Глава вторая

Микроавтобус «РАФ-977», производимый в стране с 1959 года, уверенно покорял городское бездорожье. Грязь в переулках высохла – ни разу не застряли. Водитель от РОВД был молчаливый, задумчиво кусал собственные усы.

Микульчин, морщась при каждой встряске, объяснял: в городе два общежития, одно на Васильковой улице, другое в Конном переулке. И то, в котором поселят Павла, считается приличным. Фактически – гостиница, но без сервиса, разумеется. В Конном переулке селят командированных, сотрудников милиции, прокуратуры – там безопасно и в чем-то даже комфортно. Общага на Васильковой имеет дурную славу, туда частенько вызывают наряды. Раньше общежитие принадлежало кирпичному заводу, имело, как баня, два отделения – мужское и женское. Сейчас туда селят всех подряд – работников текстильной фабрики, пилорамы, лесозаготовок, того же ДОК, где произошел пожар. Не оперское это, конечно, дело – выезжать на каждую драку, но сегодня никого не найти – два ЧП в городе.

Облупленное здание из красного кирпича притаилось в глубине переулка. Напротив – булочная, там разгружался фургон с хлебом. Аварийное строение пряталось за пыльными тополями. В разгар рабочего дня в общежитии было пусто. Пахло чем-то кислым. Вахтерша не спала, сидела под плакатом, призывающим соблюдать чистоту, заправлять постель и следить за умывальником.

– Что случилось, гражданка? – отдуваясь, спросил Микульчин, махнув удостоверением.

– Ой, вы уже приехали! – всполошилась вахтерша. И зачастила, срываясь на высокие ноты.

Минут двадцать назад это произошло. Жилец из 22-й комнаты вернулся с ночной смены – он на пилораме работает, а сам приезжий, она не помнит, откуда. Мрачноватый, но тихий, всегда здоровается, хотя и сквозь зубы. А двадцать минут назад пришли двое – не самой располагающей внешности: небритые, в кепках. Вошли – и сразу на лестницу. Она им в спину: «Вы куда, товарищи?» Один огрызнулся, мол, кобыла тебе товарищ, и без остановки проследовали наверх. Сталкиваться с грубостью вахтерше приходилось постоянно – привыкла. И то, что шастают туда-сюда, нарушая правила социалистического общежития, – тоже как будто норма.

Через пять минут они стащили вниз товарища из 22-й комнаты. Фактически гнали, а тот огрызался, пытался защищаться. Вырвался, хотел бежать, но его догнали, опять схватили. Мужики были крепкие, моложе жильца. Проходя мимо вахтерши, прервали рукоприкладство, просто толкали мужика. Тот мог бы обратиться за помощью, попросить вызвать милицию, но почему-то не стал. «Шевели копытами», – процедил один, выталкивая человека на улицу. Тот оступился, но устоял.

Вахтерша была ответственная, тут же позвонила в милицию. За мужиками не побежала, нельзя покидать пост. Драки в общежитии случались, контингент проживал соответствующий. Отношения выясняли на заднем дворе – местечко закрытое, уединенное. Туда, видать, и повели сердешного. Прошло несколько минут. Жилец из 22-й комнаты вернулся с улицы, злой как собака, под глазом – синяк, с губы сочится кровь. Прихрамывал, держался за отбитые ребра. Огрызнулся на женщину, предложившую помощь, грузно потопал наверх. Граждане в кепках больше не объявлялись.

– Хорошо запомнили эту парочку? – спросил Павел. – Можете их описать? Опознаете, если покажут?

– Ой, не знаю, – испугалась пожилая женщина. – Я их толком даже не разглядела. Лет под тридцать, такие… знаете… щетина торчком, козырьки на глазах. Они отворачивались, чтобы я их не запомнила. У одного наколка на обратной стороне ладони: буквы какие-то… В нашем общежитии таких проживающих нет, заявляю ответственно. И на жителей города они не похожи, не знаю, как вам это объяснить…

Опер Максимов изнывал от скуки, с трудом справлялся с зевотой. Все это было, было… Пострадавший жилец больше не выходил. Отправились наверх – справиться о здоровье, составить протокол об административном нарушении.

22-я комната находилась на втором этаже, в глубине коридора. Максимов ударил кулаком по двери. Думать не о чем, процедуры стандартные. За дверью что-то упало, покатилось. Донесся грозный рык. Войти не пригласили. Дверь толкнули, вошли без приглашения – запереться постоялец забыл. Это оказалось ошибкой.

Человек, проживавший в комнате, явно имел проблемы с психикой. Как был, в тельняшке и домашних трико, кинулся, схватил табуретку, метнул в непрошеных гостей, даже не спрашивая, чем обязан. Микульчин словно чувствовал неладное, спрятался за косяком в коридоре. Павел ахнул, оттолкнул Максимова, сам едва успел пригнуться. Табуретка просвистела над головой, вписалась в дверной проем, разбилась о стену в коридоре. В первое мгновение оперативники оторопели – добрый оказался молодец, есть еще силушка! Пылали воспаленные глаза – явное состояние аффекта. Жилец разочарованно вскричал, бросился в драку. Павел оттолкнулся от пола, ушел под руку, провел резкую подсечку. Нападавший потерял равновесие – просто толкнул его. Жилец отскочил от стены как резиновый мячик, снова бросился в бой. Кулак нашел свою цель, противник крикнул, схватился за скулу и рухнул на колени. Попытался подняться, но Павел вывернул ему руку, швырнул драчуна носом в стену.

– Гражданин, ты охренел? Что творишь? Милиция, прибыли по вызову…

– Мужики, стоп, обознался… – задергался пострадавший. – В натуре, обознался, виноват… Думал, эти вернулись…

– Издеваешься? – Павел рывком развернул буяна, прижал к стене. – Зенки забыл промыть? Мы похожи на твоих приятелей?

– Да не приятели они мне… – мужик обмяк, прошла агрессия. – Серьезно – обознался, простите… Туман в голове, даже не понял, кто вошел… Вы бы хоть крикнули, что из милиции…

Такого действительно не кричали. Осторожно переступил порог капитан Микульчин, осмотрелся. Особых изысков в интерьере не было: голые стены, голый пол, ободранный потолок, с которого свисала примитивная люстра. Из мебели только необходимое – шкаф, стол, несколько стульев. Две кровати напротив друг друга. Мужчина тяжело дышал, таращился исподлобья. Он был не молод – далеко за сорок. Обычное сложение, избыток щетины на щеках, недобрые колючие глаза.

– Дурак ты, товарищ, – покачал головой Максимов, бросая на Павла благодарный взгляд. – Дури полная голова, табуретками швыряешься, как снежками. Понимаешь, что загремел бы на полный срок, если бы попал? Ты уже под статьей за нападение на сотрудников правоохранительных органов.

– Да не знал я, что вы из милиции, – огрызнулся гражданин. – Обознался, за других принял. Попросил ведь прощения.

– А мы не господь бог, чтобы прощения раздавать, – вкрадчиво сказал Микульчин. – Нарушил закон – отвечай. Ладно, проявим к тебе великодушие. Радуйся, что никто не пострадал. Паспорт есть?

– Вон в куртке…

– Так неси. Нам, что ли, бегать?

К документам гражданин относился бережно, хранил паспорт в кожаных корочках. Микульчин изучил содержимое документа, пролистал несколько страниц, передал книжицу Болдину. Бобров Николай Федорович, русский, 1923 года рождения, ни жены, ни детей, прописан в Брянской области, село Луговое. Ничего особенного или необычного. Максимов вышел в коридор, вернулся с разбитой табуреткой и закрыл за собой дверь.

– Порча казенного имущества, гражданин Бобров. На червонец ты точно налетел.

– Один здесь живешь? – спросил Микульчин.

– Ну, один, – проворчал Бобров. – Вернее, двое нас, только Витька на родину уехал, в Тамбовскую область. Тетка, кажется, померла.

– Сам из-под Брянска?

– Там же написано.

– А здесь чего забыл?

– Чего, чего… работаю… – Бобров отвел глаза. – Старшим смены на пилораме. С ночи вернулся, отдохнуть хотел.

– Тут больше платят, чем на Брянщине? – В глазах Микульчина заблестела ирония.

– Мужики, ну че пристали? – выдохнул гражданин. – Я вам что, преступник? Меня самого сегодня отметелили, не я же их…

– А вот здесь с деталями, – оживился капитан. – И не ври, товарищ Бобров, а то скользкий ты тип, от ответов увиливаешь. Кто на тебя напал? Что за мужики вытащили тебя из общаги и отмудохали на заднем дворе? Давай как на духу. Ты же хочешь, чтобы мы их наказали?

Самое интересное, что гражданин Бобров этого не хотел. Он мечтал лишь об одном: чтобы его оставили в покое. Но хамить в открытую побаивался, сочинял небылицы, сохраняя, впрочем, толику правдоподобия. Он мирный человек, никому не вредит, приехал на заработки – деньги нужны, чтобы дом в Луговом достроить. Нет за ним ничего, хоть у кого спросите, на работе план гонит, начальство довольно. Спиртное не употребляет (где вы видите хоть одну бутылку?), баб не водит – да и как поводишь с таким комендантом? Откуда он знает, кто на него напал и что хотели, у них лучше спросите! В комнату ввалились, давай стращать, собирались прямо здесь разобраться, потом передумали: полная горница людей, давай выйдем, там поговорим. Вывели на задний двор, а там просто гиблая яма – место в принципе не посещаемое. Избили, суки, хорошо хоть не до смерти…

– Обознались, говорите, товарищ Бобров? – хмыкнул Павел. – Теоретически возможно, скажем, люди слабовидящие или получили недостоверную информацию. Но это же не ваш случай. Давайте правду, Бобров, мы найдем ваших обидчиков.

– Найдете, как же, держи карман шире… – проворчал пострадавший, опуская глаза. – Ладно, значит, так было дело…

И понес явно снятую с потолка историю: рыбачил на днях за излучиной Каинки – ну, любит он это дело, пиво попивал. Две бабы мимо гуляли – ничего такие, хотя бывало и лучше, давай с ним заигрывать. Познакомиться решил со светленькой, да руки перестарались – та в отказ, убежала. Потом машина за ними пришла, мужики – те самые, что сегодня приходили. Пожаловались, видно, на него. Ну, Бобров и поспешил свалить, пока до греха не дошло – перебрался на другое место. Один в поле не воин и все такое. Ну, те, видать, и выследили…

– Не хочешь ты нам помогать, товарищ, – покачал головой Микульчин. – Врешь и не краснеешь.

– Ну и ладно, – фыркнул Максимов. – Нам же меньше работы.

– Мужики, да что я незаконного-то сделал? – гнул свою линию пострадавший. – Ну, перепутал малость, за других вас принял…

– Что скажешь об этой персоне, старлей? – спросил Микульчин, когда, оставив жильца в покое, оперативники вышли на улицу.

– Не пьет – значит, подозрительный тип, – опередил Максимов. – Чтобы нормальные люди да не пили – не смешите мои тапочки. Шпион, наверное. А ты молодец, Павел Викторович, избавил товарища от преждевременной пенсии по инвалидности. Премного благодарен, с меня причитается.

– А с тобой вообще не разговаривают, – проворчал Микульчин.

– Врет он – и ежу понятно, – сообщил Болдин. – Что в голову пришло, то и чешет. Не хочет, чтобы мы искали этих ребят. Причин тому – миллион и маленькая тележка.

– Что-нибудь еще заметил?

– Не без этого, Константин Юрьевич. Вы и сами, поди, заметили. Паспорт выдан три года назад, в 67-м. А 45 Боброву исполнилось только через год – в 68-м. Досрочно выдали – за красивые глаза? Может, потерял, конечно, предыдущий. Документ сравнительно новый, пожулькать не успел, в корках бережно хранит. Паспорт, кстати, подлинный – насмотрелся я в Москве на липовые ксивы…

– Может, сидел, – пожал плечами Микульчин. – Дело обычное, у нас полстраны сидело. Вышел со справкой, потом выдали незапятнанный паспорт гражданина СССР.

– Может, и сидел, – допустил Павел. – Но ни одной наколки. Может, под одеждой бережно хранит, но… сами понимаете, не та у нас публика, чтобы прятать свои татуировки. Вернемся в общагу, Константин Юрьевич? Тряхнем, пусть расскажет о себе, заодно поделится, во что влип?

– Да ну его к лешему, – отмахнулся капитан. – Не хочет откровенничать – и бес с ним. Прав Володька – нам же меньше работы. У всех свои тайны. У тебя, что ли, их нет? – Микульчин пытливо посмотрел в лицо Павла. – Предъявить ему нечего – сторона, как ни крути, пострадавшая. Нападение на сотрудников можно простить – видел его рожу, когда табуретку швырял? Не соображал, что делает. Хватит на сегодня, возвращаемся в отдел. «Гостиницу» свою еще не видел? Так топай, обживайся. Утром на работу не забудь, тут тебе не Москва, прогулы не любят…

Крайнюю нужду Павел не испытывал. В столице получал неплохо плюс премии за успешную раскрываемость, всякие тринадцатые зарплаты. Часть денег откладывал на сберкнижку – словно чувствовал, что придет этот день. Когда стряслось, часть денег снял со счета, взял с собой. Остальные дал себе слово не трогать – пусть лежат. Политикой старался голову не забивать, слепо верил во все, что пишут газеты и говорит телевизор, но все же испытывал сомнения, что через десять лет отменят деньги.

Зарплата оперативника в Плиевске была вдвое ниже столичной. Это печалило. Но надо выстоять, продержаться хоть несколько месяцев, прежде чем идти на поклон к полковнику Зиновьеву.

Павел остался один во дворе горотдела. Покурил, потом потащил свои пожитки в столовую через дорогу. Заведение работало до девяти вечера, обслуживало всех желающих. Сотрудников милиции, как поведал по секрету Максимов, обслуживали лучше. А эти сотрудники, в качестве ответной услуги, уделяли чуть меньше внимания трудовой деятельности их директора.

Служебное удостоверение столичного оперативника (увольнения не было, сделали перевод) внушило работникам столовой уважение. Котлета была «малосольной», пюре – жидковатым, но в целом съедобно. Ужин сопровождался любезными улыбками персонала и ищущими взглядами. Сидящая на кассе дамочка даже не засмущалась – всего оглядела. Что при этом представляла, читалось по ее глазам. Так низко оперативник уголовного розыска еще не падал.

Павел быстро поел и покинул заведение. «Ничего, ты еще вернешься», – говорил красноречивый взгляд в спину.

Трубным переулком Павел выбрался к Лебяжьему озеру. От центра города по прямой здесь было десять минут ходьбы. Солнце зашло, но темнело медленно. Природа плавно погружалась в вечерний транс. Расступились скалы, образовался пологий спуск к воде. Озеро было чертовски живописным. Сюда приходили люди, отдыхали. В сезон, видимо, купались, проводили на озере выходные. Даже сегодня здесь было многолюдно: бегали дети, прохаживались парочки. Вода казалась застывшей, неподвижной – ветер отсутствовал. Чернели камни на дне. Лебяжье озеро имело вытянутую овальную форму и простиралось в длину на пару верст и метров восемьсот в ширину.

Павел отошел в сторону, закурил на каменной плите. В пределах городской черты это было единственное место, где можно было беспрепятственно подойти к воде. Слева возвышались скалы – причудливые, какие-то многослойные, словно нанизанные друг на дружку. Серые махины грудились у самой воды. Возможно, там имелись проходы, но пока территория оставалась необследованной. К скалам подступали хвойники, занимая приличную площадь между водоемом и городом. Очертилась в голове карта Плиевска: в этот бор упирались Рыбачий и Приозерный переулки. Справа от пляжа тоже возвышались скалы – но уже не такие интересные. В темнеющем небе на западной оконечности озера угадывался строительный кран – там завершалось возведение санаторного комплекса.

Можно было сидеть бесконечно, наслаждаясь покоем и природными красотами. Но уже холодало и темнота сгустилась. Народ стал расходиться. Павел тоже засобирался, втоптал в песок окурок, повесил сумку на плечо.

Общежитие в Конном переулке имело опрятный вид – по крайней мере, с фронтальной части. Вахтер изучил предъявленные бумаги, посмотрел на часы и укоризненно покачал головой, открывая журнал.

– Вы вроде из Москвы, молодой человек, а совершенно не знаете, что такое дисциплина. Комендант вас ждал, но вы не удосужились. Вам оставили ключ, держите. Комната 312 на третьем этаже. Вселяйтесь самостоятельно.

– Так я не маленький, – Павел улыбнулся, забрал ключ и пошел наверх.

«Апартаменты» достались одноместные. Для полной тоски не хватало только соседей. Туалет и душ находились в конце коридора.

Он отыскал настенный светильник. Могло быть и хуже. Односпальная кровать, кое-какая мебель, на входной двери – правила распорядка с орфографическими ошибками. Входную дверь слепили из прессованной стружки – прекрасно слышно, что происходит в коридоре.

Павел пошатался по комнате взад-вперед, как запертый зверь, покурил у открытой форточки. Потом высыпал на кровать содержимое сумки, стал перебирать вещи. Видимо, не доходило, что все всерьез, взял только самое необходимое. Остальное – либо здесь докупать (что будет смешно), либо ехать в Москву и возвращаться с полными чемоданами. 90 верст до Смоленска, там еще 400 – пустяк, товарищ старший лейтенант…

«Буду упрощаться», – решил Павел и стал раскладывать вещи по полкам.

Телевизор отсутствовал, не было даже радиоточки. И как-то не верилось, что по утрам здесь разносят свежие газеты. Будильника тоже не было – не подумал. Но это не страшно – пусть будят дела, а не будильник. Постельное белье не мешало бы просушить. Ком стоял у горла, когда он забирался под суровое казенное одеяло. Настала твоя Болдинская осень, товарищ старший лейтенант Болдин… Приготовился полночи ворочаться, гнать воспоминания, но странное дело – уснул почти мгновенно…

Утром бегал, пытаясь согреться, от одного туалета к другому. На этаже их было два – в разных концах коридора, как в вагоне поезда. Один постоянно запирался «проводником», в другой выстраивалась очередь. Зато в душ проник почти беспрепятственно – с полотенцем на плече и зубной щеткой во рту. Только заперся – в дверь забарабанили. Вода текла едва теплая, имела «мыльную» консистенцию, кафель на полу был изъеден рыжими пятнами. Но это не имело значения – все худшее уже случилось, остальное не важно. На кухню явился с собственной кружкой и пачкой чая, долго возился с газовой плитой, чтобы добыть голубой огонек.

– Какой хорошенький… – шушукались за спиной дамы бальзаковского возраста. – И одевается элегантно…

Пока они ждали милости от природы, не лезли знакомиться, но поглядывали с любопытством. Губы устали изображать любезную улыбку. Такое чувство, что он приехал в Иваново – город невест. «Может, квартиру снять? – мелькнула интересная мысль, – Денег будет меньше, зато покоя больше».

Дамы продолжали шушукаться. Одна осмелела, предложила «молодому человеку» сахар, печенье. Павел поблагодарил – чай он пьет без сахара, а печенье не ест, врачи не разрешают. И вообще, он опаздывает на работу.

У окна в коридоре курили двое. Один был молодой, другой в возрасте. Последний тяжело дышал, жаловался на проклятую одышку. Но при этом курил и явно не видел связи между никотином и здоровьем.

– А я предупреждал тебя, Петрович, – говорил молодой, – в шестьдесят все только начинается – инфаркты, инсульты, паралич… Может, о пенсии пора подумать? Загнешься ты в своем строительном тресте…

До работы Павел добрался за четверть часа – перепрыгивая через канавы и огибая подозрительные участки местности. Асфальтовые дороги «уездному» городу требовались в первую очередь. В Москве в гаражном кооперативе остался 408-й «Москвич» – последний в ряду одноименных изделий.

Машину Павел купил по случаю – у товарища по работе, отбывающего на Крайний Север. Цена понравилась – не растерялся, схватил первым. Машина почти не ломалась, проезжала везде, где было нужно. Через год эксплуатации просила только масло и бензин – просто «кадиллак» какой-то, а не отечественный автомобиль. Перед поездкой в Плиевск транспортное средство Болдин законсервировал, попросил соседа присмотреть за гаражом. Кого хотел обмануть? Рассчитывал вернуться через неделю-другую? Последние надежды таяли. А ведь еще вчера надеялся: позвонит полковник Зиновьев, скажет: шуток не понимаешь? Машину, в принципе, можно перегнать, и эта тема уже не казалась вздорной… Впрочем, не стоило. Здешние дороги могли уничтожить даже карьерную технику.

Во дворе горотдела водитель мучился со вчерашним «рафиком», помогая себе бранным словом.

– Представляешь, – поворотился он к Павлу, – сломалась шарманка. Не заводится, хоть ты тресни. Вот представь, вчера поставил на этом месте – все работало. Сегодня прихожу – не работает. Объясни, как машина может сломаться, стоя незаведенной? Э, да что я у тебя спрашиваю, – махнул рукой водитель, – вы же у себя в столицах только на лимузинах и ездите…

За спиной затарахтело – словно сосновые поленья затрещали в печке. Подъехал старый «Запорожец», «ЗАЗ-965» округлых очертаний, водитель заглушил двигатель. Со скрежетом распахнулась дверца, вылез долговязый Геннадий Чекалин, распрямил спину. Как он там помещался? Павел благоразумно помалкивал.

– Нет, ты спроси, – исподлобья уставился на него Чекалин. – Все спрашивают. Сколько дров потребляет агрегат? Обгонит ли велосипедиста?

– Не хочу, – покачал головой Павел. – Лучше так, чем пешком.

– Вот, золотые слова, – обрадовался Чекалин. – Приветствую, коллега, – он протянул руку. – Приобрел по случаю в позапрошлом году. Какой ни есть, а семейный автомобиль. В эту инвалидку, между прочим, вся моя семья влезает – мы с женой и оба чада. Одному семь, другому восемь. В тесноте, да не в обиде. Однажды до Смоленска на спор доехал. Обратно, правда, на сцепке тащили, ползарплаты буксировщику отдал… Читал – сейчас новый «Запорожец» собираются делать?

– Читал, – кивнул Павел. – Даже видел. Машина зверь, надо брать. Кстати, «РАФ» сломался, – кивнул он на застывший микроавтобус. – Будем пешком на трупы бегать.

– Типун тебе на язык, – испугался Чекалин. – Какие еще трупы? А то, что «РАФ» сломался, дело привычное, он всегда ломается. Если что, у нас в гараже еще «газик» 69-й есть. Был на ходу. Микульчин, правда, его не любит – трясет в нем сильно. Так, пошли работать, – он встрепенулся, глянув на часы – а то прогул запишут.

По отделу разгуливал ветер, завывал в вентиляционной отдушине. Боря Чайкин смотрел на мир сквозь запотевшие очки, сдерживая зевоту. Максимов курил на подоконнике, стряхивал пепел мимо пепельницы.

«Началось в колхозе утро», – подумал Болдин.

Вошел взвинченный и раздраженный Микульчин, исподлобья осмотрел всех присутствующих, особо неласково – Павла.

– Ну что, граждане отдыхающие… Подъем, выходи строиться. У нас убийство. Причем двойное. Овражный переулок, 39.

– Тьфу ты, – чертыхнулся Чекалин, – лучше бы ты, Болдин, мимо проехал. Так хорошо до тебя было…

– Мне уехать? – спросил Павел.

– А толку? – крякнул Максимов. – Все уже произошло, назад не вернешь. Овражный переулок, говорите, Константин Юрьевич? Там наш «РАФ» не проедет.

– Наш «РАФ» уже нигде не проедет, – поведал Микульчин. – Двигатель накрылся целиком и полностью, ремонту не подлежит, только замене. Обещали из области «буханку» прислать, но это дело далекого будущего. Твой «запор» на ходу, Геннадий?

– Не дам, – испугался Чекалин. – «РАФ» там, значит, не проедет, а моя лилипутка проедет? Не дам, – повторил он. – Хоть увольняйте. Да мы и не влезем в нее.

– Да, идея неудачная, – подтвердил Чайкин. – Остался только «газик». Он вроде на ходу, нет?

– Черт… – ругнулся капитан. – Болдин, права есть?

– Есть, товарищ капитан. А кроме меня некому управлять вашей сельскохозяйственной техникой?

– Некому, – проворчал Микульчин. – Мне врачи запрещают, не хочу рисковать. Чекалин только со своим корытом справляется, у Максимова прав нет…

– У меня есть, – встрепенулся Чайкин.

– Отставить, – резко отозвался начальник отдела. – Ты нас уже возил, и чем это закончилось? Болдин повезет. Могли бы, конечно, и пешком, но как-то…

– …не по чину, – хмыкнул Максимов.

Глава третья

Жизнь в провинции представлялась Павлу немного иначе. Было подозрение, что периферия не процветает, но чтобы такая запущенность…

Микульчин сидел рядом, вцепившись в ручку над головой, молчал всю дорогу. Спрашивать о здоровье было неловко. Но дела у капитана явно не ладились, практически постоянно он испытывал боль. Дорога к Овражному переулку, примыкающему к пристани, была полосой препятствий. Вдобавок здесь недавно прошла тяжелая техника – видимо, вызволять затонувший теплоход. Павел не гнал – переползал через рытвины на первой передаче.

Вдоль дороги теснились избы за дощатыми заборами. Дом под номером 39 выглядел особенно уныло – крыша набекрень, фундамент зарос бурьяном.

Калитку гостеприимно распахнули. К ограде приткнулся милицейский «газик» – прибыли по вызову. Над соседскими оградами возвышались головы любознательных соседей. Дорожка от калитки к крыльцу была засыпана щебнем. Но и здесь пробивались сорняки. На бельевой веревке сохли платки и панталоны.

Сержант патрульного наряда, увидев процессию, направляющуюся к дому, выбросил окурок и спустился с крыльца.

– Здравия желаю, товарищ капитан.

– Что у вас?

– Да нет, это у вас… – не сдержался сержант. – Простите. Убиты женщина и мужчина. Потерпевшая – Заварзина Евдокия Тимофеевна, 79 лет, хозяйка дома. Вторая жертва – квартирант, снимал у старушки комнату. Постоянной работы не имел, подрабатывал грузчиком, чернорабочим на механических мастерских. Это соседка рассказала, она и обнаружила свою товарку мертвой. Утром смотрит – нет ее, а всегда рано встает, звала, кричала, испугалась, что женщине стало плохо, перелезла на ее участок – и в дом. Дверь открыта была, нос сунула, на цыпочках в спальню… И с воплем на улицу, побежала в милицию звонить. А когда мы приехали, то и второй труп обнаружился, он в соседней комнате лежал… Да вы не волнуйтесь, Константин Юрьевич, мы там ничего не трогали, не топтались.

– Страх-то какой, – передернул плечами Максимов. – Ну что, Константин Юрьевич, заходить будем или экспертов подождем?

Любопытство никто не отменял. В дом входили на цыпочках, чтобы не нарушить покой. Проживала гражданка Заварзина в бедности, но чисто. Пол подметен, посуда – на печке. Березовые поленья аккуратно сложены. Из горницы – две двери. Обе приоткрыты. Открывать пришлось коленями, чтобы не оставить отпечатков. Икнул Борис, взялся за горло и уступил дорогу старшим товарищам. Закашлялся Максимов. У остальных нервы выдержали.

Старушка в длинной ночной сорочке лежала на кровати, распахнутыми глазами смотрела в потолок. Разметались седые пряди. Морщинистое лицо перекосила судорога. Кровь была повсюду – на сорочке, на полу, пропитала скомканное постельное белье. Били холодным оружием – безжалостно и не особо разбираясь. Брызги летели, похоже, во все стороны: кровь запеклась даже на окнах.

– Эх, испачкала нам все место преступления, – мрачно пошутил Чекалин.

Во второй комнате картина была не лучше. Квартиранта умерщвляли тем же способом и тем же оружием. Коренастый лысоватый субъект, сильно за сорок, в одних трусах – видимо, не умер после первого удара, оказал сопротивление. За что и получил дополнительную порцию. Грудь искромсали полностью, а последний удар убийца нанес в горло – надоело бить просто так. Голова покойника была повернута в сторону, глаза вылезли из орбит, из открытого рта вывалился синий язык. Конечности сковала посмертная судорога – пальцы растопырены, как будто перед смертью он пытался показать какое-то число. Одна нога покойника упиралась в пол, другая была заброшена на боковину кровати. Здесь тоже рекой текла кровь. Кровавая «бабочка» красовалась на шее, от одного вида которой тошнота подступала к горлу.

– Вот же, мать его, порезвился… – зачарованно прошептал Чекалин. – Слушайте, мужики, он так кромсал свои жертвы, словно удовольствие получал…

– Может, и получал, кто его знает, – задумчиво проговорил Микульчин. – Тебе не кажется, Болдин, что этот мясник должен был измазаться кровью?

– Измазаться – это мягко сказано, – выдавил Павел. Подобные картинки он тоже наблюдал нечасто. Убивали в столице нередко, но чтобы так вызывающе, – даже не припомнить. – Он не то что измазался – он по уши был в крови.

– И что тут, по-твоему, произошло?

– Убийца пришел за мужиком. Старушка – сопутствующая жертва. Могло быть наоборот, но экзотические версии рассматривать не будем. Все случилось ночью. Рискну предположить, после двух часов. Мог в калитку войти, мог через ограду перелезть. Стучаться не стал, вы дверь видели? Рассохлась напрочь, в створ не входит, щель остается. Запирается на крючок изнутри, нет там никакого замка. Раньше был, но сейчас им невозможно пользоваться. Ножиком снаружи приподнять крючок – дверь и откроется. Если медленно открывать, приподнимая дверь, – скрипеть не будет. Вошел, расправился с мужиком. Старушка проснулась, увидела. Пришлось и ее…

– Но с чего такая мясорубка? – подал голос Чайкин. – Для убийства ножом не надо наносить такое количество ударов.

– Во-первых, он мог действительно получать удовольствие, – не растерялся Павел. – Такие люди – назовем их «существа» – в природе обитают. Их еще называют психопатами. Во-вторых, с чего ты взял, что били ножом? Могли орудовать отверткой, шилом, в этих случаях резаные раны не получатся. Оттого и решает… количество, а не качество. Пусть эксперты вынесут заключение.

– Убитого, кстати, зовут Таманский Олег Васильевич, – сообщил Максимов. Он извлек из прикроватной тумбочки паспорт. – 1924 года рождения, 46 лет, прописка рязанская, село Тымово, не женат, не разведен, детей нет.

– В каком году выдан паспорт? – встрепенулся Болдин. Странная мысль пришла ему в голову.

– М-м… в прошлом, 69-м.

Нет, не сработало. Да и с чего бы? Он перехватил удивленный взгляд Микульчина. Паспорт заменили в 45 лет, как и положено.

– Понятно, будем ждать экспертов.

– Правильно, Константин Юрьевич, – прозвучал за спиной насыщенный тембром голос. – Не помяни черта, он и не появится.

Присутствующие расступились, в комнату вошел пожилой человек с густой шевелюрой. Он выглядел убедительно, в чем-то даже элегантно. Поставил на пол упитанный «дипломат», осмотрелся.

– Сочувствую, Константин Юрьевич, – вынес он вердикт. – Кого-то ожидает непочатый край работы. Отвыкли от такого, признайтесь? Молодой человек, – мужчина учтиво и несколько театрально склонил голову перед незнакомым сотрудником.

– Короленко Петр Анисимович, – представил коллегу Микульчин, – Болдин Павел… не могу запомнить твое отчество. Неважно, из Москвы, короче, из ссыльных.

– Как же нам не хватало свежего московского воздуха… – драматично выдохнул эксперт. – Мои сожаления, молодой человек. Но вы не расстраивайтесь, у вас еще полжизни впереди. Давайте работать – никто не возражает? Я, кстати, слышал часть вашего разговора. Молодой человек прав, орудие убийства, судя по всему, прелюбопытное.

– Любите же вы подслушивать, Петр Анисимович, – посетовал Микульчин.

Эксперты приступили к работе. Остальные вышли из дома, разошлись по территории. Чайкин опрашивал соседей, Павел искал следы. Место проникновения злоумышленника нашлось сразу – за малиной, на краю участка. Две штакетины в ограде были вынуты, в отверстие мог пролезть человек. Задумался Чекалин, видимо, представил себя злоумышленником, протиснулся через дыру, стал ворочаться в кустах, вышел на дорогу. Вернулся через несколько минут с торжествующей миной, держа двумя пальцами какой-то окровавленный ком.

– Дождевик, товарищ капитан. Валялся в скомканном виде в мусорке за углом. В отсутствие дождя можно использовать как защиту от кровяных брызг. В этой штуке душегуб и пошел на дело. Застегивается плотно, капюшон на голове. У меня такой же был, пока не порвался…

– Молодец, Геннадий, – похвалил Микульчин. – Эй, Петр Анисимович! – крикнул он в открытую дверь. – Дождевик нашли, весь в крови! Потом осмотрите, добро?

– Вот спасибо, хорошо, положите на комод… – задумчиво пропел из дома эксперт.

Появился Чайкин, сообщил, что со свидетелями беда. Люди по ночам спят, а не следят за соседями. Подошел Максимов – он осмотрел следы у ограды. Преступник был обут в резиновые сапоги 45-го размера, что совсем не говорит о его исполинском росте. Рост может быть любой – как и настоящий размер обуви.

– Служба кинологов в городе есть? – спросил Болдин. В ответ дружно рассмеялись, считай, ответили.

– Поводыри есть, – добавил Микульчин. – Но это не наш случай. Да и нет резона. Думаешь, убийца шел до дома в своих сапогах? Переобулся – к бабке не ходи. Или машину на соседней улице оставил.

– Я тут вот о чем подумал, товарищ капитан, – сказал Чайкин. – Принимаем, что пришли по душу Таманского. Человек простой – грузчик, разнорабочий. То есть фигура абсолютно бесхитростная. Кому понадобилось именно так его убивать? То есть грамотно, обдуманно, не пощадив и старушку. Конфликты в этой среде случаются. Могут рыло начистить, ножичком пырнуть – сами знаете. Но чтобы так – с тайным проникновением, тщательно подготовившись…

– Вопрос, кстати, хороший, – признал Микульчин. – Но ты же не думаешь, что я отвечу?

– Есть подвижки, товарищи? – на крыльце появился эксперт Короленко, выбил сигарету из пачки «Столичных», с наслаждением затянулся. – Нет? Я не удивлен. Дождевик обследуем в лаборатории, ждите отчета. Время смерти потерпевших – от двух до четырех часов ночи. В отчете будут данные поточнее, но вам, полагаю, без разницы. Убийца, кстати, хладнокровный человек, любит рисковать и вида крови не боится.

– Сообщите хоть что-нибудь, Петр Анисимович, – взмолился Микульчин. – Ваших отчетов пока дождешься – состариться можно. То, что убийца хладнокровный и бесчувственный, мы сами сообразили.

– Так и быть, – эксперт снисходительно, сверху вниз, оглядел аудиторию. – Орудие убийства необычное. Это не отвертка, не ножницы, а, скорее всего, стилет… не путать с ланцетом или скальпелем, товарищи офицеры, – не удержался от подколки Короленко. – Тонкое холодное оружие с удлиненным клинком и, возможно, крестовиной, заменяющей гарду. Или без таковой. Режущих граней на стилете нет, поэтому наносить им режущие раны бесполезно. Можно только колоть. Сечение у стилета круглое или овальное. Бывает четырехгранное – именно последнее использовалось в нашем случае. Это предположение, но уверен, оно подтвердится. На клинке – ребра жесткости и так называемые долы – продольные впадины по всей длине клинка. Это облегчает вес оружия и служит своеобразным кровотоком. Оружие – старое как мир. В нашей стране хождения не имело, а вот за границей – сплошь и рядом. Помните старинные доспехи? Ножом не возьмешь. А вот стилетом – можно. Тонкое острие легко проходило между чешуйками панциря или кольцами кольчуги. Хм, с интересными штуками разгуливают современные убийцы по провинциальным городкам… Наш стилет в длину не меньше тридцати пяти сантиметров. Пятнадцать – рукоятка, остальное – клинок. То есть оружие имеет глубокую проникающую способность. Горло мужчины, кстати, пронзили насквозь. Острие клинка прошло между шейными позвонками, пробило матрас на порядочную глубину.

– Спасибо за ясность, Петр Анисимович, – пробормотал Микульчин. – От вашей ясности, правда, еще больше загадок. У кого может быть стилет? Ему же место в музее.

– Выясняйте, Константин Юрьевич, выясняйте, вам за это деньги платят. Небольшие, но на поддержание штанов хватает. Думаю, орудие убийства преступник забрал с собой. Такими вещами не разбрасываются. Мы закончили, Константин Юрьевич, можно увозить тела. Пусть патрульные оповестят по рации. До новых встреч, товарищи, – эксперт манерно приподнял воображаемый котелок.

Минут через двадцать подъехала санитарная «буханка», встала у калитки. Санитары не спешили, выгружали из салона разборные носилки. Подкатил «газик» с брезентовым верхом, встал за «буханкой» поперек проезжей части. Выгрузился мрачный майор Ваншенин, осмотрелся, стал пробираться к калитке.

– Начальство нелегкая принесла, – глухо ругнулся Максимов.

– Это точно ни к селу ни к городу, – согласился Микульчин. – Здравия желаем, товарищ майор.

– Виделись, – буркнул Ваншенин, проходя мимо.

Он поднялся на крыльцо, немного помешкал, но все же вошел. Визит не затянулся – вышел слегка позеленевший, перевел дыхание.

– Что это, капитан?

– Место преступления, товарищ майор. Потерпевшие – гражданин Таманский и гражданка Заварзина. Их убили.

– Кто?

– Убийца не представился…

Майор глухо выругался. Отдельные слова в его коротком, но страстном монологе были явно не для печати.

– Вразумительные объяснения будут?

Микульчин объяснил – не тратя лишних слов. Ваншенин продолжал выражаться, но громкость убавил. Потом въедливо уставился на Болдина.

– Я знаю, товарищ майор, – Павел напустил на себя покаянный вид. – До меня такого не было. Ни драк, ни двойных убийств. Теплоходы не тонули, комбинаты не горели…

– Да иди ты, еще один остряк-самоучка, – майор мрачно посмотрел на санитаров, которые справились наконец со своими носилками и двинулись к дому.

– Там двое, – предупредил Максимов. – Вторую машину надо.

– А где ее взять? – бросил, переступая порог, похожий на мясника санитар. – Вы не переживайте, увезем обоих.

Отвернувшись, закурили, разглядывая вялые астры и гладиолусы на клумбе.

– И что вы собираетесь делать, Константин Юрьевич? – ядовито осведомился Ваншенин. – Проработали план первоочередных мероприятий?

– Да, Егор Тарасович. Надо выяснить, где в последнее время работал Таманский. Кто он вообще такой, чем по жизни занимался. Конфликты, разборки, темные делишки. Может, деньги кому-то задолжал. Может, с женщиной не с той сошелся… Заварзина не в теме, кому нужна безвредная старушка? Таманский мог залезть не в свое дело, ну, вы понимаете…

– Я ничего не понимаю, – огрызнулся Ваншенин. – И не мое это дело. Работайте – вон вас сколько. Плюс свежие московские мозги… Что надулся, Болдин, покажи себя, удиви провинциальных бездарей. Работайте, мужики, работайте, вечером жду отчет.

Фактически весь день был в их распоряжении – работай не хочу! Не объяснить местным товарищам, что нет никаких «особых» московских методов. По всей стране милиция работает одинаково. Где-то формально, где-то въедливо докапывается до истины.

Снова осмотрели место преступления. Перед тем как войти в дом, убийца вытер ноги о решетку, так что в избе своих следов практически не оставил. Только в горнице – слабый отпечаток, идентичный тем, что выявили у ограды.

Чекалин с Борисом прошлись по улице, покопались в мусоре, где убийца оставил дождевик. Но не нашли ни сапог, ни орудия убийства. В доме криминалисты выявили отпечатки пальцев нескольких человек, исключили те, что принадлежали потерпевшим. Оставшиеся «пальчики» могли принадлежать кому угодно. Вряд ли педантичный убийца не учел бы такую очевидную вещь. Но порядок есть порядок. Найденные отпечатки отправили для проверки – база уголовников, пусть и небольшая, все же имелась.

Опросили соседку Валентину Трофимовну – ту самую, что забила тревогу. Женщина оказалась впечатлительной, но вменяемой. Вечером Заварзина копалась в огороде, вела себя как обычно. Квартирант пришел в восьмом часу вечера, гремел стеклотарой. Особо постояльцев Евдокия Тимофеевна не третировала – разрешала выпить, если не в лежку. Предыдущий даже девок водил, на что она снисходительно закрывала глаза. Возможно, брала за это дополнительную плату. Этот девок не водил, пил в меру, непотребств не устраивал. Бывало, даже здоровался – если настроение позволяло.

Вчера ничто не предвещало несчастья. Примерно в девять вечера соседка вынесла из дома несколько пустых пивных бутылок, спрятала в сарай, где держала пустую стеклотару. Было тихо, постоялец уснул. Заварзина тоже ложится рано – в десять вечера ее уже не было. Да и как возиться по хозяйству, если стемнело?

«К постояльцу кто-нибудь приходил?» – пытали соседку. Та отчаянно напрягала память, но ничего сказать не могла. Странно, а ведь она никого не могла припомнить. Мужчина, конечно, бука, но чтобы совсем никого… Вспомнила! Однажды видела, как потерпевший разговаривал с мужиком. Дело было на улице, недалеко от калитки. Что-то энергично обсуждали, но на пониженных тонах. Собеседник стоял спиной, был в кепке, сутулый, куцый пиджачишко. Да и темнело уже. Расстались недовольные друг другом, но не ругались. Таманский отправился в дом, собеседник зашагал по тротуару, не оборачиваясь. Лица его Валентина Трофимовна не рассмотрела. Это было примерно две недели назад…

На вопрос, как долго квартирант проживал в Овражном переулке, женщина провалилась в задумчивость. Месяц точно, может, и побольше. Прибыл с чемоданом и сумкой за плечом. Соседка сказала, что из Рязанской области, дескать, паспорт посмотрела, самого тоже осмотрела и обнюхала – вроде приличный человек. Остальное ее не волновало, лишь бы деньги платил…

Отчет по дождевику ничем не обнадежил. Крови на нем было море. С внутренней стороны осталась пара катышков. Короленко предположил, что это порванная в нескольких местах утепленная штормовка. Утеплитель матерчатый, его частицы остались на дождевике. Если это как-то поможет уважаемой оперчасти, то он рад.

«Петр Анисимович, вы, видать, издеваетесь, – в сердцах бросил Микульчин. – В нашей стране этих штормовок – как грязи, у кого их только нет». «У меня нет», – встрял Болдин.

Связи потерпевшего выявляли долго и муторно. Последнее место работы – грузчик на продовольственной базе. Когда туда нагрянули оперативники, работа была в разгаре. Немолодые мужчины разгружали прицеп грузового «ЗИЛа» – вытаскивали из него мешки, коробки, волокли под крышу, сгибаясь от тяжести.

«Странное дело, – подумал Болдин, – в магазинах нет ничего, зато на базах есть все».

Завскладом растерялся, увидев под носом удостоверения МВД, забегали глаза, усилилось потоотделение. Как только выяснилось, что это «другое», человек воспрял, расправились плечи. Что он может сказать о своем новом работнике? Да ничего хорошего! Впрочем, и плохого сказать нечего, работает как все, обожает перекуры, еще не старый, с работой справляется. Было несколько опозданий, получил внушение. А сегодня просто не вышел! Не позвонил, что заболел, не сообщил через кого-нибудь – хотя ни с кем особо не общался. Это безобразие! Телефона у него нет, снимает где-то комнату в частном доме. Если до вечера не объявится, можно увольнять, незаменимых у нас нет!

Узнав, что произошел трагический случай (причина для прогула, в общем-то, уважительная), завскладом побледнел, вновь забегал глазами. Новость явно стала сюрпризом. Грешки у товарища водились, но вряд ли они имели отношение к убийству. Сказать про Таманского нечего, мужчина не очень говорливый. Порой замыкался, вообще ни с кем не контактировал. Другие грузчики подтвердили – тот еще бирюк. Предлагали человеку выпить после работы, нормально посидеть в каком-нибудь дворике – так нет же, отказывался. Почему? Жена со скалкой над душой не стояла. Значит, не уважал товарищей!

О себе Таманский практически не рассказывал, кроме того, что приехал из Рязанской области сменить обстановку, посмотреть мир. Чем Рязанская область отличается от Смоленской – большая загадка. Не Крым, не Магадан – вот там есть на что посмотреть. То есть на работе доверительных бесед Таманский не вел, с людьми не ссорился. Подозрительные личности к нему не ходили. Молча таскал мешки, в перерывах курил «Астру» (не самую, кстати, дешевую из сигарет без фильтра), разговоры слушал, но сам в них не участвовал.

Впрочем, кое-что забрезжило: молодой человек, с которым потерпевший в понедельник таскал мешки, вспомнил, что после обеда Таманский был заметно возбужден. На обед уходил в город, отсутствовал весь перерыв, а потом у него подозрительно блестели глаза. Что-то с человеком происходило, при этом явно положительное. Наводящие вопросы он игнорировал, а в какой-то момент даже хрипло засмеялся.

Это было все, что выяснили на продовольственной базе.

«Копаем глубже, командир?» – погрустнел Максимов.

До окончания работы оставалось время. Сотрудники снова разъехались. Предыдущим местом работы погибшего были механические мастерские. Уборка, вывоз мусора, погрузочно-разгрузочные работы. Если Таманский и владел какой-то специальностью, то в Плиевске это не афишировал.

«Что по женщинам? – задался вопросом Болдин. – Одинокий мужчина несколько месяцев жил в чужом городе и ни разу не контактировал со слабым полом?» «Ну да, ты же у нас эксперт», – среагировал Чекалин, но остальные сошлись во мнении, что идея здравая.

Таманскому еще не было пятидесяти – нормальный здоровый мужик. Тему не раскрыли, пару раз он не приходил ночевать в Овражный переулок, но где его носили черти, неизвестно. Любовными подвигами он не хвастался.

К окончанию рабочего дня личный состав собрался в отделе. Микульчин сидел за рабочим столом и явно не прочь был прилечь. Кожа побледнела, движения замедлились. Боли в животе не давали покоя. О своих проблемах Микульчин не распространялся. Павел уже понял, что лучше эту тему не задевать. Неизвестно, как долго сможет проработать человек. Сильная утомляемость, одышка, рези и колики – бегать уже не может, бывает, что и ходит с трудом. Через день посещает процедурный кабинет городской больницы. К счастью, капитан не одинок, есть жена – сама не бог весть какая здоровая. Есть сын – пацан двенадцати лет, поздний ребенок, живет с родителями.

– Чего уставился, Болдин? – недовольно проворчал Микульчин. – Имеешь что сказать? Так нечего пялиться… Час назад в РОВД приезжала дочь Заварзиной – некая Маргарита Стельмах. Плакала, убивалась – я бы сказал, не переигрывала. По-настоящему расстроена. Темными делишками старушка не промышляла, самогон не гнала, краденое не сбывала. Единственный грешок – сдавала комнату квартирантам, имея регулярную добавку к пенсии. Но это не самый лютый грех. В остальном заурядная старушка, в войну уже была на пенсии, в трудоспособные годы работала на ткацкой фабрике в Иваново. Несколько раз переезжала, в Плиевске проживала последние пятнадцать лет – поближе к дочери. Деньги в тайничке, скопленные на старость, оказались нетронутыми. Дочурка их проверила в первую очередь. Дом убийца не обыскивал. Это если кто-то думает, что основной целью злоумышленника являлась старушка – божий одуванчик. Итак, убить хотели Таманского, что и сделали. Молчаливый бирюк, сторонился компаний, пил только пиво, работал, но несерьезно – то есть задерживаться в городе не собирался. Но пришлось трудоустраиваться, чтобы не обвинили в тунеядстве. В Плиевске появился месяца два-три назад. Случалось, пропадал ночами, но нечасто. Был связан с чем-то темным, возможно, незаконным. Создается ощущение, будто ждал какого-то события. Встречался на улице с неизвестным мужчиной, которого соседка видела только со спины…

«И который мне кого-то напоминает», – подумал Болдин.

– За день до смерти выглядел возбужденным – что-то предчувствовал, ждал позитивного события, – продолжал Микульчин. – Но ждал напрасно, потому что умер.

– Мог кого-то шантажировать, – предположил Болдин.

– Мог, – согласился капитан. – Или нет. Фигура Таманского – достаточно туманная. Ни семьи, ни детей. Но паспорт не липовый, выдан в паспортном столе поселка Тымово. Я связался с Рязанью – позвонил своему старому знакомому в тамошнем управлении. По моей просьбе местные сотрудники дозвонились до поселкового отдела милиции. Обещали собрать информацию. Через час перезвонили. Таманский – фигура не вымышленная, два года проживал в поселке, где и получил паспорт. Оформлявший его сотрудник, к сожалению, скончался от болезни. В Тымово Таманский работал в строительной бригаде – занимался возведением сельскохозяйственных объектов. Душой компании не был, с людьми общался мало. Водил знакомство с местной жительницей, но это – история темная и короткая. Самое поразительное – вся предыдущая биография потерпевшего покрыта туманом. Возник в Рязанской области, а что было раньше – неизвестно, словно вылупился из какого-то фантастического измерения.

– Но такого у нас не бывает, Константин Юрьевич, – осторожно заметил Болдин. – Учет населения, отслеживание перемещения лиц – это то, что мы всегда умели.

– Но это не значит, то нельзя ничего скрыть, – отрезал Микульчин. – Особенно если человеку это надо. Будем копать, пошлем официальный запрос. В прошлом Таманского что-то было – это и привело его к сегодняшнему стилету в горле. Возможно, он не тот, за кого себя выдавал, или кого-то выслеживал, или, как предположил наш московский друг, – шантажировал…

– Сложновато, товарищ капитан, – скептически заметил Максимов.

– Простые версии тоже надо прорабатывать, – усмехнулся Микульчин. – Переспал не с той барышней, обидное слово вырвалось сгоряча…

– Но он точно перешел кому-то дорогу, – сказал Павел. – Разрешите, Константин Юрьевич, я буду отрабатывать эту версию? Есть одно завиральное соображение, пока рано о нем говорить, чтобы не попасть под шквал критики.

– Вот ты какой, – ухмыльнулся Микульчин. – Себе на уме, значит. Ну, ладно, отрабатывай свои завиральные идеи, а мы займемся делами земными. Чайкин, завтра с утра оформишь запрос и обязательно ко мне на утверждение. Все, расходимся. Болдин, завтра на работу – через отдел кадров, получишь удостоверение. Не забудь оформить временную прописку – нам перекати-поле не нужны…

– Машиной разрешите пользоваться? – встрепенулся Павел.

– Черт с тобой, разрешаю. Но ремонт и бензин – твои. Ты же не бедствуешь, а, столичный житель? В рабочее время машина должна использоваться по служебным делам. Ладно, на сегодня все, – Микульчин посмотрел на часы. – Подбросишь до дома, старлей, и катись по своим делам.

– И меня, – оживился Чайкин.

– А ты перебьешься, молодой еще…

Глава шестая

Утром в четверг было хуже, чем с тяжелого похмелья. Душ, ввиду перебинтованного торса, пришлось принимать частично, что смотрелось забавно. Перешептывались соседки: дескать, пострадал человек во время задержания опасного преступника. В принципе не ошибались. То, что их сосед живет в Москве и работает в милиции, расползлось по всем уголкам. Следовало ждать наплыва «невест».

– Так, пришел на работу, молодец, – сказал Микульчин. – Теперь объясни, за каким хреном ты на нее пришел? Ты себя в зеркале видел? Жалкое зрелище, Болдин. Ступай домой и отлежись. Мы не настолько тупые, чтобы не прожить один день без твоих способностей, которые, кстати говоря, еще не доказаны. Пока ты только доказал, что умеешь наживать неприятности. Зайди к Ваншенину – он в курсе, хотел тебя видеть. Не убьет, не волнуйся, сегодня он не в бешенстве. Поговоришь с майором – топай домой. Не хочу, чтобы нас обвиняли в принуждении к труду больных.

Беспокойство оказалось напрасным: о знакомстве Болдина с его дочерью Егор Тарасович оставался в неведении. Майор без симпатии оглядел Павла, вздохнул и кивнул на стул:

– Хорош, нечего сказать, в гроб краше кладут. Рассказывай, что произошло на озере.

Слушал, не перебивая, и выглядел при этом почти нормальным человеком.

– Считаешь, этот случай имеет отношение к расследуемым вами убийствам?

– Есть вероятность, товарищ майор. Боброва убили по дороге к озеру. Кто-то вел его туда, но на полпути решил избавиться. Возможно, этот тип и пришел вчера на берег, но не ожидал встретить постороннего, действовал по обстановке. Я точно его напугал…

– Это мог быть кто угодно, – фыркнул Ваншенин. – Да, необычно, пришел по темноте на озеро, крался как вор, сбежал, обнаружив постороннего… А что в этом незаконного?

– Он напал на сотрудника милиции. Я представился.

– Любой проходимец может представиться сотрудником милиции. Человек испугался, ну и толкнул тебя… Не морочил бы ты мне голову, Болдин.

Павел смолчал.

– Ладно, – раздраженно бросил Ваншенин, – допускаю: инцидент заслуживает внимания. Занимайтесь, если больше нечем. Чего ты пристал к этому озеру? Озеро как озеро. Ну да, красивое, живописное, привлекает людей, возможно, единственная настоящая достопримечательность этого вшивого городка…

– Были в прошлом эпизоды, связанные с этим местом?

– Чтобы годы спустя разгорелись такие страсти? Ну ты даешь, Болдин. Убийств на озере точно не было. Драки, поножовщина, туристы, бывало, чего не поделят. По пьяни чуть не утонул один умственно отсталый – но достали из воды, привели в чувство, составили протокол… Болдин, что ты хочешь от меня?

– Поговорить бы со старожилами, Егор Тарасович? Не посоветуете? Краткая история городка – война, послевоенные годы, может, даже предвоенные. Значимые события, резонансные ЧП, преступления… Рабочее время не отниму, Микульчин все равно отправил лечиться.

– Так иди и лечись, – рассердился майор. – Ладно, дам тебе адресок, съезди. Моя соседка – Валерия Ильинична Метелина.

– Ваша соседка? – Павел невольно вздрогнул.

– Научись не перебивать или сам ищи, кого тебе нужно… Да, моя соседка, проживает через дом от меня, приятная во всех отношениях, интеллигентная, эрудированная женщина. В отличие от меня, послать тебя не сможет – воспитание не позволит. Поговори с ней, может, найдет минутку. Работает в краеведческом музее, сейчас она на работе. Где музей, найдешь, пара кварталов отсюда. Сама она не совсем местная, но половину жизни прожила в Плиевске, знает район и все, что в нем происходило. Лучше, чем она, тебе никто не расскажет. А вообще, хорошее дело, – майор не удержался от усмешки, – ты должен знать историю края, где проживешь остаток жизни.

Наплыва посетителей в краеведческом музее, мягко говоря, не было. Прохаживался пожилой мужчина в шляпе – непьющий командировочный. Пожелтевшие фотографии на стенах, старинная одежда, плуг с мотыгой, каска бойца Красной армии, пробитая осколком, револьвер со спиленным бойком, чучела животных и птиц. Небольшую живость вносили картины местных живописцев, посвященные красотам Лебяжьего озера. Старушка дремала в углу на стуле.

Со второй попытки удалось узнать, в какую сторону идти. Архив учреждения располагался в подвале. За столом в окружении стеллажей и запертых шкафов сидела женщина, что-то писала. Ей было сильно за сорок, но сохранилась она прекрасно – как и экспонаты в ее музее. Морщин практически не было, волнистые пепельные волосы спускались до плеч. Было впечатление, что эту особу он уже где-то видел.

– Добрый день, – поздоровался Павел. – Валерию Ильиничну я могу увидеть? Майор милиции Ваншенин посоветовал обратиться.

– Да, здравствуйте, это я, – женщина отложила ручку и подняла голову. У нее был приятный неторопливый голос. Она улыбнулась, отметив удивленную реакцию: – Что-то не так? Рассчитывали на встречу с динозавром?

Честно говоря, он рассчитывал на встречу с тихой пожилой мышкой.

– Простите, Егор Тарасович не упоминал ваш возраст. Вы прекрасно выглядите, Валерия Ильинична. Можем мы поговорить? Не отвлекаю? Вас рекомендовали как знатока этого края.

– Конечно, присаживайтесь. Чаю хотите?

– Нет, спасибо.

– Вы работаете в милиции – как Егор Тарасович?

– Работаю, но я новый человек, откровенно плаваю в географии, истории и прочих нюансах. Вы хорошо знаете Егора Тарасовича?

– Знаю только как соседа, – Валерия Ильинична тактично улыбнулась. – Положительный со всех сторон мужчина, такой милый, приветливый, очень вежливый, безумно любит свою дочь Алену. Девочка учится в Смоленске, приезжает на каникулы и сейчас, кстати, находится здесь…

«А мы точно говорим об одном человеке?» – подумал Павел.

– Подождите, молодой человек, – женское лицо затуманилось воспоминаниями. – Мне кажется, я вас видела… Ну конечно, это вы стояли у забора Ваншениных и подглядывали в щель… Не мое, наверное, дело… – она немного смутилась, но ирония в глазах все же блеснула. Павел почувствовал, как начинают алеть его щеки. Точно, проходила мимо женщина…

– Уверяю вас, Валерия Ильинична, ничего криминального.

– Я так и подумала, – кивнула женщина. – Будем считать, что ничего не было. Но позвольте все же взглянуть на ваше удостоверение… Хорошо, спасибо, Павел Викторович. Помогу, чем смогу. Вы точно не хотите чая?

– Нет, спасибо, Валерия Ильинична.

Он изложил суть проблемы. Не вдаваясь в детали, ничего конкретного – совершаются преступления, ниточка от которых тянется в прошлое, и все это так или иначе связано с Лебяжьим озером или его береговой полосой. Есть ли в истории города что-то такое, что могло бы натолкнуть на мысль? К кому еще обратиться, как не к опытному краеведу?

– Признаться, вы меня озадачили, Павел Викторович, – женщина не скрывала удивления. – Да, мы собираем материалы по знаковым событиям нашего района, но чтобы эти события находили трагический отклик в настоящем… Я слышала, в городе кого-то убили? – насторожилась Валерия Ильинична. – Кажется, погибли двое в частном доме, еще кого-то нашли в лесу… Не поручусь за достоверность, мои коллеги – такие сплетницы…

– Вам можно этого и не знать, Валерия Ильинична. Главное, что это знает милиция и принимает меры. Законопослушным гражданам ничто не угрожает. Просто подумайте, вспомните.

– Ну, пиратских кладов на озере не находили, – с сомнением произнесла женщина, – и, уверена, в ближайшее время не найдут. Да и не такой уж я всезнающий краевед, каким представил меня Егор Тарасович. Да, по долгу службы я собираю информацию, но она не избыточная. И еще – не каждое событие должно становиться достоянием широких масс. Понимаете, что я хочу сказать?

– Милиция – не широкие массы, Валерия Ильинична. Вас никто не обвинит в подрыве государственных устоев.

– Хорошо… Вы неважно себя чувствуете, Павел Викторович, – женщина оказалась наблюдательной.

– Все в порядке, получил небольшую травму, но ничего страшного.

– Вредная у вас работа, – покачала головой сотрудница. – Хорошо, Павел Викторович, давайте вспоминать… Я приехала в этот город в 1953 году. До этого жила в поселке Григорьевка Смоленской области, оккупацию пережила в самом Смоленске, еще фактически девчонкой, в 1943-м мне только исполнилось восемнадцать. Тяжело вспоминать эти годы – зверские порядки и законы, массовое истребление людей… Помогала подпольщикам, прятала евреев, бог миловал – избежала ареста. После войны окончила библиотечный факультет Смоленского пединститута, заочное отделение, отправилась по распределению в Григорьевку. Замуж вышла еще в 1948-м, на третьем курсе, родился сын… Муж скончался в 1954-м – молодой еще человек, внезапный сердечный приступ… Нелады со здоровьем начались у него еще в 1942-м под Сталинградом, когда он двое суток провел в снегу, насквозь промерз…

– Сочувствую, Валерия Ильинична.

– Спасибо. Замуж больше не выходила, одна воспитывала сына. В прошлом году он отслужил в армии, остался в Чите на сверхсрочную службу, видимся редко, занимаемся, в основном эпистолярным жанром… Но это лирика. Плиевск в те годы был серым периферийным местечком, да, собственно, он и сейчас не блещет, только население выросло втрое, вследствие чего вырос объем сдаваемого в эксплуатацию жилья. Дорогами, как вы сами видите, почти не занимались, благоустройство с озеленением тоже не на высшем уровне. Можем похвастаться только природой. Когда-то живописцы из Пскова и Смоленска приезжали в наши края, запечатлевали здешние красоты. На севере Каинка с причудливыми излучинами, красивой береговой полосой, на юге – Лебяжье озеро неземной красоты. Если еще не посещали, обязательно посетите… Вас интересует период Великой Отечественной войны? К сожалению, своими глазами я это не видела, но много общалась с очевидцами тех событий…

Контроль над Смоленском Красная армия фактически утратила к 17 июля 1941 года. Плиевск, оказавшийся в немецком тылу, продержался дольше, но скоро пропал смысл его удерживать. Советские войска ушли на юг, 20 июля вражеская мотопехота ворвалась в город – и весь этот мрачный период фашистской оккупации затянулся на два года и два месяца. Красноармейцев, попавших в плен, расстреливали в окрестных оврагах. Гражданское население прижали к ногтю. Всех евреев собрали в течение недели, погрузили в грузовые машины и увезли. Никто их больше не видел. В районе свирепствовали каратели и полицаи. Последних было немного, предателей подвозили для усиления полицейского участка из окрестных сел, где желающих прислуживать фашистам было больше. Местной полицией управлял некто Демидов, бывший офицер Красной армии – редкий по жестокости зверь. Его ликвидировали на исходе оккупации, взорвали вместе с машиной и парой сподвижников. За годы оккупации тысячу жителей Плиевска угнали в рабство в Германию, больше двух тысяч погибли от репрессий. Выжившие влачили жалкое существование. Все, что здесь производили и выращивали, шло на нужды немецкой армии. Люди ели картофельную ботву, срезали кожу со старой обуви, варили в котлах.

Трудно что-то выделить относительно озера… Впрочем, память у Валерии Ильиничны работала. Летом 1942 года партизаны и подпольщики провели несколько успешных операций: разгромили продуктовые обозы, устроили засады на полицейских, обстреляли комендатуру, взорвали склад с патронами и снарядами. Месть за содеянное была страшной. Полторы сотни гражданских – женщин, стариков, детей – вывезли на плотах на середину озера и перебили канатные стяжки, скрепляющие бревна. Казнь была циничной и показательной, за экзекуцией наблюдал весь город – народ согнали к берегу. Бревна раскатились, люди пошли ко дну. Вой стоял ужасный, волосы вставали дыбом. Тех, кто цеплялись за бревна, фашисты расстреливали с берега, при этом потешались и оживленно переговаривались. Люди тонули, и никто не мог им помочь. Истошно голосили дети. Не выжил никто. Бревна потом прибило к берегу, из них сколотили новые плоты. Глубина на середине озера порядочная – несколько десятков метров. Часть мертвецов впоследствии выловили, остальные до сих пор там. Водолазы местные глубины не обследовали. Много лет жили суеверия, что души умерших все еще здесь, кто-то слышал вой над озером, рыбаков на лодках кто-то хватал за весла, умолял достать покойников со дна, похоронить по-христиански…

– Все это мифы и легенды, – заключила Валерия Ильинична. – Но многие тела так и не подняли, теперь их могила на дне… Незадолго до освобождения Плиевска в окрестностях озера, если не ошибаюсь, на дальней его стороне, шел ожесточенный бой. Партизаны собрали в кулак свои силы, решили досрочно выбить оккупантов из города, но об их планах стало известно немецким властям. Прибыла карательная рота, собрали в ружье всех полицейских и ударили по выявленным целям. Двое суток шло сражение… и никто не победил. Много людей погибло. Партизаны отступили в лес, остатки карательного отряда вернулись в город. В том бою погибли практически все полицаи – некому оказалось зверствовать и грабить… Еще говорили, будто незадолго до своего бегства нацисты затопили в озере весь свой архив – номера частей вермахта, списки полиции, СД, гестапо, отчетность концентрационного лагеря в Вершках, что в пяти верстах от Плиевска. Якобы подпольщики вывели из строя грузовой автотранспорт, а время поджимало. Вывезли на лодках и сбросили в озеро в водонепроницаемых опломбированных ящиках. Могли сжечь, но выбрали именно этот способ. Возможно, такое было, а может, и не было – документальных подтверждений этому факту нет. Те, кто утверждал, что это правда, давно умерли. НКВД здесь точно не работал – то есть слухи проигнорировали.

Женщина сделала паузу, перевела дыхание.

– Не знаю, чем еще вас заинтересовать, Павел Викторович. Послевоенная история… ничего, в сущности, яркого. Восстановление предприятий, жилого сектора. Последствия войны ликвидировали довольно быстро – чтобы не служили, так сказать, зримым напоминанием. В Европе еще гремела война, а здесь уже начиналась мирная жизнь. Органы выявляли пособников оккупантов, долго не разбирались, отправляли в Сибирь. Была какая-то темная история с арестом бывшего командира партизанского отряда Курбанова. Овеянный славой, у всех на устах, пример для подражания, Герой Советского Союза – и вдруг попал под следствие. Обвиняли его чуть не в предательстве. Дело засекретили, Курбанов бесследно пропал, его имя отовсюду вымарали. Видимо, была причина, органам виднее – ведь невиновных у нас не сажают. В 1949-м арестовали всех врачей районной больницы, увезли в Смоленск. Вернулись через месяц только двое – заместитель главного врача Худяков и хирург Соколовский – оба вялые, безжизненные. Года не прошло, как оба тихо скончались. Остальные просто пропали. Еще один, не помню его фамилию, вернулся в 1953-м, когда была большая амнистия, но долго здесь не прожил, уехал в другую область. Тогда же прошла чистка в райкомах и райисполкомах. Сняли секретарей Шульца, Латышевского, Каневича, объявили их врагами народа. Помните, была кампания по делу космополитов? Она практически совпала с «делом врачей» – пришли молодые кадры, амбициозные, но неопытные, много тогда наворотили… Это не я выдумала, – быстро добавила собеседница, – об этом писали в газетах – о перегибах, злоупотреблениях, последствиях культа личности… В 1962 году городскую партийную организацию возглавил товарищ Чебышев, и потрясений больше не было: жизнь наладилась, предприятия района всегда выполняют план, несмотря на сопутствующие трудности… Да, было еще одно событие, – вспомнила женщина. – В 1965 или 1966 году, точно не помню, на Лебяжьем озере пропали три туриста…

– А подробнее? – оживился Болдин.

– А за подробностями – к компетентным органам. И даже не к вашим, а берите выше. История покрыта мраком – без всякого драматического преувеличения. Днем ранее в Смоленске было ограблено отделение Госбанка. Эти два события органы почему-то связали вместе. Пропали двое мужчин и одна женщина. На вид туристы, с палаткой, с надувной лодкой, по крайней мере, со стороны это казалось разобранной палаткой и спущенной лодкой. Приехали на попутке, отправились к озеру, забрались в глухое прибрежное местечко. На следующий день по их следу пришли из органов – с собаками, с автоматчиками, представляете? Оцепили берег, прочесали, а в лагере, который разбили эти трое, – никого. Пустая палатка, теплое еще кострище, остатки еды. И подозрительные пятна на камнях, похожие на кровь… Людей нет, лодка тоже пропала – если и была. Это на западной оконечности происходило, где сейчас санаторий строят. Все окрестные леса облазили, людей опрашивали. Вообще ничего. Как в воду канули. Водолазов привезли, те ныряли, но ничего не обнаружили, кроме старых человеческих костей, вросших в ил. Даже не знаю, чем это дело закончилось. Не моя компетенция, увы, – Валерия Ильинична с сожалением развела руками.

– А при чем здесь ограбление банка?

– А это вы у товарища Ваншенина спросите, – парировала женщина. – Мы уже тогда с Егором Тарасовичем соседствовали, вот он по секрету мне и рассказал.

«Странно, а мне не рассказал, – подумал Павел, – не по секрету, никак».

– То есть вы ничего не знаете?

– Знаю только, что была большая буря, – Валерия Ильинична улыбнулась. – В стакане воды. Поспрашивайте Егора Тарасовича, он должен помнить ту историю.

– Непременно, Валерия Ильинична, – Павел посмотрел на часы. – Простите великодушно, я отнял у вас уйму времени…

Он ждал на ступенях Дома культуры, уныло поглядывая на часы. Рабочий день давно закончился, погода еще не испортилась. Вокруг было людно. Сквер, оборудованный типовым фонтаном, наполняли люди, сидели на лавочках, праздно гуляли по дорожкам. Вилась очередь к павильону, где продавали навынос уйгурские манты. На входе в кассу висела грустная табличка: «Все билеты проданы». Вроде рабочий день, и завтра всего лишь пятница, но в этом городе было так мало развлечений…

Счастливые обладатели билетов поднимались по ступеням, пропадали в недрах заведения. Оживился молодой паренек, стоявший рядом. До этого он тоскливо переминался с ноги на ногу и вздыхал. Бросился навстречу худенькой девчонке, явно старшекласснице, схватил ее за руку: «Наконец-то пришла!» Парочка весело устремилась наверх – в зрительный зал.

«Правильно, пацан, держи ее крепче и никому не отдавай», – подумал Павел.

Он украдкой покосился на часы: без пяти минут семь. Скоро закроются двери и начнется киножурнал – о буднях и достижениях трудящихся великой страны под чутким руководством партии.

Местный ДК был весьма неплох – помпезный классический фасад, купол-полусфера, два кинозала – один побольше, другой поменьше. Сегодня работали оба, и время сеансов совпадало. Слева пестрела афиша: «Опасные гастроли» – о тяжелой работе большевиков в преддверии революции, выдающих себя за артистов театра-кабаре. Справа – Родион Нахапетов, Анастасия Вертинская – мелодрама «Влюбленные». Обе киноленты совсем новые. Старье здесь, к чести ответственных лиц, не крутили.

До начала киножурнала оставалось две минуты. Значит, не судьба, ну что ж, повезет кому-нибудь другому. Павел начал осматриваться: кого бы осчастливить? Целых два билета и никакой спекуляции – даром готов отдать!

– Молодой человек, у вас лишнего билетика не будет? – вкрадчиво прозвучало сзади.

Он резко обернулся. От сердца отлегло, и сразу в животе что-то заурчало, губы растянулись до ушей. Алена Ваншенина лукаво и немного пытливо смотрела ему в глаза. Девушка прекрасно выглядела: брючный костюм подчеркивал точеный девичий стан, волнистые волосы дерзко распались по плечам. Она тяжело дышала – видимо, очень торопилась, боялась, что Павел уйдет. И вовсе не подглядывала со стороны, чтобы посмотреть на его реакцию. От Алены приятно пахло какой-то необычной вечерней свежестью.

– Прошу прощения, – лучики заходящего солнца весело поигрывали в ее волосах, – я успела?

– Конечно, – улыбка на лице Павла расцвела, даже с перебором. – Ты успела, у нас еще целый вагон времени.

– Мы уже на «ты»? – удивилась Алена. – Не рано ли? Или это неизбежно? – Она засмеялась. – Хорошо, Павел, согласна, не будем бескультурно «выкать». – Она посмотрела на афиши: – Сегодня мы идем… позволь догадаться, на «Опасные гастроли»? Острый сюжет, приключения, да еще Владимир Высоцкий – вы же, мужчины, это так любите?

– Любим, – согласился Болдин. – Но сегодня мы идем на «Влюбленных». Как вы относитесь к Родиону Нахапетову, девушка?

– Да быть не может! – ахнула Алена. – Ты серьезно? Вот так сюрприз. Ну что ж, пойдем смотреть историю любви. А «Опасные гастроли», признаюсь по секрету, я уже смотрела, пару месяцев назад, в Смоленске, когда надоело готовиться к экзамену. Стыдно признаться, но я тоже люблю приключенческие фильмы…

Они сидели на последнем ряду в переполненном зале. Неспешно текло действие, мелькали пейзажи Ташкента, блистала талантом несравненная Анастасия Вертинская. Алена увлеклась, затаила дыхание, приоткрыла ротик. Павел посматривал на нее украдкой. Что-то странное с ним творилась, в желудке образовался вакуум. Уже не вспоминалась оставшаяся в прошлом Москва, столичные соблазны, представительницы прекрасного пола, регулярно раскрашивающие жизнь… Что случилось? Хотелось приобнять эту девчонку или хотя бы взять за руку, но он боялся. Лишь коснулся ее пальцев – уже ближе к финалу, когда зал испускал томные вздохи, и Алена в том числе. Просто дотронулся – случайно, а как же еще? Она не отдернула в ужасе руку, но как-то онемела, задумалась. Он взял ее кисть – худенькую, теплую. Алена обеспокоенно покосилась, видимо, хотела спросить, что он делает? Разве за этим люди ходят в кино? Вырываться не стала, но сидела напряженная.

Когда закончился фильм и зрители стали подниматься, она еще сидела, не хотела вставать. Однако пришлось. Павел держал ее за руку, прокладывал дорогу к выходу – словно ледокол в ледяных торосах.

На улице уже стемнело, похолодало. Чувствовалось приближение осени.

«А ведь она скоро уедет, – встрепенулась мысль, – неделя – и поминай как звали. А ты останешься в этом местечке, потому что в Москву и даже в Смоленск тебе дорога заказана».

Зрители расходились, обсуждая фильм. Кому-то понравилось, кто-то еле высидел. Домой не хотелось – в общаге холодно, неуютно, да и обитатели весьма специфические. Алена тоже не рвалась под крыло папочки. Опустила голову, шла рядом, он чувствовал ее плечо. Сквер еще не вымер, попадались отдыхающие. С примыкающей аллеи вывернула компания, пахнуло сивушными маслами.

– А что, нормальная девчонка, – ляпнул вдруг великовозрастный, но какой-то мелкий шкет. – Может, познакомимся? А кавалер подождет, он еще успеет.

Молодые люди некультурно заржали. Павел вздохнул, привычно сжал кулак и повернулся. Вечер по-прежнему был томным, но уже что-то намечалось.

– Э, нет, – испугалась Алена, хватая его за рукав. – Драться ты умеешь, это мы уже видели. Истребишь всю шпану в городе, и мой папа останется без работы. Молодые люди, нам очень жаль, но знакомство отменяется. Мой муж – мастер спорта по боксу и работает в милиции. Хотите проверить? Лучше уходите, пока не подъехала опергруппа и вас не замели. Пойдем, дорогой.

Она потянула Павла за рукав. Никто не препятствовал, хулиганы приглушенно зашептались. Павел обернулся через двадцать шагов. На слиянии дорожек никого не было, вражеские силы отступили в лесопосадку, да и черт с ними, драться совершенно не хотелось.

– Сильный ход, Алена, – похвалил Павел. – Но где ты этого набралась – «опергруппа», «замели»? Ах, прости, ты же любишь приключенческие фильмы, значит, ценишь и детективы… Кстати, а кто у нас папа? – не спросить было как-то неестественно.

– Странно, – пожала плечами Алена, – ты консультируешь правоохранительные органы, но не знаешь моего отца. Это… хотя ладно, не будем о грустном, ты же не знаешь моей фамилии… Это неважно, не имеет значения, пойдем, становится прохладно. Ты же не бросишь даму на растерзание местным хищникам? А идти, между прочим, далеко.

– Я на машине, – скромно сообщил Болдин. – Именно к ней мы и направляемся.

– Та самая? – развеселилась Алена. – Какая прелесть, нам не придется идти на холодном ветру.

А он бы, честно говоря, прошел. И неважно, через что – через тайфун или песчаную бурю. «Газик» дожидался их на стоянке за пределами сквера. В машине было тепло и уютно. Меньше всего хотелось двигаться с места. Он снова коснулся ее руки. Словно оголенный провод упал в ладонь! Искра сверкнула – видимо, та самая, из которой разгорается пламя. Алена вздрогнула, повернулась к нему – они чуть не стукнулись лбами. Он искал ее губы – Алена не возражала – задрожала, обняла его за шею. Они припали друг к другу – дрожащие, наэлектризованные, долго не могли оторваться. Потом она вдруг резко вырвалась, откинула голову на спинку сиденья. Павел отыскал ее руку, нежно погладил. Момент был опасным – в такие минуты мятущимся натурам ничто не мешает сбежать. Но Алена сидела не шевелясь, что происходило в эту минуту в ее голове, оставалось тайной.

– Паша, поехали, уже поздно, отец будет волноваться… – прошептала она наконец.

Дорогой Алена не произнесла ни слова. Он тоже не приставал с разговорами. Девушке надо подумать, прислушаться к своим ощущениям.

На Жемчужной улице все было спокойно, как в Багдаде, ветерок шевелил шапки акаций. Павел поставил машину у знакомого забора, выключил двигатель. Скрипнула дверца – Алена выскользнула на улицу. Он вышел следом, обогнул капот. Девушка рылась в сумочке, искала ключ. Он снова заключил ее в объятия, поцеловал, не встречая сопротивления. Сумочка повисла в безвольно опущенной руке, ключ так и остался не найденным. Свободная рука обвила шею Павла. Он крепко обнял ее, прижал к себе…

Как же некстати заскрипела калитка! В проеме показался силуэт. Зажегся фонарь, яркий свет выхватил из темноты слившуюся в поцелуе парочку. Алена ойкнула, отстранилась. Болдин продолжал сжимать ее трепещущее тельце. Несколько мгновений тянулось тягостное молчание.

– Папа… – с усилием выдавила Алена.

Спина покрылась инеем. Ей-богу, лучше бы все городские хулиганы выстроились в каре! Павел потерял чувство реальности, забыл, где находится. В руке майора Ваншенина дрогнул фонарь. Он, похоже, не верил своим глазам, подошел ближе, чтобы убедиться. Электрический свет резанул глаза. Павел неохотно отпустил девушку. Поздно оправдываться: что было, то было.

– Папа, это Павел… – отчаянно волнуясь, произнесла Алена. – Мы недавно познакомились…

– Это и есть твоя новая подружка, с которой ты пошла в кино? – глухо спросил майор.

– Ну да, это она… Нет, я не это хотела сказать…

– Что прикажете, товарищ майор? – обреченно вымолвил Болдин. – Утром объяснительную на стол? Или можно сразу собираться в Москву?

– Подождите, – заволновалась Алена. – Так вы знакомы?

– Ну ты и наглец, Болдин… – утробно пророкотал майор. И вдруг взревел: – А ну, отойди от моей дочери! И чтобы на пушечный выстрел к ней не приближался! Алена, ты в своем уме? Где ты его подцепила? Из всех парней на свете ты выбрала именно этого развратного прелюбодея, которого выперли из Москвы за неразборчивые аморальные связи! Понравилось? Соблазнил тебя? На машине прокатил? На нем же клейма негде ставить! Мерзкий ловелас, сердцеед, Дон Жуан, Казанова хренов, кто там еще!

«Квазимодо», – тоскливо подумал Болдин. Это была прекрасная, просто пронзительная речь!

– Егор Тарасович, вы несколько преувеличиваете…

– Вон отсюда! – вскипел Ваншенин. – Завтра мы с тобой поговорим! Дочь, немедленно в дом! – Он схватил Алену за руку, потащил на участок. Хлопнула калитка, лязгнула, словно затвор автомата, щеколда. Какое-то время майор еще возмущался, но уже за забором. Алена робко пыталась оправдываться. Постепенно голоса становились тише.

В расстроенных чувствах старлей побрел к машине. Вечер закончился совсем не так, как ему представлялось. И знакомство с хорошей девушкой, по-видимому, подошло к концу. По большому счету, Ваншенин прав, тут и возразить нечего, – не пара он ей…

Рука тряслась, ключ никак не попадал в замок зажигания. Павел оставил неудачные попытки, откинулся на спинку сиденья, стал успокаиваться…

Глава седьмая

Утром поднялся разбитый, ныли «старые раны», совершенно не хотелось жить, тем более работать. А ведь вчера держался молодцом, так не хотелось показать свою слабость…

Утро началось с дичайшего нагоняя. Пятиминутное «совещание» у майора Ваншенина посвящалось именно ему, старшему лейтенанту Болдину. Остальные сидели в отделе и удивленно прислушивались к крикам начальника.

Было ощущение, что прошел через строй солдат со шпицрутенами. Майор орал как резаный – видно, вечером на дочь не наорался. Он был опухшим, сверкали воспаленные глаза. Чтобы это было в первый и последний раз! Если повторится, он за себя не отвечает, лично прикончит виновного из табельного оружия – и плевать, что остаток жизни проведет в специализированной зоне для бывших сотрудников МВД! Какое вероломство! Какое неслыханное нахальство! Обмануть такую чувствительную девушку! Слава богу, что Аленушка все поняла и сделала соответствующие выводы!

– Учти, Болдин, теперь ты у меня под колпаком, – выпустив пар, резюмировал майор, – шаг влево, шаг вправо – и все.

– Вообще-то вашу дочь, товарищ майор, шпана подкараулила, – напомнил Павел. – Это так, справедливости ради. И что бы с ней сейчас было, не проезжай я мимо? Она же вам рассказала?

– Оказал помощь – и дуй своей дорогой! – резко бросил Ваншенин. – Что, не научился помогать людям безвозмездно? Ладно, проваливай, не беси меня. Ты правда подумал, что с твоей репутацией я буду смотреть на эти выкрутасы сквозь пальцы? И Алена не дура, все поняла и признала, что совершила ошибку. Не думай, будто я не помню добра. Не окажи ты ей услугу – уже бы катился за 101-й километр с волчьим билетом…

«Мы и находимся за 101-м километром», – уныло подумал Павел.

– Мне цыганочку сплясать, чтобы ты убрался? – прорычал Ваншенин.

– Одну минуту, товарищ майор. Это касается работы. Несколько лет назад на озере пропали три туриста. Их приезд, а также исчезновение связали с ограблением смоленского филиала Госбанка, произошедшим накануне. Вы об этом инциденте не упоминали, хотя он непосредственно связан с Лебяжьим озером. Не знать о нем вы не могли – сами же расследовали.

– Ты еще обвини меня в этом… – Ваншенин снова начал багроветь, но взял себя в руки. – Я не счетная машинка, которая все запоминает. Что ты хочешь, Болдин? Та история быльем поросла. Ройся сам, если хочешь. Про деньги из банка ничего не знаю, после происшествия прибыли чекисты и забрали дело. И без того работы хватает. Фамилии туристов уже не помню. Ну, пропали – может, пьяные купаться пошли и утонули. Дно Лебяжьего озера – та еще могила. Или «всплыли» где-нибудь в Прибалтике, паспорта поменяли, откуда я знаю? Наших ребят унизили, дело забрали – знать не хочу, чем там все закончилось. Сам выясняй, если еще не передумал… Слушай, Болдин, уйди наконец, – разозлился Ваншенин. – Долго будешь испытывать мое терпение?

В одиннадцать утра прошел клич: привезли зарплату, все в кассу! Павел остался в отделе – вряд ли он что-то заработал за четыре дня. Да и зарплата за 101-м километром была символической. Работали за идею – искоренить преступность ради счастья будущих поколений.

Настроение в отделе после посещения кассы было приподнятым. Чекалин сообщил, что наконец отремонтирует «Запорожец», а то это не машина, а какой-то самодвижущийся пулемет. Максимов прикидывал: кому отдать долги, а кто подождет еще месяц. Капитан Микульчин поведал грустный анекдот: «Чем зарплата отличается от заплаты? Заплата больше дырки, а зарплата – меньше». Кривил физиономию Боря Чайкин, усердно делая вид, будто ничего не должен Болдину.

– Что с Ваншениным не поделили? – спросил Микульчин. – Он орал на тебя – стены тряслись, мы думали, табельное оружие применит. Ты вроде новый человек, а орал так, будто вы сто лет знакомы.

– Дела семейные? – подмигнул Максимов.

Слухи уже ползли. Неудивительно – из криков майора определенно что-то вырисовывалось.

– Наш пострел и здесь поспел, – покачал головой Микульчин. – Ладно, знать ничего не знаем, а то еще объявят соучастниками. Признавайся, Болдин, как провел вчерашний день? Постельный режим – это не твое, верно? Кстати, выглядишь уже лучше. Чем-то расстроен, но в глазах загадочный блеск.

– Работал, – сообщил Павел. – Ведь кому-то недосуг собирать информацию о городе, в котором он живет. Предлагаю освежить в памяти историю пятилетней давности о пропаже трех туристов на озере. Она связана с ограблением Госбанка в Смоленске. Дело забрал Комитет государственной безопасности. Считаю рабочей версией: дело возвращается бумерангом. Что с пропавшими деньгами? Их нашли?

– Комитет не делится с нами своими успехами, – проворчал Микульчин. – Нам посоветовали все забыть, и мы охотно это сделали. Кому нужен дополнительный груз на шее?

– Меня вообще тогда не было, – сказал Чайкин.

– Можно подумать, я был, – фыркнул Максимов.

– Странная была история, – вспомнил Чекалин. – Мы начали расследование по заявлению одной взволнованной особы, якобы матери пропавшей женщины. Туристов действительно видели. Мужчина постарше, мужчина помоложе и молодая женщина. Разбили лагерь в скалах на берегу, поначалу их видели: один из туристов рыбачил… Потом пропали, но вещи остались. Разрабатывали версию, будто они кого-то ждали. Искали два дня, опрашивали людей – в том числе в городе…

– И все, – хмыкнул Микульчин. – Были люди – и сплыли. Прибыли комитетчики, забрали бразды правления. Егор Тарасович получил тогда знатный плевок в душу. Зато перестали упахиваться сутками напролет.

– И это главное, – кивнул Болдин. – Предлагаю отработать эту версию с возвращением призраков. Хотя бы выяснить, нашлись украденные деньги или нет. КГБ любит наводить таинственность, но там тоже работают люди – неужели не пойдут навстречу своим братьям меньшим? Еще одна история, обросшая быльем, – причем былье доброкачественное. Ходил слушок, будто немцы в сорок третьем, перед отступлением, затопили в озере некие секретные документы в запаянных водонепроницаемых ящиках. Вывезти якобы не успевали или не было возможности. Может ли данная история аукнуться в наше время? Завирально, но…

– Еще как завирально, – подтвердил Микульчин. – Если и аукнулась, то это точно не наше дело, а догадайся, чье. Что могло быть в этих ящиках? Война давно закончилась, все эти материалы интересны только историкам и архивистам.

– Но отработать надо, – настаивал Павел.

– Сейчас все бросим, – поморщился Микульчин. – Слушай, Болдин, ты тут без году неделя, а уже лезешь вперед паровоза. Вот скажи, при чем здесь Таманский и Бобров – людишки так себе, ничем не выделяющиеся из основной массы сограждан? Мужики, работяги – пусть с душком и туманным прошлым. У кого из нас нет душка и туманного прошлого? Ладно, уговорил, поимеем в виду, но в лепешку не разобьемся. Что-то мне подсказывает – это еще не конец, мы еще натерпимся с этим делом.

– Константин Юрьевич, вы бы поосторожнее с подобными заявлениями, – предупредил Чайкин. – Все худшее имеет привычку сбываться.

Сбылось уже через час. Тройное убийство на Заречной улице. Погиб ребенок! Частный дом на краю городской черты, недалеко от автостанции. Сотрудник бухгалтерии с автобазы, некто Науменко, приехал на маршрутном автобусе к своему начальнику – товарищу Герасимову – выяснить, почему тот не явился на работу. Телефон молчит, на работе аврал – конец месяца не за горами. Вошел в калитку, звал, кричал, зашел в дом – потому что дверь была не заперта – и пулей вылетел обратно. Побежал до ближайшего таксофона, набрал трясущимся пальцем 02…

Максимова оставили в отделе – отвечать на звонки и принимать поздравления. Павел вел машину, наклонившись к лобовому стеклу. Мешался ПМ в кобуре под пиджаком, давил на зудящие ребра. Табельное оружие наконец-то выдали – невзирая на угрюмые взгляды майора Ваншенина.

Паника в умах царила нешуточная. «Задницей чую, – расстроенно бормотал Микульчин, – это последний гвоздь в крышку нашего гроба».

Дом располагался на краю Заречной улицы – действительно, за рекой. До озера – километра три. Зато излучина Каинки, поворачивающей на север, – почти под боком. Край города, но район не депрессивный. Асфальт до самого тупика, окрашенные ограды, опрятные дома, плодовые деревья в садах – просто визитная картинка советского провинциального городка.

Под деревом, нависшим над дорогой, прохлаждалась патрульная машина. На другой стороне дороги собрались «неравнодушные граждане». У калитки нервно мялся опухший старший лейтенант – местный участковый Молчанов. Еще один тип, в штатском, сравнительно молодой, в нелепых очках, как бедный родственник, топтался в стороне.

– Это товарищ Науменко, – простуженным голосом объяснил участковый. – Тот самый, что обнаружил тела. Осторожнее на крыльце, товарищи, этот гад там все заминировал…

– Знаешь потерпевших? – спросил Микульчин.

– Не особо, – Молчанов смутился. – Чего их знать – благополучная семья, ребенка воспитывают… воспитывали. У меня вон – сиделый контингент, тунеядцы, хулиганы, граждане алкоголики… А к обычным людям мы и не присматриваемся. Нормально жили, и соседи о них хорошо отзываются. Герасимов главбухом на автобазе трудился – разве шантрапу назначат на такую должность? Вы это самое, товарищи… – участковый оторвался от калитки, – если пообедали, то лучше туда не ходите, я предупредил…

Крыльцо было забрызгано свежими рвотными массами. Пришлось лавировать по одному. Икнул Борис, замешкался, решил пропустить товарищей.

От увиденного волосы вставали дыбом. Кровь в этом доме текла рекой. В горнице – мертвая женщина – еще не старая, до пятидесяти, с распущенными волосами, в длинной ночной сорочке. В искаженном лице сохранились остатки привлекательности. Ее били холодным оружием в грудь, в живот – били яростно, с садистским упоением. Нижняя часть лица тоже под кровавой маской – изо рта текло в процессе экзекуции. Ноги жертвы были вытянуты, руки сведены по швам – и это смотрелось страшнее всего. Кровь, как и в доме Таманского, была повсюду, а под телом ее натекло целое море. Ступать приходилось на цыпочках, чтобы не испачкаться.

В спальне на полу лежал мужчина в полосатой пижаме. Он был чуть старше своей супруги, коротко стриженный. Лицо оскалилось, матово поблескивали прокуренные зубы. Похоже, сопротивлялся, но схватку проиграл. Завершающие удары преступник наносил в левый бок, кромсал почку, селезенку. Ноги покойного находились под кроватью, руки были скручены, пальцы растопырены. Промокла от крови упавшая с кровати подушка.

За стенкой находилась детская комната. Заходить в нее вообще не хотелось, уже насмотрелись. Мальчуган лет одиннадцати лежал на кровати, укрытый одеялом, словно спал. Глаза его были закрыты. Край одеяла промок от крови. Казалось, в этом положении его и умертвили. Но у окна валялась перевернутая табуретка, по настольной игре, разложенной на полу, кто-то потоптался. Шторы на окнах были частично раздвинуты.

Ком стоял у горла. Нервы у Микульчина оказались крепче, он отогнул одеяло. Мальчику нанесли всего один удар, больше и не требовалось – в горло. На шее густел кровяной наплыв – жутковатое «осиное гнездо». Выносить это было невозможно. Павел вышел из детской. Остальные потянулись за ним.

На улице жадно закурили, стали ждать криминалистов. А те не спешили. Участковый опросил очкастого Науменко, записал показания, отпустил бедолагу. Тот, озираясь, припустил к калитке.

– Пустовать будет долго… дом-то, – грустно произнес участковый. – Вся улица к вечеру будет в курсе. Кто в своем уме вселится туда, где зверски убили целую семью… Держите, – он сунул Микульчину исписанный лист, – показания Науменко и его координаты. Вызывайте, если понадобится. Я вам еще нужен?

– Иди, – отмахнулся Микульчин.

«Допивай», – мысленно добавил Павел.

Дополнительного приглашения не требовалось – участковый испарился в ту же минуту. Криминалисты задерживались.

– Мужчина, труп которого лежит в доме, в среду утром вертелся у РОВД, – сообщил Павел. – Хотел зайти, но не решался, мучился, неприкаянно болтался. Противоречия терзали человека…

– Серьезно? – насторожился Микульчин. – Почему не подошел, не затащил его в отдел? Помогли бы гражданину принять верное решение. И сам сейчас был бы жив, и баба его с пацаном.

– Откуда я знаю? – огрызнулся Болдин. – Задним умом мы все сильны. Чекалин отвлек – подкатил на своем драндулете, давай на жизнь жаловаться. Потом смотрю: мужик уже пропал, передумал, наверное.

– Я виноват? – буркнул Чекалин. – Кстати, Павел прав, когда я въезжал, какой-то тип у ворот отирался. Вроде похож, хотя я особо не всматривался. Глаза у него еще такие, с раскосинкой…

– Убийца – наш, вот увидите, – констатировал Болдин. – Продолжается банкет…

– Наш, не наш, – проворчал Микульчин. – Любишь ты, Болдин, забегать вперед. Короленко дождемся, тогда и будем делать выводы. Есть картинка в голове – что произошло?

– Дождевик искать надо, – отозвался Павел. – Тот же случай, что с Таманским и Заварзиной. Здесь окраина, соседей мало, на востоке их вообще нет. Мог оставить машину в лесу, сам пришел сюда… Где собака, кстати? – Он кивнул на пустую собачью будку посреди двора и валяющуюся там же цепь.

– Сдохла две недели назад, – заявил Чайкин, успевший перекинуться парой слов с соседкой за оградой. – Здоровый был у них волкодав – лохматый такой, черный. Не сказать, что злой, но впечатление производил. Просто помер от старости. В лес его свезли, похоронили. Павлик, их пацан, рыдал навзрыд – привязался к псине…

– Тогда понятно. Прошел беспрепятственно, дверь открыл своим ключом…

– Это как? – перебил Чайкин.

– Это почти факт. Может, знакомы были, часто в гости приходил. Ну, и сделал слепок. Или выкрал – не знаю. Криминалисты пусть поколдуют. Могу ошибаться, но следов взлома на замке не видно. Дверь прочная и замок надежный – не халупа гражданки Заварзиной. И сама изба добротная, стены толстые, окна двойные – соседи могли слышать шум, но вряд ли поняли, что происходит. Вошел, вытер ноги о коврик или даже разулся, чтобы не оставлять следов. Их там и нет, верно? Супруга что-то услышала, мужа не добудилась, вышла в горницу. Там и подверглась нападению, преступник ударил ее пару раз, чтобы обездвижить. Кинулся в спальню – там муж как раз поднялся. Атаковал, нанес серию ударов. Мужик агонизировал уже на полу – с чего бы тогда ноги оказались под кроватью? Не стал дожидаться, пока он умрет, метнулся в горницу, добил женщину… просто Фигаро какой-то. Сомкнул ей конечности, чтобы выглядела, на его взгляд, пристойно – есть такие эстеты, не смотрите косо. В детской упала табуретка, спохватился, что еще не закончил. Пацан, видать, что-то услышал, испугался, хотел сбежать. Шпингалет в верхней части окна – взрослый дотянется, а пацану сложно. Подставил табуретку, потянулся… Тут и прибежал этот упырь. Придушил, положил в кровать, умертвил и укрыл одеялом… Может, стыдно стало, – Павел передернул плечами. – Извращенец, сука… Никогда не задумывался, что ими движет, о чем они думают.

– Маньяк какой-то, – зачарованно прошептал Борька Чайкин. – Но он же убивает не просто для того, чтобы убить?

– Нет, конечно. У душегуба есть цель. Бобров, Таманский и… этот, как его, Герасимов. Остальные жертвы – вынужденные. Ребенка мог бы и не убивать, тот вряд ли видел в темноте его лицо… но убил. Действует, повторяю, по плану, не просто так, но убивать ему нравится, по крайней мере, он не видит в этом ничего предосудительного. Наносит беспорядочные удары… хотя с моим малолетним тезкой поступил по-другому. Ушел он через окно в горнице, обратили внимание? Оконная рама задвинута в створ, но на шпингалет не заперта…

Прибыли эксперты с постными лицами, прошествовали в дом. Минут через десять Петр Анисимович вышел покурить на крыльцо. Шумно выдохнул, окутал себя спасительным дымом.

– Поздравляю, товарищи, это уже через край, не находите? Как выражаются в уважаемых кругах нашего общества, полный беспредел. Бывшие и действующие, так сказать, уголовники детей не убивают, у них есть представления о морали. Таких на зонах … ну вы знаете. Отвечаю на ваши немые вопросы. Манера та же, орудие убийства – то же, значит, и исполнитель, вероятно, тот же. Подробности – отдельно. Смерть наступила, предположительно, незадолго до рассвета – от трех до пяти часов ночи. Ищите окровавленную одежду, убийца не мог ее далеко унести. Он действует в тех же перчатках – пыльца видна даже невооруженным глазом. Больше сообщить нечего. Пойду, еще поработаю, – он раздавил окурок о кованую нашлепку на двери, выбросил в тазик под крыльцом и удалился.

До отдела добрались только через час. Сидели подавленные, окуривали помещение. Отгремела буря в исполнении майора Ваншенина: «Ну что, довольны, гвардии бездельники, оперативники хреновы! При вашем попустительстве население города стремительно сокращается – надеюсь, вы заметили? До детей дошло, это уму непостижимо! Вы курите, курите, ничего страшного, подумаешь, тройное убийство вдогонку за теми тремя – ведь все уже случилось, куда торопиться?»

Язвил он недолго, потом сник, махнул рукой и побрел к себе в кабинет. Дым в отделе висел коромыслом, уплотнялся, разъедал глаза. Открытые окна не спасали. Микульчин выглядел отстраненным, много думал, создавалось впечатление, что он находится далеко от текущего момента. Спохватился, обнаружив недоуменные взгляды, принял рабочий вид, стал перебирать лежащие на столе документы.

– Итак, Герасимов Алексей Гаврилович, 1922 года рождения, уроженец деревни Сырки Тамбовской тогда еще губернии… Супруга Людмила Кузьминична, 1924 года рождения, сын Павел, 11 лет, ученик пятого класса 3-й общеобразовательной школы. Герасимов работал бухгалтером на автобазе, по отзывам – нормальный, хотя и не общительный, но добросовестный работник. Людмила Кузьминична трудилась в канцелярии районного Совета народных депутатов, характеристики с работы положительные. В партии не состояли. Паспорта обоим поменяли уже здесь – в 1967-м и 1969-м годах… Что еще известно на текущий момент?

– В Плиевске проживают около трех лет, приехали с Дальнего Востока… – начал Чайкин.

– Откуда? – изумился Микульчин.

– Ну да, вы не ослышались. Город Артем Приморского края. Пока это все данные.

– Ну, точно висяк, – прошептал Максимов.

– А ведь Герасимов что-то знал, – напомнил Павел. – Хотел сознаться, обезопасить себя и своих близких. Был в курсе, что погибли Таманский и Бобров, догадывался, кто станет следующим. Но духа явиться с повинной не хватило – результат мы наблюдаем. Досадно, все могло закончиться еще позавчера. Всю голову сломал, – признался Павел, – что этот человек хотел нам сообщить?

– Уже не узнаем, – отрезал Микульчин. – Что еще?

– Нужно отправлять запрос в город Артем, – сказал Чекалин, – который вообще где-то у черта на рогах, на другой планете. Хорошо хоть не в Японии… Но, чувствую, упремся в очередной туман прошлого, только время потеряем.

– У Герасимова в гараже есть машина, – сказал Чайкин. – Не черный, конечно, кабриолет, всего лишь «Москвич», но на ходу. Иногда Алексей Гаврилович ездил на нем на работу. В другие дни предпочитал общественный транспорт – до автобусной остановки двести метров. Жилище Герасимовых телефонизировано. Жили не голодно, тихо-мирно, глава семьи практически не пил – только по праздникам, любил возиться по хозяйству, собственными руками собрал парник…

– Золотой человек, – оценил Микульчин. – И у кого только рука поднялась?

– Соседей негусто, – продолжал Чекалин. – Некая Агриппина Ильинична, женщине 60 лет, но еще бодрая. Есть муж, но на него я бы не рассчитывал – у него беда со зрением, со слухом, а еще с головой – регулярно теряет память. Доводят нас, в общем, бабы… Простите. Гражданка уверяет, что вчера к Герасимовым никто не приходил – во всяком случае, пока она находилась в огороде. О соседях плохого сказать не может, люди как люди. Павлик в меру капризный, мальчик домашний, не ангел с крылышками, но знает такие слова, как «здравствуйте» и «спасибо». Узнав, что все погибли, женщина разрыдалась… Вчера все было как обычно. Павлик сидел дома, играл во дворе, родители вернулись только вечером. Никакой ругани, скандалов – образцовая семья. Память у Агриппины Ильиничны сегодня буксует, вспоминает с трудом – надо бы еще раз ее спросить, может, что и вспомнит.

– Кто вторые соседи?

– Одинокая женщина через дорогу. Лет сорок-пятьдесят. Работает фельдшером на станции скорой помощи, вчера в восемь вечера заступила на смену. Свидетель, мягко говоря, хреновый. Утром надо ее опросить, но – сами понимаете… Других соседей фактически нет, их дома далеко.

– Агриппина Ильинична не слышала ночью шум? – засомневался Болдин. – Пусть толстые стены, двойные оконные рамы – и все-таки. Убийца кромсал людей, они кричали, звали на помощь, тот же Павлик не мог молчать…

– Проснулась перед рассветом – чувство неясное беспокоит. Вроде шумели, или сон такой приснился. Повертелась – давай дальше спать. Странная она какая-то, косит иногда под дурочку, словно что-то недоговаривает…

– Мужа бы проверить, – подал дельное предложение Максимов. – А что вы так смотрите? У человека нелады с башкой, мало ли что шибануло. Голоса явились или еще что. Встал по-тихому перед рассветом, вырезал соседскую семью. А жена его покрывает.

– А до этого убил Боброва и Таманского, – вздохнул Микульчин. – А заодно старушку Заварзину. И не беда, что ни хрена не видит и не слышит, главное, голоса в голове. Владимир, ты бы лучше помолчал, если сказать нечего.

Максимов смутился, опустил голову.

– И что сидим? – начал раздражаться капитан. – Может, поработаем? Половина рабочего дня, как-никак, впереди.

Повторная беседа с соседкой не принесла результата. Супруг, вдобавок к перечисленному, еще и плохо ходил. Прошел, прихрамывая, из комнаты в комнату, вяло поздоровался, но не стал утруждаться пониманием происходящего. Вряд ли соседка что-то скрывала, но, возможно, малость недоговаривала, опасалась за свою семью. Посторонних она вчера точно не видела. Алексей Гаврилович казался озабоченным, взялся что-то копать, потом бросил. На супругу голос не повышал, и она не ругалась. А вообще, посетители случались. То с работы кто-нибудь приходил, то еще откуда. Описала женщину (та, скорее, к Людмиле приходила), незнакомого мужчину, нанесшего визит с неделю назад, – в описании последнего угадывался Бобров, и это подтверждало версию, что всех убитых что-то связывало. Но полагаться на свидетельства соседки явно не стоило – зрение сильно сдало за последние годы…

Ушел запрос в город Артем, мгновенного ответа ждать не стоило. Отвечать будут официально, с соблюдением всех бюрократических проволочек.

Короленко подтвердил – раны нанесены тем же стилетом. И перчатки знакомые. Почему их использует убийца? Не знает, что они «сыплются»? Демонстративно, в качестве насмешки? Дескать, вот вам улики, что же вы сопли жуете?

Под деревом на опушке, к востоку от города, обнаружили окровавленную брезентовую накидку с капюшоном. Похожие плащ-палатки использовали советские солдаты в годы войны. Их и сейчас можно было приобрести в магазинах рабочей одежды – дефицитом товар не был. Убийца сгреб мох, сунул в ямку плащ, утрамбовал, а потом завалил обратно. Глазастый милиционер заметил, что место утоптано, и быстро выявил улику. Неподалеку проходила грунтовка – там нашли резиновые сапоги 45-го размера, явно «на вырост». Вывод напрашивался неутешительный. Сделав дело, убийца отправился в лес, там переоделся, переобулся, а дальше – либо сел в машину, либо окольной дорогой вернулся в Плиевск. Экспертам передали свежие улики, их приняли со скепсисом, предупредив, чтобы губы не раскатывали. Давно понятно, что убийца не дурак. Собственно, открытий и не произошло…

– Все еще предлагаешь работать по пропаже туристов пятилетней давности? – с горькой иронией осведомился Микульчин. – Серьезно, старлей? Наших жертв тогда не было в городе – за исключением, разумеется, старушки Заварзиной. Про историю с утоплением нацистских архивов даже молчу. Ближе будь к земле, старлей. Топай в бухгалтерию автобазы и опрашивай людей. Вдруг всплывет что-нибудь интересное?

Ничего интересного на автобазе не всплыло. Предприятие считалось образцовым, имело переходящий вымпел победителя социалистического соревнования. Во дворе догнивали прицепы и развалившаяся полуторка. На автобазе работало больше трехсот человек. Не сказать, что она была градообразующим предприятием, но в области считалась самой крупной. За предприятием числились более 80 единиц автотранспорта – от гусеничных бульдозеров до смешных мотоциклеток. По убитому Герасимову никто особо не скорбел – закадычными друзьями и тайными воздыхательницами он не обзавелся. Но растерянность чувствовалась. Люди смотрели круглыми глазами, кто-то сокрушался по утрате такого ценного работника, других поразила гибель ребенка. Его-то за что? То есть остальных, по этой логике, было за что.

Выкручивалась дородная работница бухгалтерии: она не это хотела сказать, убивать вообще нехорошо, а Алексей Гаврилович был такой спокойный, рассудительный. Ну да, иногда замыкался, мог вспылить, нагрубить, но всегда отходил и при этом даже извинялся…

Все это было не только бесперспективно, но и откровенно скучно.

«Прощаться не буду, мы еще встретимся», – предупредил Павел и зашагал к своему «газику».

К вечеру подкралась меланхолия. Порывался пойти дождь, но передумал – небо выдавило из себя пару капель и успокоилось. Устрашающие прогнозы пока не сбывались. Отправился домой майор Ваншенин, за ним потянулись остальные. Микульчин сидел до упора, рисовал закорючки в блокноте. Покосился на Болдина, идущего к выходу, но ничего не сказал.

Развозить оказалось некого – сами разбежались. Павел довел машину до общежития, несколько минут курил в салоне. День стремительно шел на убыль, в девятом часу уже смеркалось. Настроение было подавленное. Перед глазами стояло мертвое лицо ребенка, затем оно менялось живым женским лицом, бряцало оружие, нависали тучи и дамоклов меч… Захотелось выпить – опасный симптом. Алкоголь в подобных случаях не помогал – давно известно. Но желание не проходило. Имелись все необходимые средства для борьбы с этим – например, лечь спать. Или почитать книжку.

Павел поднялся в общагу, заперся в комнате, принял душ. Зарылся в одеяло, чтобы уснуть, но было рано – только девять вечера! Этажом ниже гремела музыка, по коридору бегали какие-то парнокопытные. Он пил вчерашнее выдохшееся ситро, курил у открытой форточки, метался по комнатушке. Полпачки сигарет улетели незаметно. С этими терзаниями надо было что-то делать. Павел принял позу роденовского мыслителя, погрузился в раздумья.

Затем вскочил, стал облачаться в свежую рубашку, отыскал в комоде чистые носки. Вахтер покосился без интереса: что поделать с этой милицией, всегда найдут отговорку, почему пропадают ночами.

Машина завелась, вспыхнули фары. Пистолет пришлось взять – не оставлять же в комнате с хлипкой дверью. Город был пуст, фонари не работали, да и не очень хотелось.

Через десять минут он свернул на Жемчужную. Не ехал, а крался, оставив из осветительных приборов только подфарники. Из мрака навстречу выплывали густые кусты, очерчивалась дорожка с прерывистой разделительной полосой. Павел проехал стоянку, где коротали ночь машины местных владельцев, миновал знакомый забор, проехал еще немного.

Он остановился у обочины, погасил огни. «Странно, чтобы на трезвую голову – да в такую авантюру…»

Улица затихла – одиннадцать вечера на часах. Но в окнах домов за заборами еще мерцал свет. Сквозных переулков здесь не наблюдалось, а лезть через ворота пока не хотелось. Он пешком отправился дальше по улице, проскочил освещенную зону. В округе работал единственный фонарь. Даже на этой улице, где проживали не последние люди города, отдел благоустройства горисполкома не утруждался. И все же нашелся переулок между участками!

Павел шел почти на ощупь и вскоре выбрался на задворки. Залаяла собака за оградой – отшатнулся, прикусив язык. Псина заворчала, забренчала цепь. Он припустил по параллельной дорожке, нашел ориентир – кудлатую двуствольную березу. Забор на этой стороне ничем не отличался от «парадного». Тишина царила почти кладбищенская.

Болдин подпрыгнул, перелез через ограду. Падая, за что-то зацепился, треснул рукав на пиджаке. Павел глухо выругался – тяжела же дорога к личному счастью… Не смертельно, сам зашьет. Он сидел на корточках, смотрел в темноту. «Ты точно спятил, товарищ старший лейтенант, за такие фокусы не то что звания лишат – дело могут завести»… Но авантюрный склад ума неумолимо гнал на подвиг.

Он переместился за беседку, осмотрелся. Помидоры и прочие глупости обитатели дома не выращивали. Клумба с цветами, беседка. Шагнул под ее крышу, стал обдумывать, что делать дальше.

Со скрежетом распахнулось окно на первом этаже. Жарко стало? Павел отступил за вьюн, оплетающий беседку. Заскрипели половицы, кто-то натужно закряхтел. Скрипнул стул под пятой точкой.

Павел подкрался к дому, присел на выступающую часть фундамента. Скрипнула дверь буфета. Характерный звук извлекаемой из горлышка пробки – знакомый всем мужчинам и большинству женщин. Забулькала жидкость. Употребляем, Егор Тарасович? Повисла пауза, потом шумный выдох, рюмка стукнула по столу. Снова тишина – коньяк благотворно растекался по организму, расширял сосуды – просто лекарство от всех болезней…

Время шло. Вновь забулькал алкоголь – правильно, между первой и второй пуля не должна пролететь! Похоже, это надолго. Павел устроился поудобнее, подпер подбородок кулаком. Вдруг раздались шаги, прогнулся подоконник у раскрытого окна, и Павел почувствовал, что он уже не один!

Спина похолодела. Замер, бежать было поздно. Майор Ваншенин шумно дышал, высунувшись в окно, щелкнула зажигалка. К запаху алкоголя добавился запах сигаретного дыма. Голова начальника находилась в метре, стоило ему посмотреть вниз или просто сплюнуть…

Дыхание перехватило. Майор с шумом втягивал и выпускал дым, покашливал. Вниз он не смотрел, и все это напоминало театр абсурда. Пепел упал на плечо – как мило. Не хватало еще загореться.

Прошла минута. Ваншенин дымил, смотрел вдаль. Зачем, если все интересное под самым носом? Поневоле делалось смешно. Не дышать было трудно. Павел осторожно потянул носом.

Протекла очередная минута, мимо пролетел тлеющий окурок, зарылся в куст малины. Майор прикрыл форточку, убрался в комнату. Нервный смех обуял Павла. Он смахнул с плеча пепел – вроде не прожег. Поднялся и на цыпочках отошел от окна. Ваншенин заседал в столовой, звякнула бутылка, соприкоснувшись со стопкой. Можно было посочувствовать Егору Тарасовичу, слишком много на него свалилось. Убийца разгуливает по городу, дочь в опасности…

Павел немного отступил, поднял голову. Дом – не особняк помещика-кровопийцы, но на нехватку кубатуры грех жаловаться. С этой стороны окна наверху отсутствовали. Он зашел за угол, пролез через куст смородины. Палисадник был пуст – пара молодых лип и больше ничего. Павел прижался к соседскому забору, с радостью обнаружил, что на втором этаже горит свет.

Немного поколебавшись, он поднял камешек, бросил. Тот стукнул по стеклу. Павел ждал реакции, волновался. Отыскал еще один камешек, тоже послал в окно. Перестарался – так можно и стекло разбить. За шторами возник силуэт, Болдин даже догадывался – чей! Он замахал руками, чтобы проявиться из темноты. Девушка поколебалась, отогнула занавеску, присмотрелась. Потом открыла оконную раму.

– Павел, ты сошел с ума… – шепот срывался, вибрировал. – Это ты?

Ох уж эта страсть к безумным поступкам. Однажды точно доведет до цугундера!

– Алена, это я… Прости, я в самом деле сошел с ума… Твой отец неправ… Можно к тебе, мы просто поговорим? Только давай тише, твой отец внизу, он не спит…

Девушка не верила своим глазам. В спальню по ночам к ней еще не лазили. А она того стоила!

– Хорошо, давай, только тихо…

Сердце стучало, как барабан полкового оркестра. Он готов был забраться по голой стене! Но стена действительно была голой. Брать с разбега? Алена тихо засмеялась, сделала выразительный жест рукой: за углом. Там лежала приставная лестница! Павел притащил ее, закусив губу, только бы не шуметь… Вспотел, пока прислонил этого монстра к стене! Полез как обезьяна, перебрался с карниза на подоконник, а вот спрыгнул неудачно, зацепил стоящую на подоконнике шкатулку, она упала – кажется, пустая. Алена выдохнула, непроизвольно попятилась. В лунном свете виднелся силуэт – худенькая, закутанная в халат, с распущенными волосами.

Сердце отбивало маршевую дробь. Руки потянулись к объекту вожделения. Она сдалась без боя – издала обреченный вздох и утонула в его объятиях. Он чуть не заорал от радости – не пошли на пользу папины нравоучения! Яростно начал целовать заспанные глаза, припухший рот, крепко прижал к себе дрожащее тельце, чтобы не передумала.

– Подожди, – она стала выкручиваться. – Я не должна этого делать, отец такого про тебя нарассказывал… Если это правда хотя бы на треть… Он советовал не подходить к тебе на пушечный выстрел…

Так и есть, отец плохого не посоветует… Голова кружилась от желания, он осыпал девушку поцелуями. Слабели душа и разум. Алена капитулировала окончательно. Тела их сплелись, ослабла завязка на халате. И вдруг девушка отшатнулась, замерла, глаза испуганно заблестели. Не все еще чувства растеряла. К двери снаружи кто-то подходил, прогибались половицы. Павел чуть не выругался: Егор Тарасович, вы, мягко говоря, уже достали!

– Алена, ты спишь? У тебя там что-то упало… – Он мялся за дверью, колебался – нужно ли входить? Все же решился, взялся за дверную ручку. Павел завертелся, спрятаться абсолютно негде! Даже под кровать не залезть, потому что просвета нет!

– Туда, – прошептала Алена, отступая к кровати. Дверь открывалась вовнутрь. Как ни крути, единственный шанс. Павел метнулся, куда сказали, прижался к стене. Дверь распахнулась и чуть его не сплющила. Майор задержался на пороге. Он явно выпил еще – запашок ощущался сильнее прежнего.

Алена уже лежала в кровати, укрытая одеялом.

– Папа, ну что такое? – Она усердно хрипела, изображая заспанную.

– Упало у тебя что-то, – повторил майор.

– Ночная ваза, папа… – Павел стиснул зубы, чтобы не засмеяться. – Все в порядке, давай спать…

Ваншенин помялся еще – очень уж хотелось войти. Вот бы получилась новая «встреча на Эльбе»! Но Алена засопела. Отец поколебался, покряхтел и… закрыл дверь – слава богу, с другой стороны!

Алена продолжала сопеть. Болдин не шевелился – прилип к стене. Ваншенин постоял немного у двери, потом побрел прочь – видимо, в бутылке еще оставалось. Он что-то бормотал себе под нос, заскрипели ступени, ведущие вниз.

Струйка пота скользнула по спине. А в желудке что-то клокотало, рвалось наружу. Глаза привыкали – проявлялись очертания кровати. Алена откинула одеяло, но не вставала, ждала.

– Эй, прилипший, плохо соображаешь по ночам?

Голова пошла кругом, Павел оторвался от стены, сделал несколько шагов. Смутно помнилось, как стаскивал с себя одежду, как вылезал из брюк. Алена шипела, чтобы не прыгал, как ныряльщик в воду, кровать имеет вредное свойство скрипеть… Пропало все лишнее, остались лишь два сплетенных туловища. Накрыло с головой – и даже новое явление грозного отца не привело бы в чувство. Алена льнула к нему, подавляла стон, тихо, заразительно смеялась. Время и пространство превратились в спираль и пропали.

Выбирались долго, шикали друг на друга, чтобы не шуметь, глушили смех. Алена оказалась не девочкой, но он на это и не рассчитывал: все-таки четыре года училась в институте. А интим вне брака партия хоть и не приветствовала, но допускала… Павел лежал на спине, приходил в себя. Алена обвилась вокруг него, рисовала что-то пальцем на его плече. Тихо засмеялась.

– Вот и просто поговорили…

– Да, не рассчитали, – согласился Болдин и чмокнул ее в лоб. – Ты – чудо, ты знаешь об этом? Ты лучшее, что со мной происходило, и это правда.

– Ты хитрый, знаешь, как забраться девушке в душу, – Алена сокрушенно вздохнула. – Не знаю, что на меня нашло. Дура, наверное. Только не говори, что все, что рассказывал о тебе отец, – неправда.

– Во-первых, – Павел на всякий случай обнял ее, – мне трудно судить, поскольку не знаю, что именно он говорил. Но уверен, что львиная доля – вздор и чушь. Во-вторых, в минувшую историческую эпоху мы с тобой еще не были знакомы. У тебя ведь тоже были мальчики?

– Один, – подумав, сообщила девушка. – Это было давно.

– …И неправда, – улыбнулся Павел. – Не будем об этом, хорошо?

Эта девушка притягивала. Он терял от нее голову. Все, что было в прошлом, становилось мутным и пропадало. Ощущения были необычные – это следовало признать. Желания уйти не возникало – да его и не гнали. Они опять целовались, гладили друг друга, начинали с легких прикосновений. Кружилась голова, отсекалось все лишнее… Потом говорили ни о чем, несли вздор, Алена доверчиво льнула к нему, продолжая рисовать на плече загогулины.

– Ну все, иди, – прошептала она неохотно, когда минутная и часовая стрелки встретились на цифре «два». – Завтра суббота, но отец работает и вас, наверное, погонит на работу.

– Погонит, – согласился Павел. – Работа такая, что выходные неуместны. Может, еще полчаса?

– Смотри, втянешься, – пошутила Алена. – Давай, исчезай, Паша, хорошего помаленьку. А то я к тебе привыкну, а потом будет очень грустно. Не забывай, что на следующей неделе я уезжаю, начнется новый учебный год, к счастью, последний…

– Но Смоленск – это ведь ближе, чем Альфа Центавра? Девяносто километров, я пригоню из Москвы свою машину, буду приезжать к тебе каждый выходной…

– Ладно, не говори «гоп», – она со смехом стала выталкивать его из кровати. – Иди, Паша, пока отец ничего не заподозрил. Слезай аккуратно, не забудь убрать лестницу. И не думай, будто я полностью проигнорировала его слова о твоих столичных похождениях. Не нужно было тебя сюда пускать… Не понимаю, что со мной: веду себя, как последняя влюбленная дура… Ведь знаю, что это ничем хорошим не закончится…

– Это никогда не закончится, – он осыпал ее прощальными поцелуями. – Странно звучит, но я это чувствую. Не буду оправдываться за прошлое, его уже нет… Подожди, но мы же еще увидимся?

– Да, на лавочке в парке, я буду с томиком Тургенева… – она приглушенно засмеялась. – Не знаю, Паша… Конечно, увидимся… Но уже не так, как сегодня, это слишком опасно. В воскресенье вечером приходи на озеро, погуляем, поговорим. Я ничего о тебе не знаю, проходимец ты эдакий. И за что мне такое наказание…

Алена наконец столкнула его с кровати, но риска нашуметь уже не было – отец спал. Одевался Павел с неохотой, а она лежала перед ним в отблесках лунного света, натянув одеяло на подбородок, чтобы не соблазнять. Он нагнулся, поцеловал ее в теплые влажные губы и скользнул к окну…