у выбранного им Фаулера отсутствуют записи о смерти и браке.

Найти Уайата Рассела оказалось проще – если верить архивам, он также был еще жив. Зато он был женат на Луизе Мэри Хармон, которая скончалась чуть меньше чем через год после свадьбы – умерла при родах.

Обнаружилось и родство Фаулера и Рассела – их бабушки носили одну и ту же девичью фамилию, Садбери. Судя по архивным документам, бабушки доводились друг другу двоюродными сестрами. Родители Фаулера умерли в один и тот же год; мать пережила отца всего на несколько дней. Фаулеру тогда было одиннадцать лет.

Рассел родился в графстве Эссекс, в деревушке или поселке под названием Берег. Фаулер родился также в Эссексе, в Колчестере.

Еще полчаса Ратлидж пытался найти другие ветви той же семьи, однако ему не удалось обнаружить более никакой связи между двумя интересующими его людьми.

Поблагодарив клерка за помощь, Ратлидж вернулся на работу и разыскал карту Эссекса.

Никакого Берега на карте не оказалось, чему Ратлидж не удивился. Скорее всего, так называлась не деревня, а усадьба, на что, собственно, и намекал сам Рассел. Зато он нашел деревню Фарнэм. Она находилась на мысу, в устье реки Хокинг. Для пилотов немецких цеппелинов, совершавших налеты на Лондон, река Хокинг, как и Темза, Блэкуотер и Крауч, служили ориентирами. Правда, река Хокинг, в отличие от Темзы, Блэкуотера и Крауча, никогда не пользовалась популярностью среди яхтсменов, а в ее устье не было поста береговой охраны. До тех пор пока возле Фарнэма не соорудили временный аэродром, жизнь деревни, наверное, не менялась веками.

Пока все, что рассказывал Рассел, как будто подтверждалось.

Где Джастин Фаулер? Возможно, он жив, здоров и благополучно живет в Колчестере, а может, даже где-нибудь в Корнуолле. Или он мертв, и труп его до сих пор не обнаружен…

Ратлидж вспомнил, что приближаются выходные. Он обещал своей сестре Франс в пятницу вечером свозить ее на концерт – она пошла в мать и по праву считалась талантливой пианисткой, а программа концерта включала Листа, одного из ее любимых композиторов.

Он выполнит свой долг, и тогда выходные принадлежат ему.

Впрочем, выходные прошли не совсем так, как он ожидал.

Франс ужасно понравились и сам концерт, и легкий ужин, которым после угостил ее брат. Допивая вино, она предложила:

– Иен, как ты считаешь, может быть, завтра съездим в Кент и навестим Мелинду?

Мелиндой Кроуфорд звали пожилую даму, приятельницу родителей Ратлиджа. Ратлидж знал ее с раннего детства; ее дом казался ему настоящей сокровищницей. Дело в том, что до смерти мужа она жила в Индии, а после путешествовала по всему миру и собирала все, что ей нравилось, – от украшений до мечей и китайских фигурок Восьми Бессмертных[2] из слоновой кости.

После войны Ратлидж старался избегать Мелинду, хотя время от времени им все же приходилось встречаться. Мелинда слишком хорошо знала его, и Ратлидж боялся, что старушка прочтет по его глазам больше, чем ему хотелось, чтобы она знала о его войне. В детстве она пережила восстание сипаев и собственными глазами видела смерть. Мелинду невозможно было убедить, что с ним все в порядке. Ратлидж подозревал, что именно Мелинда Кроуфорд способна понять правду о Хэмише Маклауде. Но он не мог себя заставить ей довериться. Гибель Хэмиша он по-прежнему считал своим позором. В таком нелегко признаваться никому, тем более вдове офицера, дважды награжденного за отвагу.

– Я собирался поехать в Эссекс, – с беззаботным видом ответил он.

Франс поставила бокал и живо повернулась к брату.

– В Эссекс? – переспросила она, и Ратлидж сразу догадался, что она уже мысленно перебирает длинный список их тамошних знакомых. Так и не придя ни к какому выводу, она поинтересовалась: – Куда именно в Эссекс? – В глазах сестры мелькнуло задумчивое выражение. Неужели ее неженатый братец вдруг, наконец, кем-то заинтересовался?

Ратлидж рассмеялся:

– В болотный край на берегу реки Хокинг.

– Значит, ты едешь туда по работе.

– Нет. Припиши мой интерес любопытству.

Все больше оживляясь, Франс спросила:

– Ты пробудешь там до обеда? Если да, я поеду с тобой.

– Хорошо, поехали. Но учти, я понятия не имею, можно ли там получить приличный обед.

Франс подумала и, наконец, ответила:

– Что ж, я готова рискнуть!

В восемь утра в субботу он заехал за сестрой, которая жила в доме их родителей, и застал ее уже одетой для поездки за город. Она заявила, что вполне готова. Когда он открыл для нее дверцу машины, Франс заметила:

– Погода сегодня не особенно приятная.

Она была права. Над Лондоном ползли тучи; они двигались на восток, в сторону Эссекса. Казалось, тучи следуют за ними по пятам. Яркий свет вдали, над Северным морем, померк. К тому времени, как они свернули с шоссе на проселочную дорогу, небо у них над головами приобрело серо-стальной оттенок. Пейзаж болотного края показался им обоим бесцветным и мрачным, не представляющим собой никакого интереса. Здешняя почва не подходила ни для посевов, ни для пастбищ. Ратлидж решил, что жители побережья в основном зарабатывают на жизнь рыболовством и вообще всем, что дарит море.

Франс спросила:

– Ты уверен, что любопытство влечет тебя именно сюда?

Ратлидж наконец увидел впереди нужный поворот.

– Ну, пусть будет не любопытство, – ответил он, – а внезапное и непреодолимое желание кое-что выяснить. В этой части Эссекса я ни разу раньше не бывал.

– Откуда же ты знаешь, где поворачивать?

– Я, к твоему сведению, заранее изучил карту.

Река на время скрылась из вида за широкой полосой спартины – болотной травы – и искривленных от ветра деревьев. И все же серая лента воды, похожая цветом на олово, мелькала вдали, не давая забыть о ее присутствии. Она быстро и тихо несла свои воды в море.

– Что-то мне здесь не очень нравится, – призналась Франс спустя какое-то время, пристально глядя на воду. – Что на тебя нашло? Почему тебя вдруг так потянуло сюда?

– Любопытство, – ответил Ратлидж. – Я ведь тебе говорил.

– М-да… должно быть, тебе ужасно не хватает в жизни развлечений. А мы не могли бы отправиться исследовать, например, Суррей? Или Оксфордшир? В Суррее немало милых ресторанчиков. Да и в Оксфорде тоже.

– По-моему, к вечеру ты заговоришь по-другому, – осторожно ответил Ратлидж. Правда, в глубине души он сомневался в справедливости своих слов.

Дорога начала сужаться; впереди показались ворота. Ратлидж подумал, что, вероятно, во время войны здесь было более оживленное движение, теперь же обочины поросли травой, утратив очертания.

Высокие каменные столбы тоже заросли; протянутая между ними ржавая цепь, видимо, призвана была отпугивать незваных гостей. На верхушках столбов красовались каменные ананасы – символ гостеприимства. Левый ананас обвил плющ; правый был частично обрушен и побелел от птичьего помета. Ратлиджу показалось, что верхушку ананаса отстрелили – во всяком случае, на это было похоже.

Остановив машину на крохотной площадке перед воротами, Ратлидж велел:

– Подожди меня здесь. Ты не против? Я схожу на разведку.

– Там, за деревьями, виднеется крыша дома. Значит, нам сюда?

– Да.

– Я пойду с тобой, – заявила Франс. – Как-то не хочется сидеть здесь одной. Мне кажется, будто кто-то следит за каждым нашим шагом. В таких зарослях можно спрятать целый батальон! Наверное, немецкие шпионы считали здешние места идеальными для высадки. Как по-твоему, далеко отсюда до моря?

– Несколько миль. Насчет высадки ты права. Именно поэтому побережье Эссекса бдительно патрулировали суда береговой охраны, – ответил Ратлидж. – Мне говорили, что во время войны где-то здесь находился аэродром. Значит, его охраняли вдвое бдительнее. Ты уверена, что хочешь исследовать эти джунгли?

Франс улыбнулась:

– Конечно нет!

Он помог сестре выйти из машины и поднял тяжелую цепь, пропуская ее. Они зашагали по дорожке, продираясь через густую траву и бурьян. Ратлидж шел впереди, расчищая сестре путь, однако не смог уберечь ее от зловредного шиповника, который цеплялся за ее юбку, достигая даже полы короткого жакета. В какой-то момент Франс не выдержала и вскрикнула:

– Ну, Иен, это уж слишком!

И все же брат и сестра упорно пробирались дальше.

Они прошли около четверти мили, когда наконец идти стало легче, хотя молодую поросль деревьев уже довольно давно не прореживали. В одном месте дорогу им преградило упавшее дерево. Ратлидж помог сестре перебраться через него, они остановились и посмотрели вперед. Перед ними высился дом – высокое кирпичное строение, увенчанное остроконечной крышей, с многочисленными трубами и стрельчатыми окнами. Он с трудом различил в траве поворот дорожки, которая вела к парадной двери.

Серым, бессолнечным днем окна казались тусклыми серыми проемами; они придавали дому заброшенный вид. Добравшись до высокого крыльца, они стали подниматься по ступенькам к двери, выкрашенной в черный цвет. Было ясно, что в доме уже довольно давно никто не живет.

Посмотрев на дату, выгравированную на каменном свитке над дверью, Франс прочла:

– Тысяча восемьсот девятый год. А дом-то довольно красивый, правда? Жаль, что его совсем забросили. Теперь он разрушается. Интересно, что случилось с людьми, которые здесь жили?

– Наверное, законный наследник погиб на войне.

– Как ни печально, но очень похоже, что ты прав.

По обе стороны от крыльца росли два разросшихся, давно не стриженных вечнозеленых куста. Ратлидж раздвинул косматые ветви того, что слева, и заглянул в ближайшее окно.

– Вся мебель закрыта чехлами от пыли, – сообщил он. – Холл просторный; по обе стороны двери, а напротив входа – парадная лестница. Мне не очень хорошо видно отсюда, но, по-моему, в холле красивый потолок.

Судя по состоянию дорожки и самого дома, сейчас Уайат Рассел здесь не живет. Скорее всего, дом не открывали с самой войны. Почему Рассел назвал местом своего проживания Эссекс? Скорее всего, он сейчас постоянно проживает в отеле «Мальборо», а не просто остановился там на несколько дней…

Вернувшись к сестре, Ратлидж предложил:

– Давай обойдем дом кругом! Возможно, с той стороны, что выходит на реку, есть скамейка, на которой хозяева сидели и любовались видами.

– От всяких надежд воздержусь, – с сомнением ответила Франс, – но все-таки пошли. Веди меня!

Они увидели широкую террасу, выходившую на реку Хокинг. Земля уступами спускалась к воде; на каждой площадке стояли большие вазы. Неизвестно, что росло в них раньше; сейчас они пустовали. Вниз до самой кромки воды уходила лужайка. Сверху действительно открывался довольно живописный вид. На другом берегу Хокинга тянулась широкая заболоченная полоса, которая несколько оживала и даже расцвечивалась, когда солнце на миг выглядывало из-за туч. За лужайкой брат и сестра увидели старый дощатый причал. Доски почти сгнили. На причале стояла цапля и, казалось, смотрела на свое отражение в зеркальной глади темной воды. Вдруг цапля опустила длинную шею и быстрым, неуловимым движением выхватила из воды рыбку, которая на миг сверкнула в ее клюве серебром. А потом солнце снова скрылось за облаками, и все вокруг сразу помрачнело.

Ни стульев, ни скамеек на террасе не оказалось.

– Какая красота! – воскликнула Франс, подходя к брату. – Представляю, как хорошо было сидеть здесь летними вечерами, смотреть на реку и беседовать с друзьями. Ты знал людей, которые жили здесь? Ты поэтому сюда приехал?

– Нет.

Ратлидж обернулся к дому и внимательно осмотрел окна. Если кто-то и находился на одном из верхних этажей, его – или ее – невозможно было разглядеть снизу, с террасы. К тому же все окна оказались занавешены плотными выцветшими шторами, их вид навевал грусть.

Спустя некоторое время Ратлидж и его сестра направились назад той же дорогой, какой пришли сюда.

Пройдя с половину длинной дорожки, Франс обратилась к брату:

– Иен, я все собиралась тебя спросить… Ты давно не виделся с Мередит Ченнинг? Кажется, она куда-то уехала. Только позавчера Марианна Браунинг спрашивала, не слышала ли я что-нибудь о ней.

Ратлидж отлично знал, куда уехала Мередит Ченнинг, но покачал головой.

– Может быть, в Шотландию? – предположил он. – Кажется, она говорила, что у нее там зять.

– Да, наверное, туда, – ответила Франс, впрочем, без особой убежденности в голосе.

Вернувшись к воротам, Ратлидж снова осмотрел столбы. Никакого названия на воротах не было, но он почти не сомневался, что усадьба называется «Берег». Хотя, может быть, впереди есть еще одно владение?

Они сели в машину и поехали дальше.

Примерно через милю им попалось стоящее у дороги облетевшее дерево, которое вскинуло голые, искривленные руки к небу. За деревом они увидели церковь. Ее невысокая, какая-то скругленная колоколенка поднималась над простым кирпичным фасадом.

Глядя на колоколенку, Ратлидж предположил, что церквушка построена в ранневикторианскую эпоху. Он решил, что перед ними не слишком удачный образчик сельской церкви. Интересно, что бы сказал о ней его крестный, архитектор Дэвид Тревор? Ратлидж улыбнулся.

Табличка с названием храма, однако, была выполнена в манере, напоминавшей прерафаэлитов. Она сделала бы честь и какой-нибудь легенде из артуровского цикла. Изящные буквы, выдавленные на табличке, покрытой сусальным золотом, гласили: «Церковь Святого Эдуарда Исповедника».

Ратлидж криво улыбнулся. Очень подходящее название!

Под табличкой он увидел расписание богослужений и фамилию священника – Моррисон. Ниже помещалась цитата из Псалтири: «Возвожу очи мои к горам, откуда придет помощь моя».[3]

– Подумать только – церковь в такой глуши! – воскликнула Франс, прочитав табличку с названием. – Где, однако, живет приходской священник? Его дома здесь нет… И кладбища тоже. Как странно!

Церковь не была, строго говоря, уродливой, но что-то в ней встревожило Хэмиша. Все утро он был совершенно спокоен, и вот теперь разволновался.

Стараясь не обращать внимания на звучащий в голове голос, Ратлидж ответил сестре:

– Наверное, деревню перенесли.

– Да, конечно, такое возможно. Но ведь не кладбище же?

Ратлидж притормозил, не глуша мотор. В борт машины ударил порыв ветра, и она закачалась.

– Может быть, сюда приходят жители всех окрестных деревень.

– Церквушка выглядит так, словно ее сослали, – заметила Франс и, повернувшись к брату, спросила: – Иен, зачем ты сюда приехал? Только не говори, что тебя привело любопытство!

– На самом деле так и есть. Я сказал тебе правду. Мне хотелось взглянуть на эту часть Эссекса.

– Значит, здесь ведется какое-то следствие?

– Ну, если хочешь, считай, что меня привело сюда чутье, помноженное на подозрение и сомнение.

Новый порыв ветра качнул язык колокола у них над головами. Звук получился почти такой же, как если бы его издал далекий колокол на бакене.

Ратлидж окинул церковь внимательным взглядом. Добротная, ухоженная. Видимо, действующая. Но кто ее прихожане? Усадьба, которую они недавно осматривали, находится слишком далеко, а рядом с ней они не заметили признаков других усадеб или деревень.

– Меня грусть охватывает при виде этой церкви. Дальше есть что-нибудь?

– Давай выясним.

Снова пустившись в путь, они проехали не меньше трех миль, прежде чем увидели первые признаки жилья. Ратлидж решил, что заброшенная усадьба, которую они видели, и в самом деле «Берег».

Отдельно стоящих домов на подступах к деревне они не обнаружили. Только что их окружала лишь высокая трава, которая покачивалась волнами на ветру, и вот уже впереди замаячили первые дома – квадратные, кирпичные, приземистые. Еще семь таких же одноэтажных домов – и они оказались на главной улице. Слева жилые дома перемежались лавками. В глубине высилась трехэтажная гостиница; чуть дальше, у поворота, над ближайшими домиками нависал высокий платан.

Справа тоже стояли здания, фасадом к улице, а тылом к реке. Среди них Ратлидж заметил школу и паб; за ним к воде спускались ступеньки. На узкой полосе песка у воды ждали прилива вытянутые на берег рыболовные суда и несколько плоскодонок, предназначенных для утиной охоты.

Несмотря на субботний день, деревенская улица казалась пустынной; за поворотом Ратлидж разглядел серповидный мыс, который совсем недавно рассматривал на карте.

Ветер продолжал усиливаться; они повернули прочь от реки, и машину закачало. Вскоре они доехали до окраины деревни, где стояли два дома, по всей вероятности построенные позже. Дорога за последним домом шла в гору. Значит, место, интересовавшее Ратлиджа, располагалось выше деревни. Вскоре он получил подтверждение своим догадкам: впереди показались постройки фермы. Проехав по дороге еще немного вперед, до следующего поворота, он насчитал три фермерских хозяйства. Дальше дорога шла под уклон и снова начались болота. На чьем поле во время войны размещался аэродром? Ратлидж не заметил ни опознавательных знаков, ни полуразрушенных ангаров или казарм, способных навести его на правильный ответ. При всех трех фермах имелись просторные пастбища и пшеничные поля. Поля показались Ратлиджу достаточно плоскими для того, чтобы устроить на них взлетно-по садочные полосы. Он решил, что мыс – идеальное место для небольшой эскадрильи истребителей и служб ПВО, в чью задачу входило не пропускать вражеские цеппелины к Лондону и другим городам. Более того, все фермы располагались прямо на побережье, и видимость здесь была превосходная – если, конечно, с моря не наползал туман.

Франс тем временем продолжала свое:

– Ты заметил? Возле деревни нет ни церкви, ни кладбища. Как странно! Где они хоронят своих мертвецов? Кстати, нормального отеля тоже нет. Только крошечная деревенская гостиница. По-моему, там не больше шести номеров, а скорее всего, даже четыре. А судя по тому, как на нас пялились местные жители, они не привыкли к чужакам. Сомневаюсь, что здесь нас угостят вкусным обедом!

Ратлидж подумал, что Франс права. Фарнэм встретил их негостеприимно. Он развернул машину, и они вернулись в деревню. На берегу, чуть поодаль от кромки воды, стояли старые навесы, под которыми отдыхали лодки. Вниз, к воде, вела узкая тропка.

Ратлидж поставил машину на тормоз и вышел. Франс последовала за ним, придерживая шляпку рукой: ветер разыгрался не на шутку.

Она тут же направилась назад, к машине, и спросила:

– Неужели ты спустишься к воде? Смотри, скоро пойдет дождь!

– Нет.

Ратлидж увидел все, что он хотел, с того места, где стоял. Поверхность воды пошла рябью от ветра, как будто он стремился проникнуть в глубину. Обернувшись через плечо, Ратлидж взглянул на небо и понял, что скоро в самом деле начнется дождь и похолодает. Он еще немного постоял, разглядывая лодки, которые покачивались в воде у берега. Вдали виднелось узкое устье и место, где течение было особенно бурным – там река впадала в море. Он сел в машину, и они тронулись с места.

За пабом обнаружился волнорез, к которому швартовались суда покрупнее. Сейчас баркасы стояли на якорях; мачты раскачивались на ветру. Снова притормозив, он стал смотреть, как человек в грубом рыбацком свитере и шерстяной шапке быстро поднимался по подобию тропы между двумя домами. Ни разу не взглянув в сторону незнакомой машины, он повернул и вскоре скрылся за дверью лавки.

– Нам здесь оказывают на удивление теплый прием, – сухо заметила Франс. – Может, уедем?

– Подождем еще немного, – отозвался Ратлидж. Он и сам не знал, что ожидал увидеть здесь, в Фарнэме. Как бы там ни было, пока он не нашел того, что искал.

На улице тем временем показались другие прохожие; чувство, что деревня так же заброшена, как «Берег», немного ослабло. Впрочем, жители Фарнэма по-прежнему не выказывали ни малейшего гостеприимства, свойственного приморским курортным деревушкам, особенно летом. Несмотря на то что Франс была очень привлекательной молодой женщиной, ни один из местных мужчин ни разу не посмотрел в ее сторону. Все как будто сговорились и не желали даже замечать приезжих, тем более – разговаривать с ними.

Только Ратлидж успел это подумать, как шедший им навстречу невысокий, широкоплечий мужчина остановился и отрывисто спросил:

– Вы кого-то ищете?

Он не начал разговор вежливой фразой: «Чем я могу вам помочь?» или «Вы ведь не местные, верно?». Ратлидж велел себе не злиться и ответил:

– Если честно, мы ищем место, где можно пообедать.

Коротышка окинул их задумчивым взглядом и ответил:

– У нас тут ресторанов нету. Поворачивайте назад, может быть, там найдете, что ищете.

Ратлидж прекрасно помнил, что и на обратном пути на большом расстоянии нет никаких признаков жилья. С другой стороны, за спиной коротышки он заметил вывеску небольшой булочной-кондитерской – здесь местные жители наверняка покупают хлеб. После того как он поблагодарил неприветливого коротышку, тот, не сказав больше ни слова, развернулся и ушел.

Ратлидж остановился на другой стороне дороги и показал сестре пекарню.

– Попробуем попытать там счастья, – предложил он. – Не совсем ресторан из путеводителя «Мишлен», но, может быть, нам нальют здесь хотя бы по чашке чаю?

– Иен, – тихо возразила Франс, – по-моему, нам стоит прислушаться к совету и возвращаться восвояси. Честно говоря, если раньше мне и хотелось есть, то сейчас я растеряла весь аппетит.

– Да, наверное, – ответил он и все же кивнул в сторону булочной, увидев, как оттуда вышли две женщины и, не глядя на них, зашагали по улице. – Так или иначе, а приличный ресторан мы отыщем не раньше чем через час или два. Давай наберемся храбрости и войдем. Как видишь, местные жительницы побывали там и остались живы.

Франс рассмеялась:

– Ты невозможный оптимист!

Обойдя машину, чтобы открыть сестре дверцу, Ратлидж продолжал:

– И потом, не могут же все жители Фарнэма быть такими негостеприимными. Может быть, за той дверью нас ждут дружелюбные улыбки!

Его надеждам не суждено было сбыться. Хотя за дверью действительно находилась крохотная кондитерская, владелица, стоявшая за прилавком, бросила на него мрачный, подозрительный взгляд. Уголки ее губ были опущены; вторжение чужаков ей явно не понравилось.

И все же приятно было войти в дом и хоть немного отдохнуть от порывов ветра. В булочной-кондитерской оказалось довольно уютно. На столиках лежали чистые скатерти в синюю и белую клетку; стулья были выкрашены в белый цвет. Большая фреска на стене изображала море в солнечный день; вода была голубой, как и небо, по которому к горизонту плыли белые облачка. На полоске песка у воды сидели мужчина и женщина, между ними стояла корзинка для пикника. Красивые дети плескались в воде и строили песочные замки с помощью зеленого ведерка и белой лопатки. Работа оказалась неожиданно хорошей. Местный художник – или кто-то с аэродрома?

– Извините, мои дорогие, мы как раз закрываемся, – сказала владелица булочной. Несмотря на дружеское обращение, голос у нее был холодный.

Три пожилые женщины, сидевшие за столиком в дальнем углу, живо обернулись к вновь вошедшим, придирчиво осмотрели наряд сестры Ратлиджа и дружно отвернулись, словно разом утратили интерес к непрошеным гостям.

– И все-таки, – любезно проговорил Ратлидж, – может быть, вы не откажете в чашке чая двум путникам, сбившимся с пути? – Он повел Франс к столику, а сам остался ждать ответа у прилавка.

Хозяйка довольно нелюбезно буркнула:

– Чай так чай.

Франс уже собиралась вспылить, но заметила выражение лица брата и молча опустилась на предложенный им стул.

Когда он тоже сел и они стали ждать чай, Франс тихо спросила:

– Значит, ты здесь все-таки по работе?

Не желая отвечать ни «да», ни «нет», Ратлидж выглянул в окно. На той стороне, почти на самом берегу, стояло несколько зданий. Одно из них напоминало небольшую сельскую школу. Рядом с ней теснились сапожная мастерская и свечная лавка… Судя по всему, в Фарнэме ничего не менялось со времен королевы Виктории. И жители деревни хотели только одного: чтобы так же продолжалось и дальше.

И все же к аэродрому проложили широкую, хотя теперь и заросшую дорогу, по которой они сюда приехали. В основном дорога шла вдоль берега реки и поворачивала только в том месте, где река впадала в море. Сюда прикомандировали множество армейских офицеров и летчиков. Может быть, здесь разместили целую зенитную ба тарею… Кроме того, на аэродромах служат механики, которые чинят самолеты, повара, прачки, техники, следящие за состоянием взлетно-посадочных полос, военные строители… Короче говоря, приезжие должны были по меньшей мере удвоить население Фарнэма. А еще они, наверное, принесли с собой дыхание внешнего мира, от которого местные так стремились отгородиться. И все же Ратлидж пока не нашел ни единого упоминания о том, что когда-то здесь был аэродром. Как будто всем служившим на аэродроме так же не терпелось поскорее убраться из этого уединенного уголка, как и местным жителям – избавиться от незваных гостей, и в тот день, когда закончилась война, военные, подобно бедуинам-кочевникам, моментально свернули свои шатры и бесследно исчезли. Ратлидж живо представил, как после отъезда военных жители Фарнэма собрались все до единого и дружно вырвали с корнем все, что напоминало им о неприятном соседстве.

Чай им подали на подносе, расписанном полевыми цветами, связанными в букеты красивой ленточкой. Хозяйка без единого слова поставила на стол чайник, две чашки, ложки, сахарницу и маленький молочник. Когда она вернулась за прилавок, Ратлидж посмотрел в окно и заметил, что в кондитерскую собралась было войти молодая пара, но, увидев незнакомцев у окна, они тут же повернули прочь.

Франс пила чай нарочито церемонно, что позабавило Ратлиджа. Он догадался: его сестра хочет отомстить хозяйке булочной за холодный прием. Пусть терпит их присутствие как можно дольше! Он заметил блеск в глазах сестры, когда та небрежно приняла у него вторую чашку и завела светскую беседу. Наконец, когда ни в чайнике, ни в чашках не осталось больше чаю, Франс лучезарно улыбнулась брату и поблагодарила его.

– Просто замечательно, Иен! Не совсем тот обед, который мне обещали, но очень славная интерлюдия, – сладким голосом заявила она, достаточно громко, чтобы ее слышала стоящая за прилавком хозяйка.

Ратлидж расплатился за чай и следом за сестрой вышел из булочной. На крыльце Франс, понизив голос, сказала:

– Клянусь, выходя, я спиной чувствовала на себе их злобные взгляды. Они как будто метали в меня кинжалы! Если бы взглядом можно было убить, я бы уже сто раз умерла. И ты, кстати, тоже.

Рассмеявшись, Ратлидж ответил:

– Спасибо, ты отлично мне подыграла!

По пути к машине их остановил еще один местный житель, одетый в вельветовые брюки и старую рубашку.

– Вы что же, домик здесь присматриваете? – осведомился он.

Ратлидж удивился:

– С чего вы взяли, что мы хотим купить здесь дом?

– А для чего же еще вы тогда приехали? Вы ведь не первые, знаете ли. В конце войны сюда многие наезжали из Лондона. Болтали о каких-то планах развития и тому подобном… Хотели превратить Фарнэм в курортный городок, чтобы жители лондонского Ист-Энда могли приезжать сюда отдыхать по выходным. Ну вот, вы теперь сами убедились, что особо красивых морских видов у нас нет, верно? Речка у нас бурная, к тому же выше Фарнэма оба берега заболочены… Мы только рекой и кормимся – в каждой семье есть лодка. Зато чужакам, которые ищут, где бы отдохнуть, в наших краях ловить нечего.

– Один мой знакомый, – медленно проговорил Ратлидж, – служил в ваших краях во время войны. Он рассказал мне, что жители Фарнэма особым дружелюбием не отличаются… Вряд ли в скором времени к вам нахлынет лавина отдыхающих!

– Но вот вы же приехали, – возразил местный житель. – Несмотря на то что мы такие недружелюбные.

– Д-да… я думал, что мой знакомый ошибается. Мне, видите ли, стало любопытно.

Его собеседник подозрительно прищурился:

– Зачем же вы тогда сюда явились? – Он покосился на Франс, стоявшую сбоку, затем снова перевел взгляд на Ратлиджа. – Деревня наша в самом конце дороги, так что не говорите, что вы сбились с пути и заплутали!

– Я ведь вам сказал: меня привело сюда любопытство.

– Может, вы смотрели дом за воротами – ну, где еще ананасы на столбах? Так знайте, он не продается, что бы вам про него ни наплели. Кое-кто видел, как вы его осматривали.

– Оттуда открывается красивый вид на реку, – кивнул Ратлидж, словно соглашался со своим собеседником. – Но я предпочитаю жить в доме, из окон которого видны соседские крыши.

– Тогда вам придется вернуться туда, откуда вы приехали. Желаю вам и вашей даме приятного дня.

И он зашагал дальше, не оборачиваясь.

– Иен, – сказала Франс, – мне уже не смешно. Я хочу уехать.

Когда он следом за сестрой пошел к машине, она вдруг спросила:

– Что они скрывают? А они наверняка что-то скрывают.

– Убийство, – ответил Ратлидж. – Такова моя догадка. Но я не знаю, кого убили, когда и почему.

– Значит, там, в кондитерской, я была права. Ты все-таки приехал сюда по работе!

Он захлопнул за ней дверцу и завел мотор.

– Я и сам точно не знаю, что привело меня сюда, – признался он, садясь за руль. – Недавно ко мне пришел один человек и признался в том, что убил человека. Но я ему пока не очень-то верю.

– Зачем ему наговаривать на себя?

– Интересный вопрос. Может, чтобы кого-то выгородить, скрыть другое преступление или положить конец имущественному спору… А может, он просто хотел проверить, что нам известно – или неизвестно – о чьей-то смерти.

– Так или иначе, все сводится к любопытству. Его… и твоему.

– Вот именно! Но Скотленд-Ярд не может начинать официальное расследование лишь на основании чьих-то слов. Во-первых, у нас нет трупа. Нет доказательства, что он когда-либо существовал.

Наконец, пошел дождь; засверкала молния, загремел гром. Капли дождя забарабанили по ветровому стеклу, мешая видеть, и Ратлидж замолчал, сосредоточенно глядя вперед. Уехав от грозы, они попали под проливной дождь, который так громко барабанил по крыше, что мешал говорить. Наконец, они миновали ливень и покатили под слабым, еле моросящим дождем. Ратлидж радовался, что они убрались из болотного края. Там, в низине, наверное, плохо бывает при наводнениях.

Франс сказала в ответ на слова, которые произнес Ратлидж до того, как разразилась гроза:

– И все-таки ты сюда приехал. Наверное, что-то в том человеке пробудило твое любопытство.

– Он сказал, что умирает. Выглядел он действительно неважно, так что, скорее всего, не солгал.

– Думаешь, как только он умрет, след будет потерян? Ты поэтому решил съездить на разведку на свой страх и риск?

– Мне просто не нравится, когда меня дурачат. Ни правдой… ни ложью.

– И что ты узнал? Чем помогло тебе наше утомительное путешествие?

– Я получил представление о той части Эссекса, которую не знал раньше. Спасибо, что поехала со мной! Одинокий мужчина привлекает к себе гораздо больше внимания, а я сейчас меньше всего хочу, чтобы во мне заподозрили полицейского.

Франс такой ответ вполне устроил. Но сам Ратлидж вовсе не был уверен в том, что удовлетворен.

Глава 4

Через десять дней Ратлидж сидел у себя в кабинете и заканчивал подписывать материалы дел, когда в дверь постучали. Сразу после этого к нему вошел сержант Гибсон.

Подняв голову, Ратлидж сказал:

– Все будет готово через полчаса.

Гибсон ответил:

– Сэр, дело не в отчетах. В Темзе нашли покойника; выловили его в Грейвсенде. Он не утопленник. В розыск его не объявляли. Нам прислали его фотографию в надежде, что Скотленд-Ярд чем-нибудь поможет. Скорее всего, в реку он упал в Лондоне. Во всяком случае, в Грейвсенде его не знают.

Он достал фотографию из папки, которую держал в руках, и положил на стол Ратлиджа.

Вначале Ратлидж взглянул на снимок бегло, не ожидая, что узнает худое лицо, которое смотрело на него с фотографии. Потом он насторожился. Внимательно посмотрев на мертвеца во второй раз, он спросил:

– Не тот ли это человек, который приходил к нам недели две назад? Наверное, нет. – Он не ожидал, что Рассел так скоро покончит со своими страданиями.

– Сэр, он приходил двенадцать дней назад – если меня не обманывает память. Первым заметил сходство сержант Хэмптон, ведь он сам привел к вам того человека! И насколько мне известно, память на лица у него замечательная, поэтому вряд ли он ошибается. Вот почему я принес вам эту фотографию. Подумал, вам захочется знать. Сходство сильное, говорит сержант Хэмптон, хотя вода его не пощадила.

– Да уж… Что написано в протоколе вскрытия?

– Ему недолго оставалось жить. Неоперабельный рак желудка. Казалось бы, из-за такого он вполне мог покончить с собой. Но он не сам застрелился. Пуля угодила ему в затылок.

– Вот как? – Ратлидж пристальнее всмотрелся в снимок. – Человек, который приходил в Скотленд-Ярд, сказал, что умирает от рака. По-моему, на фотографии именно он… Кто ведет следствие в Грейвсенде?

– Инспектор Адамс, сэр.

– Я слыхал о нем. Неплохой человек. Очень дотошный. – Ратлидж сунул лежавшие перед ним бумаги в папку, а папку сдвинул в сторону. – Это может подождать. Пожалуй, взгляну-ка я на него сам. Чтобы убедиться наверняка.

Гибсон спросил:

– Спросите разрешения у начальника? Он сейчас обедает с лорд-мэром.

– Я оставлю суперинтенденту записку. Скорее всего, на работу он вернется уже под вечер. – Ратлидж достал лист бумаги и, подумав немного, написал на нем несколько строк. Надев колпачок на ручку, он передал записку сержанту Гибсону и взглянул на часы. – Скорее всего, я успею вернуться еще до того, как они приступят к десерту.

Когда сержант вышел, Ратлидж взял шляпу, записную книжку и вышел из кабинета. Через пять минут он уже сидел в машине и по оживленным лондонским улицам ехал на восток.

Грейвсенд – старинный городок на южном берегу Темзы; его основали на том месте, где среди болот нашлось единственное место для пристани. На протяжении веков здешние паромщики обладали правом перевозить пассажиров в Лондон и из Лондона. Добравшись до окраины, Ратлидж заехал в н