Владимир Леонов
Любви не меркнет свет один
Ю. Бернадский
Шрифты предоставлены компанией «ПараТайп»
© Владимир Леонов, 2019
Размышления и впечатления о новосибирском поэте Ю. Бернадском:
Лишь души, любили которых,
Лишь те, что способны любить,…
Услышат неслышимый шорох,
Увидят незримую связь…
12+
ISBN 978-5-4496-1838-2
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Оглавление
- Любви не меркнет свет один
«Любви не меркнет свет один»
Читать лирику Бернадского о любви, это все равно, что носиться в древних «волнах седых» Анакреонта «пьяным от жаркой страсти… и без ума, и в разуме», ожидая чуда Пигмалионовой пылкости или воли «под царем восточным, православным», как будто воду родниковую пить после сильной жажды или смотреть в звездное небо: чем дольше смотришь, тем больше видишь звезд и чувствовать «…как лава древней крови //По Вашим жилам разлилась» — М. Цветаева:
Но снова я вопросом вечным маюсь:
Что заставляет Душу вновь и вновь
На землю возращаться, воплощаясь
В людях несовершенных?…
Лишь Любовь. — Ю. Бернадский.
Нежный лирик, много мятежных вопросов решающий, воспевает любовь, как притяжение магическим «венком навкратидским»: о нем говорят, но мало кто его видел:
Лишь души, любили которых,
Лишь те, что способны любить,…
Услышат неслышимый шорох,
Увидят незримую связь… Ю. Бернадский.
Его лирика, как песчинка у воды, полностью омыта свежестью и блестит ахматовским сентиментом: «Настоящую нежность не спутаешь». Мысль рождается, как прилив сказочной волны Цветаевой: «Мне нравится, что Вы больны не мною». Звучит по силе воздействия камертоном, настраивающий в общем чувствительном хоре основной тон — бессмертие, освещенное признанием Лермонтова: — «…удивлённый свет Благословит… С моим названьем станут повторять Твоё», — и утверждением Гете: «Кто перестал любить и делать ошибки, тот может похоронить себя заживо».
Поэт, приобщающий нас к внутреннему освобождению, со своим чувственным восприятием мира, не приемлющим любые формы несвободы: « Кто не знает, что такое мир, не знает, где он сам…» — М. Аврелий:
Я — Земля. Ты — вода.
И по Млечному рву
Сплетены наши корни и узы» — Ю. Бернадский.
Любовь и Женщина сопутствуют авторской жизни как истина, не имеющая даты рождения. И это не произвол субьективной воли поэта, а заданный жизнью смысл, одним из самых «умиротворяющих» факторов для творческого самочувствия Бернадского: ясные предчувствия обгоняют жизненный опыт, находят адекватные словесные выражения, говорящие о чувствительности самой темы поэтического призвания: «В день Татьянин взойдет,// полыхая, светило… Пусть приснится на счастье созвездие Пса //Деревенской наивной девчонке» — Ю. Бернадский.
Женщина для Бернадского загадка: краска и мольберт; лесть и батога; заклинатель и кобра; мир и война: «Чудилась, что ты тетрадка, // Не заполненная мною». Она появляется «… как чудо, внезапно.// Как колдовская сила»…И смех твой чистый, как глоток воды..// И распустишься робко сережкой ольхи». Всепоглощающий жар перевоплощений и испытаний, эссенция естества, сопоставимого с пушкинским чудным мгновением, когда женщина явилась « как мимолетное виденье, ка гений чистой красоты», или когда ты строчка за строчкой переживаешь с Блоком его мечты о Прекрасной Даме, или испытываешь неколебимое постоянство М. Цветаевой: «Быть нежной, бешеной и шумной…», а то спускаешься в чистилище вместе с Симоновым:
В рай, наверно, таких отчаянных
Мало кто приведёт с собой,
Будут праведники нечаянно
Там подглядывать за тобой.
Для Ю. Бернадского Женщина — поэтическую звезда, в которой есть некая тайна, притягивающая и завораживающая — как южная ночь до восхода луны; горячая и крепкая, как объятия; горькая, как разлука: «И, вся полна глубокой муки, //Ты прокляла, ломая руки, //Тебя опутавший порок» — Н. Некрасов:
Весна. Все определено…
Лишь ты грустна и непонятна:
То шепчешь о любви невнятно,
То смотришь холодно в окно. — Ю. Бернадский
И он добавляет в Женщину свои колдовские чары — – запах мечты, глоток любви, порцию счастья, — и будто солнце среди звезд неожиданно блеснуло, Женщина открывает читателю (зрителю) свои волшебные стороны, трогательно описанные Лермонтовым: «Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея, //Про любовь мне сладкий голос пел». Солнечная палитра идеалов и миражей, утонченных чувств и мечтательной неги, разлитая поэтом в стихах, придает Женщине несказанную привлекательность: «Все полно мира и отрады // Вокруг тебя и над тобой» (Лермонтов):
Дана как лебединая песня..
Эта Вечность… И Женщина эта…
Ты появлялась, как чудо,
внезапно.
Как колдовская сила. — Ю. Бернадский
Она становятся для него сладким и дерзким, как поцелуй украдкой; вдохновенным и изысканным — как высокая поэзия; обволакивающая негой — как восточная музыка; красивой и нежной — как цвет черемухи по весне; яркой — как цвет вишневых садов, овеянных первой оттепелью; романтичной и волшебной — как прогулка по местам детства; мечтательной — как ранняя юность; томительной — как предчувствие перед вхождением в рай и… неопределенным, ускользающим послевкусием — как неразгаданный намек: «Взлетаешь ввысь от взгляда неземного// Завидуешь своим глазам — они // Не видели пока еще такого! //Ее душа — как яркие огни!»:
Из неведомых сказок
волшебным узором
Разукрасит окошко
крещенский мороз…
Я твоим околдован
бесхитростным взором,
Где ответ на не заданный
вижу ответ. — Ю. Бернадский.
Мир Психеи, сердечных женских переживаний лирой Бернадского предстает перед нами полетом чувствительной бабочки, вобравшей в свой окрас все цвета и оттенки намеков, аллюзий, аллегорий, сравнений, эмоциональной спонтанности, переломов настроений: «Я думаю об утре Вашей славы,//Об утре Ваших дней, // Когда очнулись демоном от сна Вы //И богом для людей» — М. Цветаева.
Полет как самоотречение от жалкого тривиального «суета сует» — «Зари слепой и бесполезной» (в понимании М. Волошина), — алмазных пыток безликой повседневности, и как попытка поймать неуловимое и ускользаемое, любовь, ту «пленительную тайну… страстный бред» (В. Брюсов), оплодотворяющее смысл нашего существования. Подходят слова А. Франса: «Даже вечность мы рисуем каждый по-своему, в своем вкусе. У абстрактного, как и конкретного, есть свои краски»:
И легкое твое прикосновенье
Способно даже камень оживить…
Как спирт,
аорту обжигая,
пью до дна. — Ю. Бернадский.
В партитуре гармонии ласкающей, под страстным чувственным сводом привольно разместились Аполлон с лирой сладкозвучной, Амур, «…заимствующий стрелы у глаз прекрасной», Купидон, льющий воду на пылающее сердце, которое «Ему никогда его не потушить». — все ущелины сердца поэта купированы «каплями масла с лампадки Психеи» — немой, тайной, но не слепой Вожделенной Любви, той, которая всегда стоит на пороге нашей души и ждет, чтобы ее впустили, как сказку среди зимы, и которую никакими притворствами не скрыть, не утаить: «Скажи мне, ветка Палестины://Где ты росла, где ты цвела?//Каких холмов, какой долины Ты украшением была?» — Лермонтов:
Она с рождения — в крови.
И даже солнце без любви
Про нас забыло бы или дотла сожгло» — Ю. Бернадский.
Кажется, после любовной лирики Бернадского еще больше и дольше хочется ликовать, страдать, тосковать в разлуке, ревновать. Быть верным часовым у святыни — у Женщины. Так поэт всемогуще, по-царски, и как простой смертный, доступно передает выразительным художественным словом свое состояние любви, обжигающей нутро искрами смятений Гефеста, прознавшего о страсти между Афродитой и Аресом, что мужчина однажды произнесет:
«Аве Мария! Святое провиденье! Ты мой изумруд! Чистый прохладный водопад! Чудесная, райская и прекрасная. Изумительная, сказочная. Нежная и волнующая. Ты владеешь вечной юностью моей! В твоих глазах растаяла вся моя грусть. Ты улыбаешься. Ты рядом со мной. Душевное наслаждение! Видя тебя, возбуждающую, душа просто улетает на небеса. Вырастают крылья для полета в рай, души соприкоснулись, и сердца нежностью наполняются, освещаемые символом любви: «У двух любящих одно сердце, // Они вместе живут и оба вместе умирают» (из древнего песенника):
Мир без любви — безмолвней льдин.
Любви не меркнет свет один.
Тот, от которого
и под землей светло. — Ю. Бернадский.
Слова — проникновение! В них «Душа одна — любовь одна» (З. Гиппиус). Нежная вязь! Эоловы арфы — звучащие лишь тогда, когда по их струнам ударяет буря: « И вновь мечтала я о той далекой воле, // О той далекой стране, где я была с тобой» (А. Ахматова).Чарующее тремоло, звуки как мелодии, которые могут тронуть звезды: «Преклоняю я колена, Артемида, пред тобой». Душевная наполняемость, развитие и продолжение магии Цветаевой: «О любовь! Спасает мир — она!// В ней одной спасенье и защита».
Все так удивительно красиво и прелестно. Словно попадаешь в какой-то сказочный мир, когда всем счастьем пропитана каждая клетка твоего существа, тебя поднимает могучая сила и уносит твой покой в «грот Венеры», лучше которого нет ничего в этом МИРЕ: « Любви призванье — быть оплотом.// И как ее не нареки, — // Она — и крылья для полета,// Она — и русло для реки…». — Ю. Бернадский.
В душе производится глубокий приворот, в ней светится огонек сказочной жар — птицы, «Прозрачный сумрак, луч лампады,// Кивот и крест, символ святой…» (Лермонтов), будоражит шорох и шопот, несущийся в ветерке, услаждает свет тихой луны, глубокое безмолвие ночи, в которой Орфей, «…для нежной Эвридики в Тартар мрачный нисходит» (Н. Кармазин)) …и тень анакреонтовой «скалы Левкадской».
И мнится, что поэтическая лирика Бернадского вытекает из «Илиады», где «…и любовь и желания, шепот любви, изъясненья, //Льстивые речи, не раз уловлявшие ум и разумных», из невинного удовольствия, испытанного однажды Лермонтовым: «Есть сила благодатная//В созвучье слов живых,// И дышит непонятная,// Святая прелесть в них.// С души как бремя скатится,// Сомненье далеко — // И верится, и плачется,// И так легко, легко…».
Стихи словно снежный ноктюрн — невозможно оторвать взгляд от этого чуда, изящно закольцованного у Пушкина в милую земную «глупость несчастную»: «Я вас люблю,..// И в этой глупости несчастной //У ваших ног я признаюсь!»
И засыпает луна нежной ленью… И тают слова, как деревья в снегу, и замирают в снежной пыли! И звучит совершенная музыка, которая меняет ритм сердца, питая его волошинской «влагой звездной», соком чувственного наслаждения, всей этой музыки любви, так чарующе переданной Н. Огаревым: «В вечернем сумраке долина // Синела тихо за ручьем. // И запах розы и жасмина // Благоухал в саду твоем…// Я близ тебя стоял смущенный, // Томимый трепетом любви. // Уста от полноты дыханья // Остались немы и робки».
Честно, другого и не ощутишь, как только звук нот, которые дают струнам человеческой души завораживающий аккорд, и возникает видение, будто: «Нежный мальчик вдруг с улыбкой детской // Заглянул тебе, грустя, в лицо…» (М. Цветаева):
Ты — река, что весной,
берега размыкая,
С половодьем уносит
приметы зимы. — Ю. Бернадский.
Стихи написаны с душой, а главное, со смыслом, где каждое движение твоей души абсолютно точно совпадает по частоте дрожания с необычным солнечно-волшебным текстом. Гармония. «Истинная красота… голубо-небесный взор… везде видна простота с добродетелью» (Муравьев). Закроешь глаза и витаешь над думами. Душевное удовольствие, удлиняющее жизнь! Феерия эмоций! Потому, что от души, искренне и честно: «Я двадцатиструнною лирой владею; //Ты же владеешь цветущею юностью, дева! (Анакреонт).
Душа женщины — мир психический. Неизреченное, неведомое, неосязаемое. Писал грек Гесиод: «Первую женщину сотворил божественный ремесленник Олимпа Вулкан. Назвали ее Пандора (греч. «всем одаренная») — и была она творением олимпийских богов.
Хромоногий Вулкан создал из земли образ женского целомудрия. Голубоглазая Минерва (Божественная мудрость) украсила ее, одела в белую тунику и оживила ее, положив на голову бабочку — символ души в античности.
Вулкан выковал для Пандоры золотую корону. Все боги Олимпа, увидев творение Бога огня, не могли отвести от Пандоры восхищенных взглядов. От Пандоры и пошла «…утонченная раса женщин»:
Ты, женщина — начало всех начал…
Лишь души, любили которых,
Лишь те, что способны любить,
Услышать неслышимый шорох,
Увидеть незримую связь… — Ю. Бернадский
Бернадский пишет о Женщине, внутренний мир которой есть лирический трепет души, обжигающий выплеск чувственной лавы, еще в древности будоражащий мужчин — «Кто ты — ангел или блудница?» Как будто из мира эфирного, в котором неторопливо живет утомленная луна, он явным аналогом критского мифа о поясе Афродите спускает с небес на элегической нитке все драгоценные слитки — ласки, страсти, соблазны, обольщения. Как Грибоедов, «дерзнул говорить в пользу людей…» о любви — светлой двери в далекий манящий рай:
В мире иллюзий, где время не ждет,
Кажется, только любовь и реальна…
Нас от любви не дано отлучить-
В каждом она глубоко корениться… — Ю. Бернадский.
Ее образ наполняется у Бернадского сравнительными блестящими оттенками, прямой схожести с самим Апулеем: «…с неба сошедшая, морем рожденная, волнами воспитанная, пусть, говорю, будет самой Венерой, хором, грацией сопровождаемой, толпой купидонов сопутствуемой, поясом своим опоясанной, киннамоном благоухающей, бальзам источающей..».
Он дерзает говорить о Женщине — «клубке страстей» — в равной степени, восшедшей ли на трон царицы амазонок, посетившей А. Македонского в Персеполисе, или на трон Жозефины де Богарне, императрицы и жены Наполеона; о Таис Афинской, возлюбленной А. Македонского, или о Фрине — натурщицы скульптора Праксителя, позировавшей для статуи Афродиты, Элефантиде — авторе руководств эротического свойства, или о Ксантиппе, неизменной спутницы Сократа:
И над собою чиня самосуд,
Руку и сердце швыряя под ноги,
Головы гордо на плаху несут
К ней императоры, черти и боги. — Ю. Бернадский.
Он одевает Женщину «в сути власяницы» — делая схожей с богинями на полотнах Рафаэля и Боттичелли наделяет чертами «морской раковины» — Камеи, служащей символом римских императриц, то вдруг предстанет она в его стихах нагой, оставив свою одежду на дальнем мысе Горн, или одалиской — прислужницей в гареме, наложницей:
Ты, женщина — начало всех начал…
Духовной близостью сильна…
И воскрешает и прощает
По сердцу, а не по уму… — Ю. Бернадский.
От этой ворожбы, многообразия и яркости женских образов, навеянных ладной лирикой Бернадского, непрестанно плывущих и меняющихся, подобно ранним туманам и облакам или пушкинской «звездочке одной… в лазури ясной», возникает комфорт в душе и чувство тепла, возможность отвлечься от бытовых забот; успокаивает, наводит на воспоминания о прошлом: первой любви, чувственном изгибе женского тела, вожделенных губах: «Но память верно сохранила // И образ тихой красоты, // И сад, и вечер, и свиданье, // И негу смутную в крови, // И сердца жар и замиранье…» (Н. Огарев). Да, всё так кристально и волшебно притягательно, чувственный экстаз, чувственный дурман, что обо всех невзгодах забываешь, — «Ах, обмануть меня нетрудно…// Я сам обманываться рад!» (А. С. Пушкин) — и наполняешь каждую клеточку сознания благостью присутствия в этом мире:
Часто любовь — как мираж на заре.
Меркнет любой перед ней эпитет.
Кто ослепнен этим светом, прозрев,
Всюду ее отраженье видит. — Ю. Бернадский.
О том, что Женщина Бернадского — стихия полифоничная, — «Ты кто, сирена или золотая рыбка…», — подтверждение в древней персидской притче:
«Однажды к Богу явился мужчина и попросил сотворить женщину. Бог взял немного лучей солнца, задумчивую грусть Луны, ласковый взгляд серны, трепет лани, кротость голубки, красоту лебедя, легкость воздуха.
А во избежание излишества добавил непостоянство ветра, дождливость облаков, слепящий блеск молнии и шум океанической волны.
Все смешал. И сотворил прекрасную женщину. Вдохнул в нее жизнь, и отдал мужчине со словами: «Бери. Наслаждайся и страдай!»
Бернадский, как древний колдун, волнующий, чарующий — действительно околдовывает жемчужными изгибами строк о Любви и Женщине, завораживает, исцеляет, успокаивает. Такое трогательное и нежное состояние души, будто в ней — цветение черемухи: «Очарованье, тайна всех твоих движений.// Невинный жест, руки волнующий изгиб» — Ю. Бернадский. О таком эпикурейском мире без бренной суеты некогда было описано в связи с божественно — мистическим откровением: «Ночь тиха. Пустыня внемлет богу,//И звезда с звездою говорит.//В небесах торжественно и чудно! Спит земля в сиянье голубом».
Стихи накрывают нас ласковым облаком и уносят далеко-далеко, туда, где «Тонкий профиль задумчиво-четкий», (Цветаева), где запредельной жажды любви последний глоток прольешь… Трудно себе представить более романтической или более одухотворенной знахарской, очистительной практики догомеровского грека Фалета. Просто морально пребываешь в неге, так это донесено до читателя, что уют и лад в душе начинают жить самостоятельно, параллельно думам, сомнениям и тревогам.
Внимание к деталям, простейшим эмоциям и переживаниям, изысканная палитра строк и налет эротизма делают поэтическое полотно Бернадского усладой для души. В нем нет назидательности и морали, оно призывает лишь отдаться искренним чувствам, как юная Психея в объятиях возлюбленного Амура — поэтическое панно создает ощущение воздушности и легкости, наводит на возвышенные мысли, подчеркивает покорение сладкой неге, в которую увлекает Амур царскую дочь Психею:
За здравие твое горит свеча
В моей груди седьмые сутки кряду…
И глаз твоих цветущих сад
В себя вмещали мудрость и бесконечность. — Ю. Бернадский
Спасибо Вам, Маэстро, большое за такую поэзию, сравнимую с ноктюрном, лирическим мечтательным настроением, воспоминаниями; поэзию — напоминание о Вечной Весне — Вечной Любви в нашей первосубстанции, ведь для души праведника любовь — это невинное удовольствие, наслаждение, для грешника — все равно что здоровье духовное:
И над собою чиня самосуд,
Руку и сердце швыряя под ноги,
Головы гордо на плаху несут
К ней императоры, черти и боги. — Ю. Бернадский.
Ю. Бернадский приоткрывает колдовской занавес, когда отвечает по–своему на вопрос, мучивший не раз Н. Заболоцкого — «Что есть красота и почему ее обожествляют люди? Сосуд она, в котором пустота, или огонь, мерцающий в сосуде?» Суть секрета красоты Жещины видит Бернадский в том, что:
В ней — то эмоций кипение,
то вдохновения искра…
Ты мой воздух, ты — мой негасимый огонь…
Ты — мой хлеб. Ты мое настоящее Я.
Ты цветок мой, и счастье, и правда моя. — Ю. Бернадский
Его поэзия любви покоится на эстетике красоты — на принципах гармонии, четкости, пластичности и ясности, исключительно подтверждающих томление строк В. Брюсова:
«Ты женщина и этим ты права,
От века убрана короной звездной.
Ты в наших безднах образ божества
И молимся — от века — на тебя».
И Мудрость времени: «Чем больше веришь в чудеса, тем чаще они случаются», которое являет собой как бы «лирический автопортрет» поэта…:
Хочу встречать с тобой закаты я и зори…
Глубокий голос твой загадочный, как море.
В нем суждено мне утонуть или спастись? — Ю. Бернадский.
Сама плазма мира любви и плазма лирического стиха — иррациональное и сознательное: «Знаешь, я читала, // Что бессмертны души» (А. Ахматова) — связаны у Бернадского в единое целое, синтезированы текстом и духом древней персидской (иначе — иранской) притчи «Как появилась первая женщина»:
«Жили на свете четверо мужчин: один плотничал, другой портняжил, третий мастерил украшения из золота и драгоценных камней, а четвертый возносил молитвы.
И вот однажды заскучал плотник и стал думать: «Чем бы заняться, чтобы скуку развеять?». Тогда он огляделся вокруг, увидел кусок дерева, повертел его в руках и выточил из него красивую фигурку женщины. Оставшись довольным своей работой, он весело пошел по своим делам.
В скором времени мимо этого места проходил портной. Увидев изящную женскую фигуру, сделанную плотником, он залюбовался ею и подумал: «Все хорошо, но чего-то не хватает… А сошью-ка я для нее одежду». Портной сшил красивую яркую одежду и нарядил женщину. Удовлетворившись деянием рук своих, портной оставил до времени нарядную фигурку.
Следующим мимо проходил золотых дел мастер. Полюбовавшись женской фигуркой, он внес свою лепту в ее усовершенствование — сделал много золотых браслетов и сережек и украсил ими женщину.
И последним увидел ее жрец. Он помолился — и Бог вдохнул в женщину жизнь.
И когда женщина ожила, четверо мужчин увидели, как она прекрасна, и начали спорить, кому из них она принадлежит. Вот с тех самых пор эти споры и не утихают…»:
Если голову теряю
Искать ее всегда иду к тебе…
Твоя Любовь, пусть даже невозможно,
Меня найдет, поднимет и спасет. — Ю. Бернадский.
Любовь поэта становится земным аналогом небесному Храма любви, земной келью, в которой при полнолунии загадочно расцветает «аленький цветок» — поэтическое вдохновение. Тот страстный непокой, колдовской, иррациональный, заполняющий духовный мир удивительными чувствами «высшей алмазной пробы», чтобы пресное бытие окрасить «мечтой, связью на грани „можно“ и „нельзя“»:
Но мы свой путь переосмыслим.
Тогда нас хоть на части рви.
Упав на дно, взлетая ввысь ли,
Не отречемся от любви. — Ю. Бернадский.
И ты бежишь, огненных дел мастер, удерживая на краю ойкумены, как трофей, прекрасный женский образ, вдохновленно созданный А. Фетом:
На заре ты ее не буди,
На заре она сладко так спит.
Утро дышит у нее на груди.
Ярко пышет на ямках ланит.
Лирическую героиню Бернадского переполняет противоречивая гамма чувств: нежность и страстность борются в ней с врождённой гордостью и вольнолюбием; искренне переживающей, чуждой тщеславного жеманства, полной жизни, вдохновенья, томимой неожиданно вспыхнувшей страстью. Это современная «княжна Мери», обаятельная в чистоте своих чувств, полная потребности любви и нежности… Волшебство творят строки поэта, ввысь уходя прямо — стройно, к солнцу, где нежен лик Любви:
И на виду у всей Вселенной
Я бережно, как предок мой,
Священный дар любви нетленной
Несу за пазухой домой. — Ю. Бернадский.
Образ лирической героини, часто воспеваемый Бернадским, с одной стороны, подобен образу «Орлеанской девственницы», сначала созданному Жаном Шапленом, а затем — классиком вольнодумства Вольтером («Орлеанская девственница» в молодости была одной из любимых книг Пушкина, он подражал ей в «Руслане и Людмиле», начал её перевод, а впоследствии посвятил «преступной поэме» своё последнее произведение), с другой — ассоциируется с Маргаритой из «Фауста» Гете, образ которой был перенесен Булгаковым на страницы «Мастер и Маргариты», а также является обработкой фольклорных мотивов, и, несомненно, связан с ворожеей и пророчицей Сивиллой, кормящей грудью дитя с именем «Земля» и с волшебницей Медеей, которая помогла Ясону овладеть золотым руном, и с героиней «Русалки» Пушкина, бросающей вызов враждебной стихии: «…Ты помилуй нас, Господи, и сохрани // Наши души, любовь и надежду» — Ю. Бернадский.
Стихотворные ряды построены у Бернадского на аллюзиях и намеках, в них не всегда говорится прямо, смысл происходящего должен быть угадан читателем:
Наши души возможно бессмертны.
Как знать.
Путь неведом душе неуемной. — Ю. Бернадский.
А Сивилла — женщина-пророчица, прорицательница соотносится с поэтической Музой Ю. Бернадского, который страдает за свое творение и любит его. Наиболее точно эту мысль выразил русский поэт Анненков: «Чтоб мог я стать огнем или сгореть в огне!»
В миражных недосказанностях поэта, зыбких, едва уловимых в калейдоскопе мыслей, вдруг ослепительным прожектором проявится золотой Урей, украшающий когда-то чело египетской царицы Нефертити. И ты, читатель, начинаешь понимать скрытый замысел образа кобры Уаджит: Ю. Бернадскому незримо покровительствуют облеченные царской властью самые мудрые и самые главные боги Нижнего и Верхнего Нила — Хор и Сет:
Лишь об одном молю я бога…
Чтобы не кончилась дорога,
Чтобы захватывало дух…
Вдвоем с душой и телом
Бесценный этот дар нести. — Ю. Бернадский…
Женщины на тысячи будущих лет останутся прекрасной грезой для всех мужчин, возвышая мужчину в его собственных глазах при помощи тонкой игры ума и чувств, давая избраннику лишний раз почувствовать своё превосходство и никогда не доказывая, что могут обойтись без его помощи. Они не лишают его тем самым природного свойства быть сильнее. Наоборот — всегда показывая возлюбленному, как много он для них значит, и, подчёркивая это. От этих строк ток крови в сердце убыстряется: «И каждый раз — как электричество по коже…// В знойный день дождем прохладным// Упаду у ваших ног» — Ю. Бернадский.
Чем слабее мужчина, тем ярче в нем проявляется дух противоборства и нетерпимость к достоинствам женщины. Глупый не выносит ее ума. Объятый «эго» глумится над одаренностью. Юродствующий — над женской красотой. Порочный высмеивает ее добродетель. Душевно мелкий — сознательно сокращает у женщины восприятие мира. Несчастный — причиняет страдания. Ненавидящий свою жизнь — разрушает женскую: «Доведя до озноба // холодным огнем…» — Ю. Бернадский.
И только сильный мужчина способен по достоинству оценить женщину — не обожествляя, не уничижая и не разрушая. Не меняя ее, а, наоборот, помогая ей раскрыть полную и лучшую версию самой себя:
На растущей Луне горсть рябины сорву
Соберу ярко — алые бусы.
И тебе подарю. — Ю. Бернадский.
(в поверьях древних славян рябиновые ягоды (бусы) наделялись магической силой, защищали от порчи и колдовства; ягоду рябины собирали в «женский день» (их три в неделе — среда, пятница, суббота), на новой луне, то есть на седьмой день после полнолуния, и через 9-ть дней после сбора начинали изготавливать из них бусы, читая особый заговор — авторское)
И нет для мужчины большего счастья, когда ловит на себе ласковый женский взгляд. Его привела судьба. Мгновения, которые перевернули всю жизнь. Это его новый день. Новая отрадная и обнадеживающая жизнь — пламенем отваги он выжег свое имя на страницах женского сердца: «Но встретились в полете две звезды..// Жизнь без тебя была пустой и пресной…» — Ю. Бернадский
Поставив весь мир на колени, он стал Победителем. Его лоб украшает отличительный знак А. Македонского — черная шелковая повязка, подаренная ему Таис, и которую он не снимал во все дни своего земного пребывания: « Пусть на листьях, как звезды, сверкает роса. //Мир, как в детстве, — и хрупкий и звонкий» — Ю. Бернадский.
Бернадский с достоинством римского принципата демонстрирует в стихах женскую слабость и нежность, и мужчина понимает, чувствует не только то, на сколько много он для женщины значит и выступает для неё земным бастионом, «султаном сердца», но и то, что он становится, благодаря ей, сам ещё более значимым, достойным «быть божеством»: «Путь наверх до сверкающих новых вершин // Мы пройдем, взявшись за руки» — Ю. Бернадский
Ведь на самом деле очень важно и для самой женщины чувствовать изумленный взгляд мужчины на себе, свою слабость, открыть в себе женщину с томящимся ароматом счастья: «Чем побежден я?…// Чем-то особым, почти неприметным… Пусть без ответа остался вопрос: Только бы чувству не быть безответным». — Ю. Бернадский.
И любой, даже самой сильной женщине, всегда нужен настоящий мужчина, который будет сильнее её и сможет примирить её с самой собой, вновь вылепить из неё женщину, даже если это не успел Бог. И тогда во всем Мире все будет хорошо, уютно и гармонично: «И отошел засов. // И души мы как двери открывали…// Все побеждает искренность твоя, и мир спешить стать искреннее тоже» — Ю. Бернадский.
Это мир, в котором все меняется местами, из которого выхватываются отдельные блики, мир намеков, недосказанности: «…И летим в облаках// неизвестно куда»…// Где на стыке времен // мы шатер разобьем…» — Ю. Бернадский.
Любовь, чувственность. Обреченность на страдания. Языческий культ, стихия и водоворот страстей неисчерпаемых… « Я думаю об утре Вашей славы,// Об утре Ваших дней,// Когда очнулись демоном от сна Вы // И богом для людей» — М. Цветаева.
И всплывают перед тобой видения: рабыня Фрина, подарившая миру Венеру в картине Сандро Боттичелли; амбициозная младшая сестра Наполеона, обнажённая одалиска, которая нежится на шёлковых простынях, — в картине «Большая одалиска» кисти Жана Энгра; покоренная сладкой негой царская дочь Психея с «шелестом крыльев во тьме голубой», похищаемая Амуром» — «Психея» Вильяма Бугро; восхищение красотой, молодостью, светом улыбки на запрокинутом лице итальянки, чувственным ртом — искренность художника К. Брюллова в картине «Итальянский полдень»; и наконец, гордо взирает на тебя восточная красавица, сидя в открытой коляске, — в картине И. Крамского «Неизвестная», признанная образцом вкуса, женственности и красоты:
…И в пятницу под вечер я понял,
Что Ничего на свете дороже нет…
И отошел засов.
И души мы как двери открывали. — Ю. Бернадский
Главное, что объединяет людей и предметы в лирическом мире Бернадского, это их тотальная возможность слиться в единый поэтический образ, обозначенный Пушкиным как «движение души», философская сентенция, искренняя душевная рефлексия, ее сюжетно–образная иллюстрация у поэта, — это «миражный рай», «райские кущи», эдемский сад, в котором душа обретает покой и радость: «Дъявол или Бог, помоги ей выжить средь зла…//И жить любя, и жизнь любить всей кожей. // Пусть даже на краю…// И жизнь моя закончиться не может» — Ю. Бернадский
Любовная лирика Бернадского притягивает и целомудрием феи и дерзостью Эроса: «Нет, не кончится молодость наша, пока // Мы готовы смешить и смеяться» — в этом его поэтическая манера, способность словом и образом выразить пульс сердца, токи крови по капиллярам, смятение, воодушевление и дрожь страсти: его стих музыкально-экстатичен. Образно выражусь: «он прицепила свою поэтическую повозку к звездочке, к Деннице, звезде утренней зари:
Недостижим идеал и высок…
Только не верю я в страсть показную… Ю. Бернадский.
* * *
Музыкальными фигурами, звуковыми «волнами» наполнена лирика Бернадского, такое впечатление, что душа поэта сама настроена на соответствующий музыкальный лад — видимо, это и есть сущая гармоническая изысканность и правдивость поэтического дара Бернадского:
И всей душой спешу к тебе прижаться.
Не исчезай… не смей!
Дышу… дышу… не в силах надышаться
Возлюбленной моей… — Ю. Бернадский
Цикл чувственной лирики, посвящение жене: «Татьяне», «Таня, Танюшка, Татьяна», «Моей любимой», «Признание», «Серебряный век» «На растуще луне», Одна молитва — о тебе», «Абсолют..: «Выкроить мне хоть малый час,// Чтобы любит хохотушку земную. — Ю. Бернадский:
Одна молитва — о тебе…
Одна жена бессоно ждет
И за меня на край пойдет
Земли, которая
единственный наш дом. — Ю. Бернадский.
Любимой женщине, рожденной в год Собаки, в канун весны, под звездным знаком Рыб, отдает он свое сердце, нежное и трепетно любящее: «…И твой — женственный образ// Земные черты обретет…// Вы — Высочество до неба и Величество — до звезд…». Женщине иконической броскости, достойной резца Фидия и восхищения Перикла:
Любую сказку мне расскажешь, я поверю
В жизнь на звезде и в изумрудную страну… — Ю. Бернадский.
Образ жены нежный пластичный, любовь к ней поэт несет через всю эру изумительно нежно, романтично: «Любовь моя — источник Веры. Пока ты рядом — я неуязвим». Описывает в гамме теплых и светлых песочных тонов, гармонично и с душевным трепетом, романтичным порывом всех аккордов лиры, эпикурейской мечтательности Лермонтова: «Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея,// Про любовь мне сладкий голос пел», романической сентиментальностью Муравьева: « Взор сияющ, очи ясны, //Сладок голос уст твоих — //Все черты твои прекрасны…» и ласкающим обрамлением «Осенней песни» Чайковского: «Ты как прежде наивна, светла и легка. // Чтоб снова всему удивляться…» — Ю. Бернадский
Слепой Амур, ведомый собакой, и оставивший свой колчан и стрелы, чтобы следовать сердцу — «Я пренебрег всем ради тебя»:
Ты приходишь с небес
невесомо и хрупко
В одеянии простых
белоснежных одежд.
Первозданная, как снег,
и легка, как голубка.
Обаянья полна
и наивных надежд. — Ю. Бернадский.
Взгляд неземной, взрывает и ты взлетаешь в мечтах подобно Икару и Фаэтону: «Нам с тобой, чтобы ни было, вместе шагать// К горизонту и за окоемом». — Ю. Бернадский. Сладкий и терпкий аромат дорогих духов, тонкая и целомудренная воздушная горчинка изысканной помады, по нежным губам струится идиллическая бесконечность ласковых миров: «Твоя любовь дарует… И чудеса творит… Особая свеча горит… светит..» — Ю. Бернадский.
Томит ее взгляд, случайно встреченный. Такого ты еще не видел: веселый и гордый, озорной и отчаянный, мудрый и красивый… романтический, но может мгновенно испепелить… загадочная смесь солнца и тумана, притягивающая и одновременно предостерегающая… И соловьиным стоном срывается с мужских губ: «Кто ты — бес или божество? Начало рая или конец ада? Леда с картины Леонардо!?» Только искрометный ответ для тебя проявится у Цветаевой: «Клеопатра ли там в жемчугах? // Лорелея ли с рейнскими сагами? // Может быть … — отворяй же скорей // Тайным знаком серебряной палочки!»:
Ты — река, что весной,
берега размыкая,
С половодьем уносит
приметы зимы. — Ю. Бернадский.
Профиль египетской царицы Клеопатры — блестит предрассветной звездой Венерой на небосклоне, освещая внутренний ареопаг Юрия Бернадского: «В Рождество о зиме я по звездам гадаю// И тебя заклинаю, как солнце, — «Взойди!».
Высокий матовый, натянутый как пергамент тончайшей выработки, лоб покрывают нежные золотые волосы, сродни светлым лепесткам гиацинта, в шелковых складках которых затерялась дразнящая чувствительность: будто это Цирцея или одна из дочерей Миноса с солнечного Крита. Харита, наделенная магической привлекательностью… Телесная статность… Большие, напоенные лазоревой синевой глаза — как яркие огни. С вкраплениями сердолика и изумрудных льдинок, умные и выразительные, ласковые и теплые. «Мемфисские глаза» — в определении В. Брюсова. Во всем достоинство Жрицы, словно она в храме: «А мальчик за окном…// Он кормит снегирей…// Вот так же// И я тебя с руки кормил». (Ю. Бернадский). Словно сошла с поэтического подиума Лермонтова:
Люблю мечты моей созданье
С глазами полными лазурного огня,
С улыбкой розовой, как молодого дня
За рощей первое сиянье.
Для Юрия Бернадского — желанная награда, райский град, рафаэльский «Триумф Галатеи», идея идеальной женской красоты: «Свет не померкнет. // Жизнь не оборвется.// Пока горит… горит твоя свеча». Во имя любви и счастья с Татьяной он готов отдать свою жизнь:
На тебя, как впервые, родная взгляну, —
Непонятную черпую силу.
Кабы знать мне молитву хотя бы одну.
…Сохрани нас Господ и помилуй. — Ю. Бернадский.
И не удивительно, если сами святые поместили в ее женское сердце все прелести и блага насущные; во имя торжества такого женского идеала в мире дольнем и горнем можно и душу заложить лукавому: «Имеет ли она в себе какое — либо совершенство искусства, я не знаю, но я стараюсь его достигнуть» (Из переписки Рафаэля — об образе Галатеи):
Я молюсь, чтобы были мудрей сын и дочь
И пречистая дева Татьяна.
Вы бессоно ведете невидимый бой.
Вы — три ангела. Вы — три печали.
Заслоняя меня от напасти любой,
За моими стоите плечами. — Ю. Бернадский.
И в памяти всплывают строки Лермонтова, наполненные экстазом чувств:
Когда Рафаэль вдохновенный
Пречистой Девы лик священный
Живою кистью окончал —
Своим искусством восхищенный
Он пред картиною упал!
Женщина — легенда. Женщина — миф, Женщина — идиллия. Женщина — мираж: «Ты цветок мой, и счастье, и правда моя. //Я хочу, чтобы ты это знала» — Ю. Бернадский. Древнеегипетский эталон «бездонных глаз и локона волос, светлее ночи». Она такой и вошла во вневременную историю «души неуемной» — Юрия Бернадского:
Крест свой по жизни тащила
ты, закусив удила.
Мужа всем сердцем любила,
сына и дочь родила.
Были победы и беды
столько, что не перечесть.
Как завещали нам деды,
дом берегли свой и честь. — Ю. Бернадский
Прелестный, завораживающий образ «деревенской наивной девчонки», рожденной под созвездием Пса, привязал его навсегда к судьбоносному чертежу «Числюсь в сердце Татьяны», для которой; «Один из тысячи стих…» и он «… для моей ненаглядной горю, //Путь на земле освещая… и Небо».
И до самой последней незримой черты
Все, что мать моя не дочитала
В моем сердце, прочтешь ты с начала.
Ты одна — для меня.
Только ты.
Простой секрет, обыденное чудо-
Пройти единый путь с тобой вдвоем.
И мы бессмертны, видит Бог, покуда
Себя в потомках наших узнаем. — Ю. Бернадский
Поэтический слог не только плавно очерчивает ее контуры, не только служит переходным мостиком от мягких и прекрасных черт образа к оригиналу, но и усиливает наше впечатление от пленительной живости, человеческого достоинства и зрелой красоты Татьяны, — «…в меру строга и нежна. //Ярче небесного знака светишь ты — мать и жена» — редчайшим и необычайным пылающим метеоритом ставшей в жизни Бернадского: «Такую женщину придумать невозможно…//Она горька, как виски, как полынь…// Но стоит прикоснуться осторожно — //И забываешь прелести святынь…» (Ангел Шкицкая):
Но, мелькнув между туч, как луна молодая,
Ты уйдешь, лишь шепнув
на прощанье: «Жди»… — Ю. Бернадский.
Свитый солнечно — волшебно вязью строк поэта элегический образ «Тани» вызывает свободную параллель с героиней повести «Роза и Любим» (1790), где П. Ю. Львов описывает красоту своей Розы, не скупясь на сравнения: «Не было ни одной лилеи, которая бы превосходила ее белизну, всякая роза в лучшем своем цвете уступала свежему румянцу ее ланит и алости ее нежнейших губ; эфирная светлость яснее не бывала ее голубых глаз, кои пылали уже огнем непонятной страсти; русые волоса, непринужденно крутясь, струились по ее стройному стану и кудрями развевались от ее скорой походки по ее плечам; спокойное ее чело ясно изображало непорочность ее мыслей и сердца…»; ассоциативно вытекает из двустишия Дж. Вазари, имевшего место более пяти столетий назад и создавшим религиозно — мистический культ Женщины:
«Прочие кисти смогли показать только облик Цецилии,
А Рафаэль нам явил также и душу ее…».
И неслучайно все — таки герой рассказа Чехова «Ариадна» восклицает: «русский человек издавна восторгается рафаэлевской Мадонной»:
Что нам лихие пророчества!
Нам от судьбы не устать…
К Богу явлюсь я без ужаса,
ибо не лгал и не крал.
Я только цепи супружества
Тане нести помогал. — Ю. Бернадский
Стихи, обращенные к Татьяне, активные и звучные, удивительно организованы и согласованы между собой, насыщены богатым светлым колором: «Одна любовь нам на двоих…// Не знаю в мире волшебства я совершенней…// Глаза бездонные, лукавая улыбка…// …луна молодая, // И глаз твоих цветущих сад…// И смех твой чистый, как глоток воды…//утреннего ветра дуновенье.// …всех времен связывающая нить…»:
На рассвете тебя
обниму как березку.
Лебединым крылом
нас укроет метель.
И с твоею моя
на ладони полоска
Совпадет. — Ю. Бернадский.
Ни одно поэтическое слово не выбивается резкостью своего тона из общего прелестного и трогательного поэтического ансабмля, сквозь текст прорывается мелодичность и обаятельность образа «милой женщины», «хохотушки земной», соткавший нехитрым узором на сердце Бернадского золотое слово «Любовь»: « …ты своим теплом и взглядом //нас от напастей берегла»:
Солнцем после дождя
из — за туч улыбнешься.
И распустишься робко
сережкой ольхи…
Уходя поутру,
невзначай обернешься,
Из дремотных глубин
пробуждая стихи. — Ю. Бернадский
Яркий художественный лик Татьяны несет людям волнующую одухотворенность, поистине небесной высоты и по — человечески бесконечно нам близкую по женской и материнской первородности: «Не осыплется желтой осенней листвой// Наша молодость — в детях продлится». Об этом замечательно сказал К. Симонов:
Если бог нас своим могуществом
После смерти отправит в рай,
Что мне делать с земным имуществом,
Если скажет он: выбирай?
Мне не надо в раю тоскующей,
Чтоб покорно за мною шла,
Я бы взял с собой в рай такую же,
Что на грешной земле жила, —
Злую, ветреную, колючую,
Хоть ненадолго, да мою!
Ту, что нас на земле помучила
И не даст нам скучать в раю…
И — продолжил утонченно сказ о силе чувственной природы мужчины Бернадский: «Рай, быть может, не где-то в заоблачных далях.// И от взора не так далеки Небеса.// Чтобы звездное небо увидеть в деталях.// Загляни, отразись у любимой в глазах».
Соприкосновение с «Татьяной» Бернадского, — а подобная красота образа встречается во всех его с
