Глава 1

Москва, сентябрь 1945 года

По давнему обычаю Иван Харитонович Старцев появлялся на службе первым. Отперев ключом кабинет, он окидывал взглядом свое хозяйство, морщился от насквозь прокуренного воздуха и, прихрамывая на покалеченную ногу, подходил к окнам, чтобы открыть форточки или целиком фрамуги. Потом майор скидывал верхнюю одежду – офицерскую шинель или черный пиджак от старого довоенного костюма – и топал по лестнице на этаж выше, в кабинет начальника МУРа. Ознакомившись на совещании со всеми криминальными новостями и получив соответствующие распоряжения, майор Старцев возвращался в отдел, ставил на электрическую плитку чайник и занимал любимое место на широком подоконнике. Там он выпивал кружку чая и выкуривал папиросу, дожидаясь прихода подчиненных.

Сегодня старший оперативно-разыскной группы вернулся с совещания озабоченный и даже немного расстроенный. Это сразу подметил Васильков, едва вошел в кабинет и прикрыл за собой дверь.

– Что случилось, Иван? – негромко поинтересовался он, пожимая руку товарища.

Тот поначалу нервно отмахнулся, потом вздохнул и спросил:

– Ты ведь про ночные грабежи одиноких прохожих слыхал?

– Конечно. Мы только вчера о них вспоминали.

– Помнится, ты говорил, что дело интересное, верно?

Александр налил в свою кружку кипяток, кивнул и сказал.

– Голову есть над чем поломать.

– Ну вот и радуйся. Нам поручили расследование этой чертовщины.

– Ты серьезно?

– Я сейчас похож на шутника? – поинтересовался Иван и выщелкнул из пачки следующую папиросу.

Васильков усмехнулся. В данный момент его товарищ больше походил на сердитого работягу, коему начальство подкинуло внеурочное задание в ночную смену.

– Это связано с грабежами? – Александр кивнул на фотоснимки, которые Старцев держал в руке.

– Да. Ознакомься.

Бывший командир разведроты уселся за свой стол и принялся изучать фотоматериалы.

Оперативно-разыскная группа майора Старцева считалась одной из лучших в Московском уголовном розыске. Ее костяк сложился еще в начале войны, когда ею руководил ветеран майор Прохоров. Иван Старцев влился в нее в сорок третьем, после серьезного ранения под Рыльском. Всего через год он возглавил коллектив вместо Прохорова, ушедшего на повышение. Заместителем Ивана Харитоновича был назначен капитан Василий Егоров, крепкий мужик с симпатичным лицом и со здоровенными кулачищами. Следующим по опыту и выслуге лет значился старший оперуполномоченный капитан Олесь Бойко, похожий на доброго молодца из старой русской сказки, рослый, белокожий, кудрявый и невероятно сильный. Рядовыми оперативниками работали старшие лейтенанты Ефим Баранец и Игнат Горшеня, лейтенант Константин Ким.

Последним пополнением стал майор Васильков. Он был зачислен в группу рядовым оперуполномоченным после демобилизации из армии в начале лета 1945 года.

Группе поручали расследование самых сложных и, казалось бы, безнадежных преступлений. Но все-таки Старцев и его подчиненные справлялись с ними, раскрывали их в поставленные сроки.

Так в июле этого года группе удалось довести до логического завершения сложнейшее уголовное дело, связанное с вооруженным налетом на эшелон, прибывший в Москву из Берлина. В тяжелом бронированном вагоне трофейная команда привезла в столицу СССР так называемую золотую коллекцию Шлимана, состоящую из нескольких тысяч уникальных золотых предметов. Банда ярого противника советской власти Казимира Квилецкого тщательно подготовилась к налету. Бандиты раздобыли форму офицеров НКВД, проникли на автомобилях на территорию грузовой железнодорожной станции, где находился бронированный вагон, ввели в заблуждение охрану и обманным путем завладели ящиком с самыми крупными предметами из коллекции.

Начальник охраны все же заподозрил неладное и попытался задержать подозрительных персонажей. На платформе завязалась перестрелка, несколько человек было убито и ранено, но бандитам удалось не только уйти, но и прихватить с собой дорогую добычу.

Это дерзкое преступление получило широчайший резонанс. На кон была поставлена честь Московского уголовного розыска.

Дело поручили оперативно-разыскной группе Старцева, и менее чем за две недели сыщики сотворили чудо. Они разгадали, выследили, переиграли, в конце концов, возвели фундамент доказательной базы, благодаря которой банда Квилецкого была разгромлена, а утраченная часть золотой коллекции Шлимана – возвращена государству.

Месяцем позже случилось еще одно громкое дело. В подмосковном селе Челобитьево был зверски убит семидесятилетний настоятель местной церкви отец Илларион. Народ в ближайшей округе заволновался, загудел. Как же так?! Ведь церковь помогала государству в тяжелые годы! Стало быть, и государство должно ответить тем же, поймать негодяев и наказать по заслугам! Ход расследования взял на контроль ЦК партии и сам Лаврентий Берия.

Поначалу преступление показалось сыщикам простым и очевидным следствием алчности. Убийцы унесли из церковной кассы большую сумму денег, собранную прихожанами на возведение нового здания церкви взамен наполовину разрушенного старого. Касательно убийц у оперов возникало множество версий. Главными подозреваемыми долгое время оставались цыгане из табора, расположившегося близ железнодорожной станции Мытищи. Однако в ходе оперативно-следственных мероприятий внезапно стали всплывать некие факты, свидетельствующие о непричастности цыган к убийству отца Иллариона.

Сыщики вели кропотливую работу и постепенно, шаг за шагом вышли на главного организатора убийства, коим оказался высокопоставленный партийный функционер. Деньги из церковной кассы были ему не нужны. Их пропажа понадобилась для инсценировки ограбления и для того, чтобы следствие пошло по ложному пути. На самом деле партийный руководитель пытался замести следы и убрать человека, ставшего свидетелем его невиданной трусости при эвакуации населения Смоленска в сентябре 1941 года.

Рабочий кабинет оперативно-разыскной группы постепенно наполнялся сотрудниками. Поприветствовав товарищей, каждый по традиции наливал в свою кружку только что заваренный чай.

В процессе утреннего чаепития Старцев посвящал подчиненных в планы грядущего дня.

– Сигнал по данному происшествию поступил дежурному в два часа ночи. На место сразу выехал наряд и начал работу, – делился он недавно полученной информацией. – К утру общая картина преступления стала ясна, и на стол комиссара Урусова легла докладная записка. Собственно, этот случай и жахнул над нашими головами не хуже немецкой осветительной ракеты. Давненько я не видал Александра Михайловича таким озабоченным и сердитым. В общем, партийному руководству Москвы и нашему дорогому начальству эти ночные выкрутасы порядочно надоели. Решено поставить в этом деле точку.

– Что по конкретному факту, Харитоныч? – пробасил Василий Егоров.

– По факту нападения известно следующее. Потерпевший Игорь Иванович Семенцов в подпитии средней степени возвращался домой с празднования дня рождения своего племянника. В плохо освещенном переулке к нему подошли четверо мужчин, обступили со всех сторон и, не предъявляя каких-либо претензий, несколько раз ударили по голове. Когда Семенцов очнулся, то обнаружил, что из кармана пиджака исчез бумажник с крупной денежной суммой. Пропали также дорогие наручные часы и серебряный портсигар.

– Описать, конечно, никого не смог? – поинтересовался Егоров.

– В показаниях Семенцов путался, толком ответить на вопросы прибывшего наряда не смог. Поэтому тебе, Василий, поручаю поехать и провести нормальный опрос, – сказал Старцев. – Прихвати с собой Игната, и вперед.

– А где этот Семенцов теперь находится?

– В больнице. В какой именно, уточни у дежурного.

– Что по срокам? – спросил Васильков.

– Ну, со сроками пока все, слава богу, спокойно. Надеюсь, обойдемся без гонки и авралов.

Егоров с Горшеней по-быстрому допили чай и покинули кабинет.

Остальные также получили задания и принялись за работу. Бойко с Баранцом отправились в архив искать все дела о ночных ограблениях в столице за 1944–1945 годы. Старцев с Васильковым пошли по коллегам, тем оперативникам, которые отрабатывали последние грабежи. Молодой Костя Ким остался в отделе на телефоне.

– Потерпевший Игорь Иванович Семенцов, тысяча восемьсот девяносто шестого года, уроженец Тульской губернии. Из служащих. Женат. Имеет двоих взрослых детей и одного внука. Проживает по адресу: Москва, Большая Грузинская, дом тридцать семь. После оказания первой помощи медиками был отпущен домой. Беседа с ним вышла долгой, – докладывал о результатах опроса пострадавшего Василий Егоров.

Он переглянулся с Горшеней, вдруг улыбнулся и заявил:

– Знаете, мужики, в какой-то момент мы с Игнатом едва не впали в отчаяние.

– Это почему же? – спросил Старцев.

Капитан пожал плечами и ответил:

– То ли Семенцов еще не оправился от удара по башке, то ли всегда был таким чудным.

– В чем его странность?

– Понимаешь, его память – это свалка никому не нужной информации. Он перечислил нам дурные привычки всех соседей по подъезду, назвал имена многих хулиганов из Тишинских переулков, а также сообщил номера и названия ближайших магазинов, в которых продавцы по его убеждению нещадно обвешивают честных покупателей. Этого типа можно было слушать до завтрашнего утра и не получить никаких стоящих сведений.

– Ценный фрукт, – посмеиваясь, сказал кто-то из оперативников.

Другой уточнил:

– Только не для уголовного розыска.

– Не отвлекаемся! – заявил Старцев и досадливо поморщился. – Вася, давай покороче.

Тот согласно кивнул и ускорил повествование:

– Семенцов возвращался домой поздно, в одиночестве. Похоже, был прилично пьян, потому как подробности происшествия запомнил плохо. Сказал, что в переулке навстречу ему вышли четверо молодых парней, лиц которых он не видел. Они обступили его со всех сторон, нанесли несколько ударов, сбили с ног. О дальнейшем расспрашивать было бесполезно. В себя он пришел, когда к месту прибыл наряд милиции, вызванный кем-то из проживавших поблизости граждан.

– А почему Семенцов решил, что нападавшие были молодыми? – спросил Васильков. – Лиц же он не разглядел.

– Да, лиц из-за темноты видно не было, зато он услышал несколько фраз, которые тоже не запомнил. Но уверяет, что голоса принадлежали молодым парням лет по семнадцать-восемнадцать, – объяснил Егоров и добавил: – Еще могу поделиться общим впечатлением о Семенцове. Весьма скользкий и неприятный тип. Явно что-то скрывает и не желает взаимодействовать со следствием.

– Ясно. Что еще удалось выяснить?

– На этом все, Харитоныч.

– Не густо, – сказал Старцев, недовольно потер подбородок повернулся к следующей паре. – Теперь ваша очередь. Докладывайте.

Во второй паре старшим по возрасту, должности и званию был Олесь Бойко.

Он хлопнул широкой ладонью по стопке серых картонных папок и проговорил:

– Двадцать четыре уголовных дела. Все относительно свежие и как под копирку. Группа из четырех-шести молодых мужчин нападает на одиночную жертву. Они лишают ее сознания ударом по голове, потом грабят, но не всегда, что весьма странно, бросают истекать кровью и скрываются. Первое дело заведено в середине сорок четвертого. Последнее – две недели назад. Оно сдано в архив группой майора Тихонова только вчера по причине невозможности выйти на преступников.

– И что же, ни одного задержания?

– В разное время оперативниками задерживались три человека. Первый мужчина был арестован по соответствию с описанием, данным жертвой нападения, второго и третьего задержали по причине уголовного прошлого и близкого проживания к местам преступлений. После проведения допросов и проверок подозрения не подтвердились, и все трое были отпущены.

– Не причастны?

– Никакого отношения к преступлениям.

Иван переглянулся с Васильковым и сказал:

– Понятно. Значит, остались мы с Александром. Так, мы успели отловить пару оперативников, занимавшихся расследованием ночных грабежей. Побеседовали, покумекали, выслушали соболезнования по поводу низких шансов на раскрытие. Все эти дела они называют мертвыми. В общем, товарищи, давайте думать сообща, как распутывать клубочек.

Перед началом Великой Отечественной войны народный комиссар внутренних дел издал приказ, согласно которому оперативно-служебная деятельность аппаратов уголовного розыска переводилась на линейный принцип. С того момента все оперативные работники вливались в группы по борьбе с конкретными видами преступлений. В Московском уголовном розыске было создано одиннадцать отделений, специализирующихся на борьбе с определенными преступлениями. Это многократно облегчило борьбу с криминалом, и процент раскрываемости резко пошел вверх.

Но, к сожалению, до полной победы над преступностью было далеко. В годы войны значительная часть руководящего и оперативного состава МУРа отправилась на фронт и приняла участие в боевых действиях. Военное положение в стране, неразбериха, потоки беженцев и тысячи стволов неучтенного огнестрельного оружия резко изменили характер преступности. Возродились некоторые преступления, считавшиеся уже забытыми, например, кражи продуктов питания, появились и новые. Это вооруженные налеты на продовольственные магазины, базы и склады, подделка продовольственных карточек. В ежедневных сводках то и дело мелькали сообщения об ограблениях квартир эвакуированных или ушедших на фронт граждан.

Пришлось спешно меняться и сотрудникам уголовного розыска.

В 1944-м начальником МУРа был назначен комиссар милиции III ранга Александр Михайлович Урусов. Именно с его появлением ветераны московской милиции связывают резкое понижение процента висяков, внедрение в работу следователей научно-технических методов расследования, а также появление дежурных частей для экстренных вызовов и принятия своевременных мер по раскрытию наиболее опасных преступлений.

Урусов начинал в сыске с младых лет. Юношей он был принят делопроизводителем в Отдел транспортной чрезвычайной комиссии ОГПУ города Тюмени, одновременно учился. Затем Александр Михайлович служил в водном угрозыске Сибирского края, стал начальником отделения окружного уголовного розыска, работал главным сыщиком Магнитогорска, до сорок четвертого года ловил преступников в Свердловске.

После войны криминал не спешил сдавать позиции. Обстановка осложнялась тем, что на руках у населения находилось огромное количество огнестрельного оружия, а Москва, будучи самым большим городом, привлекала преступников-гастролеров из других регионов страны. Свою негативную роль сыграли и массовые послевоенные амнистии уголовников, и детская беспризорность. Так, во второй половине 1945 года неблагополучные подростки буквально терроризировали москвичей, подкидывая записки с угрозами налета банды «Черная кошка», уничтоженной МУРом несколько месяцев назад.

Заметно повлияли на общественную жизнь и так называемые сучьи войны, разгоревшиеся во всех лагерях и зонах Советского Союза после победы над фашистской Германией. В годы Великой Отечественной войны часть зэков изъявила желание добровольно отправиться на фронт. Большинство из них честно воевали, защищали Советскую Родину. Многие сложили в боях головы. Уцелевшие после войны возвращались в заключение и встречали крайне враждебное отношение со стороны не нюхавших пороха уголовников и воров в законе. Такое противостояние не могло закончиться миром. В лагерях и на воле вспыхивали конфликты, перераставшие в жестокие кровопролития.

Для обеспечения нормальной жизни и покоя советских граждан милиция работала день и ночь. Без выходных, отпусков и праздников. После разгрома фашистской Германии народ радовался победе, привыкал к тишине и чистому небу, а у сотрудников милиции оставался свой действующий фронт.

– В этом деле, по описанию потерпевшего, грабителями тоже значатся молодые парни от восемнадцати до двадцати лет, – проговорил Васильков, отодвинул от себя картонную папку, закрыл глаза и потер подушечками пальцев отяжелевшие веки.

Старцев сидел напротив. На столе перед ним лежали две стопки уголовных дел.

Он подхватил проверенную папку, положил ее на вершину левой стопки.

– И что же у нас получается?.. – Старцев прищурился и начал пересчитывать папки. – В восемнадцати случаях потерпевших ограбили. В шести – просто избили и оставили на улице.

– И заметьте, Иван Харитонович, у шестерых последних было что взять, – добавил Бойко. – Далеко не бедные граждане.

– Да, действительно, – согласился тот. – Людей просто избили, но не тронули ценных вещей. Чертовщина какая-то.

Изучив составом всей группы материалы по ночным нападениям на московских граждан, муровцы сделали неожиданный вывод. Три четверти потерпевших лишились после таких нападений денег, часов, обручальных колец и других ценностей. С некоторых жертв преступники даже не погнушались снять хорошую верхнюю одежду. То есть это были грабежи в чистом виде.

Однако четверть потерпевших осталась при своих материальных ценностях. Однако в нагрузку эти люди приобрели синяки, шишки, гематомы, а в некоторых случаях и переломы. Тут возникал резонный вопрос. С какой целью молодые бандиты нападали на этих людей? За что-то проучить? Наказать? Отомстить?..

Еще интереснее вырисовывалась ситуация с теми потерпевшими, которые вообще не торопились заявлять о нападении. Этих пострадавших удавалось выявить случайно, по косвенным признакам. К примеру, в одном случае в милицию обратился бдительный дворник, обнаруживший утром на своем участке лужу крови и следы, ведущие в ближайший подъезд. Благодаря дворнику и участковому инспектору в квартире второго этажа был найден потерпевший, не пожелавший самостоятельно заявлять о ночном нападении в органы правопорядка.

Другого бедолагу вычислили благодаря врачу-травматологу, сообщившему в милицию о подозрительном характере черепно-мозговой травмы пациента. Прибывший милицейский наряд опросил пострадавшего гражданина и выяснил, что прошедшей ночью он также подвергся нападению банды молодых грабителей.

На третьего пострадавшего, лежавшего без сознания, случайно наткнулись прохожие.

– Какие мысли по поводу скромных граждан, не пожелавших сообщать о нападениях? – спросил Старцев.

– Думаю, они не хотели светить в милицейских протоколах вещи, отобранные грабителями, – изрек Егоров.

– Или крупные денежные суммы, – добавил Бойко.

– Резонно, – согласился Иван. – Но из материалов предварительных следствий выходит, что и остальные пострадавшие – не служащие с окладом в сто пятьдесят рубликов. Верно?

Возражений не последовало.

– Из этого следует, что жертвами нападений становились отнюдь не случайные люди. Согласны?

– Согласны. Их вычисляли, – ответил за всех Егоров. – Еще из этого вытекает, что их пасли и знали обо всех перемещениях.

– В таком случае нам надо получить подтверждение этой версии. Разбираем дела и начинаем работу.

Ближе к вечеру Старцев с Васильковым возвращались в Управление Московского уголовного розыска на Петровку, 38. Оба были уставшие и голодные. Ранее, прихватив с собой три уголовных дела, они выехали по адресам потерпевших, чтобы встретиться с ними и подробно опросить.

Первого потерпевшего – заведующего мукомольным предприятием – они отыскали быстро. Это был весьма упитанный сорокалетний мужчина с гладким лицом и приятными обходительными манерами. Нападение на него было совершено довольно давно, полгода назад. Следов от травм, полученных тогда, на его лице и теле уже не осталось.

Даже не глянув в развернутое удостоверение Старцева, Игорь Ильич Макаров – так звали потерпевшего – тотчас натянул подобострастную улыбку, расшаркался и пригласил сыщиков в свой директорский кабинет. Там он положил перед гостями раскрытую коробку дорогих папирос и подробно ответил на все вопросы интересующие их.

Второго потерпевшего пришлось ждать битых полтора часа.

– Как ваше здоровье, Лев Исаакович? – поинтересовался Старцев, когда тот наконец-то вернулся на рабочее место оценщика в ломбарде, расположенном на площади Маяковского.

Удостоверившись в том, что незнакомые мужчины не проходимцы, а самые настоящие сотрудники МУРа, пожилой мужчина протянул с типичным еврейско-одесским говорком:

– Могло быть и лучше. Вы не представляете, как по ночам ноет это место и какие мне снятся кошмары. – Он осторожно потрогал бинтовую повязку на голове и посмотрел на сыщиков, ожидая соболезнований и понимания.

– Мы хотели бы задать вам несколько вопросов, – вместо поддержки сказал Васильков. – И получить на них исчерпывающие ответы.

– Да-да, разумеется. Я всегда рад помочь нашим органам. Присаживайтесь.

Опросив второго потерпевшего, два майора попрощались с ним и отправились искать последнего персонажа из короткого списка. Он был самой важной птицей, целый заместитель управляющего трестом общественного питания столицы. В подчинении у него находились столовые, кафе, закусочные, рестораны, фабрики-кухни. Всего более двух тысяч предприятий подобного рода.

– Это не дивизия и даже не корпус, а целая армия! – оценил масштаб на армейском языке Васильков.

Секретарша встретила мужчин надменным суровым взглядом, однако, увидев красное удостоверение с надписью «Уголовный розыск», моментально растаяла.

– Рада бы вам помочь, но Иннокентий Семенович на совещании, – испуганно улыбаясь, сказала она и вполголоса сообщила страшную тайну: – К нам сам заместитель наркома приехал с докладом.

– Что за совещание?

– Этажом выше, в кабинете управляющего. Посвящено упразднению Государственного Комитета Обороны и образованию оперативного бюро Совета народных комиссаров.

– Дело нужное. И когда оно закончится? – поинтересовался Старцев.

– Не знаю. Они всегда по-разному совещаются. А вы присаживайтесь, – проговорила секретарша. – Хотите чаю?

– Хорошо, мы подождем.

Иннокентий Семенович появился в приемной примерно через час. Еще столько же времени сыщики беседовали с ним с глазу на глаз в просторном кабинете. И вот теперь, в восьмом часу вечера, они возвращались на Петровку уставшие и чертовски голодные.

Кабинет, в котором трудились сотрудники группы Старцева, был прямоугольной формы с небольшим закутком в дальнем от двери углу. Офицеры шутливо прозвали его столовкой. Здесь стоял небольшой кухонный стол, покрытый полосатой клеенкой, недавно купленной в складчину. На нем красовалось общее имущество, в том числе электрическая плитка с вечно перегоравшей спиралью, кружки, ложки, нож, жестяная банка с сахаром, керамическая солонка, видавший виды алюминиевый чайник.

Порой ход расследования какого-нибудь заковыристого преступления не позволял людям отлучиться даже на прием пищи, и они устраивали перекус прямо на месте, не отходя от станка. Как правило, в закромах всегда были чай, сахар, хлеб, лук и чеснок. Но случались и приятные исключения, когда сотрудники приносили сюда шматок сала, сушеную рыбу или домашние пирожки. Однажды кто-то из женатиков приволок из дома пять пачек горохового концентрата.

– Э-э, нет! – запротестовал тогда Старцев. – Неси-ка их обратно! В окопах на свежем воздухе горох в таком количестве потреблять дозволяется. А в закрытом помещении – уволь.

Вдоль крашеной стены со светлыми пятнами трех высоких окон размещались рабочие столы рядовых оперативников. Начальственный стол Старцева возвышался на отшибе – точно под портретами Иосифа Виссарионовича Сталина и Феликса Эдмундовича Дзержинского. Торцевые стены кабинета почти целиком были заставлены деревянными шкафами и стальными сейфами, в недрах которых хранилась справочная информация, внушительная картотека на самых выдающихся представителей криминала, прежде всего, конечно, столичного.

В этом кабинете с застоявшимся запахом табачного дыма сыщикам приходилось проводить большую часть своей жизни. Не сорок восемь часов в рабочую неделю, а гораздо больше, ровно столько, сколько требовалось для скорейшего раскрытия очередного преступления.

Оперативники уже закончили обход потерпевших, нашли каждого и провели опрос, а теперь ждали задержавшихся Старцева с Васильковым. Когда те появились в кабинете, Бойко заваривал чай, Егоров листал папку с материалами уголовного дела, а остальные живо обсуждали грандиозный парад физкультурников, прошедший на Красной площади 12 августа.

– Как дела, мужики? – спросил Старцев и, постукивая о паркет тростью, доковылял до своего стола. – О, аромат свежей заварочки! Молодцы!

Пока майоры наливали в свои кружки горячий чай, оперативники поочередно делились с начальником информацией, добытой за день.

– Мы с Игнатом успели опросить четверых потерпевших, трех мужчин и одну женщину, – начал Егоров. – Все четверо отнеслись к нашему визиту настороженно, на вопросы отвечали неохотно. Некоторые путались, называя ценности, похищенные во время нападения.

– Может, пьяные были точно так же, как Семенцов, и не помнят?

– Будучи пьяным, Харитоныч, можно забыть, сколько купюр осталось в твоем кармане после вечера в кабаке. А тут речь о часах, кольцах, портсигарах. В случае с женщиной – о серьгах и брошках.

– Резонно, – согласился Старцев, взгромождаясь на свой любимый подоконник. – Продолжай.

– У нас создалось впечатление, будто потерпевшие смирились с нападением, с утратой ценностей.

– И хотят поскорее забыть об этом, – добавил Игнат Горшеня.

Васильков подул на поверхность горячего напитка и спросил:

– Ничем интересным никто из них не поделился? Может, вспомнили какую деталь, о которой ничего нет в протоколе?

Егоров мотнул головой и сказал:

– Нет. Они все отвечали с неохотой.

Старцев зашелестел кульком с сухарями, достал пару штук, один протянул Александру, от своего отломил кусочек, закинул его в рот, с хрустом разжевал и запил чаем.

– Ну а вы чем порадуете? – обернулся он к Бойко и Баранцу.

– Те же рожи, только в профиль, – с изрядной долей безнадеги произнес Олесь. – Правда, мы успели опросить всего троих. Четвертый клиент уехал в командировку, а пятый в больнице после операции.

– Какой операции?

– Нет, она не связана с нападением. Что-то с желудком. Язва, кажется. Операция прошла вчера, и врач настоятельно попросил сегодня не беспокоить. Завтра с утра поедем.

– Ясно. Докладывай по остальным.

Бойко раскрыл первую папку из тех пяти, что держал в руках.

– Гражданка Авербах Юлия Давидовна, девятьсот одиннадцатого года рождения, подверглась нападению в июне сорок пятого. Около двух недель провела в больнице. От сильного удара по спине пострадала левая почка. На первом допросе заявила о пропаже золотого браслета, но позже начала путаться и в конце концов полностью изменила показания.

– Сказала, что никакого браслета у нее не было? – спросил Иван и снова отхлебнул из кружки.

– Точно.

– Что с другими?

– Похожая картина. – Олесь развернул следующую папку. – Алан Айнурович Басманов, девятьсот второго года рождения. Заявил, что денег при нем на момент ограбления было в три раза меньше, чем указано в протоколе дознания. Типа, во время того опроса он слегка ошибся.

– Понятно.

– Третий гражданин…

– А третий гражданин вдруг вспомнил, что часы у него были не золотые, а позолоченные. Так?

Бойко, уже открывший рот, едва не подавился, откашлялся, поднял удивленный взгляд и спросил:

– Откуда ты знаешь?

– Это, братец, пыль на рояле. Главное впереди. Перед нами очень даже всерьез замаячила версия о банде, состоящей из очень хитрых и деятельных молодых людей. Улавливаете, товарищи?

Утром Старцев намекнул своим людям о родившемся подозрении. Дескать, банда, промышляющая ночными грабежами, делает это не спонтанно, не уповая на случай, а тщательно готовится к преступлениям, выбирает жертву, следит за ней, подкарауливает. И вот уже к вечеру данная версия получила очередные подтверждения.

Разве что вечный скептик Бойко позволил себе усомниться в ее правомерности.

– Ты всерьез полагаешь, что бандиты каким-то образом пронюхивают о нечистоплотных богатеньких клиентах? – спросил он Ивана.

– Так точно. У меня эта мыслишка родилась еще вчера. А сегодня мы с Александром побывали в кабинете заведующего мукомольным предприятием, после поехали в ломбард на площадь Маяковского и завершили разъезды в гостях у заместителя управляющего трестом общественного питания Москвы. Как вам такие жертвы? Ни одного работяги, секретаря-машинистки, пожилого пенсионера. Все жертвы этой банды – люди далеко не бедные, при должностях.

– Так и есть. Мои сегодняшние потерпевшие были той же самой масти, – согласился Егоров.

– Да и мои не из простых, – поддержал его Бойко. – Сразу видно, тихие жулики и прохиндеи.

Согласились с этой версией и другие сотрудники.

А Васильков развил свое предположение:

– Примерно половина пострадавших почему-то приуменьшает ценность утраченных вещей.

– Потому что эти вещи приобретены не на трудовые доходы! – вставил Костя Ким.

Старцев спокойно выслушал мнение подчиненных, подхватил трость, сполз с подоконника и подытожил:

– Вот этим, братцы, мы завтра с вами и займемся.

Глава 2

Первые двое суток расследования ночных разбойных нападений пролетели словно несколько часов. Все были при делах, ездили, искали, ждали, опрашивали, изредка собирались в кабинете, обменивались информацией, совещались, выстраивали версии. Тем не менее аврала не отмечалось. Оперативники работали в обычном ритме.

Огромный объем справочного материала, лежащего по шкафам и сейфам, в расследовании не помог. Персонажи из блатного мира, учтенные там, годились в отцы молодцам, развлекавшимся грабежами на ночных улицах столицы.

В начале второго дня Егоров, Горшеня, Бойко и Баранец мотались по детским комнатам милиции. Они беседовали с их сотрудниками в надежде на то, что те дадут наводку хотя бы на одну подходящую кандидатуру из тех, что находились сейчас или были ранее у них на учете. Важно найти первую зацепку, а распутать клубочек будет уже проще.

В лихое военное время беспризорность и детская преступность в стране достигли ужасающих размеров. К примеру, в Центральном военно-справочном детском столе Бугуруслана, специально созданном для розыска людей, потерявшихся во время войны, состояли на учете около двух с половиной миллионов детей, оставшихся без попечения родителей. Для ликвидации данной проблемы приказом НКВД СССР от 21 июня 1943 года были созданы отделы по борьбе с детской беспризорностью и безнадзорностью. Количество детских комнат, в которые доставляли с улиц малолетних правонарушителей и бродяжек, в том же году увеличилось до семисот. После войны положение быстро выправлялось, однако работы у детских инспекторов по-прежнему оставалось много.

Муровцы подолгу беседовали с сотрудниками отделов и комнат, выясняли, кто из несовершеннолетних имел склонность к грабежам и разбою. Подходящих по возрасту кандидатов они заносили в специальные списки, в которых напротив каждой фамилии и клички значились адреса, где данного субъекта можно было отловить.

К вечеру третьего дня составленные и скорректированные списки легли на стол Старцева. Тот, пролистал их, выкурил в ходе этого процесса пару папирос, потом вооружился карандашом и начал группировать юных нарушителей закона по территориальному принципу.

– Так, Василий и Игнат, вам на завтра вот эти гаврики, – сказал он и подал подчиненным листок со списком, состоящим из полутора десятка фамилий и кличек. – Договоритесь, где встретитесь утром, и вперед. Там все в пределах двадцати кварталов. Дальше…

Бойко с Баранцом получили для работы юго-запад Москвы. Молодому Косте Киму, как и всегда, надлежало прибыть в отдел и дежурить на телефоне для координации действий сотрудников группы. Ну а Старцев с Васильковым взяли список оболтусов, обитавших в северо-восточном районе столицы, от Сокольников до Яузы.

Бывшие фронтовики-разведчики жили рядом с этим районом и знали о его дурной славе. Если в Марьиной Роще и Хитровке до недавнего времени цвела пышным цветом, образно говоря, взрослая преступность, то здесь проходили криминальное обучение малолетки.

Рано утром Иван и Александр встретились на пересечении Остроумовской и Стромынки, зашли за инспекторами и отправились по адресам.

– Мужчины, врать не буду, не на хлеб прошу. На водку. Дайте, сколько сможете, а?..

У высокой женщины, привязавшейся к Старцеву и Василькову в самом начале улицы, сохранилась замечательная фигура. Но вот венчала ее маленькая голова с безобразным одутловатым лицом, лиловыми синяками и редкими растрепанными волосами, каким-то чудом державшаяся на морщинистой шее.

– Пропойца со стажем, – негромко проговорил Иван.

– Дать ей, что ли, мелочи? – Александр полез в карман.

Старцев усмехнулся и заявил:

– Саня, сердобольный, ты наш! У тебя лишние деньги, что ли, завелись? Она тебя запомнит и потом как родного встречать будет.

– Так ведь не отвяжется и испортит нам всю задумку.

– Не обращай на нее внимания, да и дело с концом.

Офицеры искали последний адрес из довольно длинного списка. Весь день им помогали два детских инспектора: тридцатилетний младший лейтенант Теплов и молоденькая девушка, сержант Нилова. Они прекрасно ориентировались в здешних переулках, не раз встречались с теми персонажами, которых разыскивали оперативники МУРа, и сейчас уверенно шли впереди к нужному переулку.

Задача на этот день сложностью не отличалась. Надо было пробежать по выписанным адресам, найти малолетних бузотеров, воришек, хулиганов и попытаться запугать их, раскрутить, взять на понт, как говаривали в криминальной среде.

Несмотря на относительную простоту занятия, денек выдался тяжелым. Сентябрьское солнышко не на шутку разогрело воздух, и к полудню в Москве стало чертовски жарко. Оперативникам, разыскивающим адреса, приходилось наматывать километры, и к пятнадцати часам Старцев искренне пожалел о том, что не воспользовался служебным автомобилем. Да еще эти детки, если так можно было назвать несовершеннолетних исчадий ада. То «дядя, дай закурить», то «одолжи рублик, а то не скажу ни слова».

Все пацаны, с коими операм довелось встретиться в течение дня, были отнюдь не простачками и оказались весьма подкованными в деле общения с представителями правопорядка.

– А чего ты мне сделаешь? – спросил жиган по кличке Василиса, нагло глядя на Старцева.

Звали его Василием Сизовым, потому, видимо, и приклеилась к нему такая кличка. Нашли пацана на чердаке старого трехэтажного дома. Худущий, грязный, одет в лохмотья. Оперативники задали ему несколько вопросов, а тот в ответ их откровенно послал туда, куда фронтовики посылали фашистов.

Иван, не привыкший к такому общению, взвился, повысил голос и готов был отвесить малолетнему наглецу подзатыльник.

Тот соорудил на физиономии наглую улыбочку и выдал:

– Я законов не нарушал. – Он ловко сплюнул сквозь два передних зуба. – А то, что из приюта сбегаю, так это по делу. Кормят там плохо и грамоте каждый день заставляют учиться. А я не хочу!..

Старцев растерянно посмотрел на инспекторов, сопровождавших сотрудников МУРа.

– Максимум, что мы можем сделать, так это вернуть его в приют, – прошептал лейтенант Теплов.

– А в колонию?

– Это уже сложнее. И дольше.

Поговорить с Василисой все же удалось. Дело спас Васильков. Он пошел на хитрость, демонстративно выудил из кармана пачку хороших папирос и закурил. Мальчишка повел носом раз, другой, потом не выдержал, сменил тон и попросил папироску.

– Мужчины, умоляю. Мне плохо. Ну, хотите, я для вас станцую?

– Цыганочку с выходом? – спросил Старцев и хохотнул. – Или танго?

Высокая женщина огладила юбку на бедре, не понимая, шутят видные мужчины или взаправду хотят посмотреть на эти танцы.

– Да я что угодно могу исполнить, – проговорила она. – И цыганочку, и танго, и фокстрот, и румбу.

– Ишь какая талантливая! И где ж ты всему этому научилась? – не сдержался Иван, нарушая свой же совет не обращать на попрошайку внимания.

– Так я же балерина. Бывшая, правда, – вздохнула та. – Окончила Московский балетный техникум, пять лет танцевала в Большом, пока не сломала ногу. Я ведь и солировала на сцене, и даже на фронт с бригадой артистов ездила, в кузове полуторки перед бойцами выступала. Знаете, как они мне аплодировали!

Вдруг, разом преобразившись, она прямо на пыльной мостовой изобразила несколько грациозных па. Солнечные лучи, наискосок пробивавшиеся сквозь листву, настолько удачно легли на танцующую женщину, что на миг превратили ее лохмотья в настоящий театральный костюм. Мостовая с палисадником и рядком деревьев, уходящих вдаль, послужили живописными декорациями. Незабытая легкость, годами отточенные движения тотчас преобразили бездомную побирушку в самую настоящую актрису.

От неожиданности Васильков остановился и едва удержался, чтобы не захлопать в ладоши. Не меньше удивился и Старцев. Он пробубнил что-то невнятное, сунул балерине купюру и, опираясь на свою тросточку, бросился догонять инспекторов, ушедших вперед.

По последнему адресу был зарегистрирован некто Тимур Тактаров, четырнадцатилетний мальчуган, доставлявший немало хлопот сотрудникам местного отдела по борьбе с детской беспризорностью. Проживал он вместе с пьющей матерью на втором этаже ветхого дома, который постепенно разваливался и уже лишился многих жильцов. Отец Тимура ушел на фронт и пропал без вести в первые дни войны, старший брат связался с уголовниками и мотал второй срок в лагерях, младшая сестра умерла от инфекционного менингита.

Инспектора без труда отыскали в кривом переулке дом с облезлыми стенами и чернеющими амбразурами пустых окон. Перед входом в единственный подъезд сидела крупная собака, дворняжка с незатейливым рыжим окрасом, окруженная едва ли не десятком щенков, совсем еще мелких. По скрипучим деревянным ступеням офицеры и сержант поднялись на второй этаж, постучали в дверь, обитую мешковиной.

Никто не отозвался. Дверь оказалась открытой.

В коридоре четверых гостей встретила женщина лет сорока с босыми грязными ногами, в выцветшем сатиновом халате, полы которого она не поторопилась запахнуть.

– Вам кого? – спросила она грубоватым голосом.

Младший лейтенант Теплов шагнул к ней и спросил:

– Где твой сын, Тактарова?

– Это опять ты. Не знаю. С утра был здесь. – Женщина кивнула на дверь, ведущую в дальнюю комнату.

В квартире, некогда просторной и довольно уютной, теперь царил беспорядок. На полу валялся мусор, какие-то старые вещи, распотрошенное велосипедное седло. Чуть ближе к кухне стояло корыто, тоже наполненное всякой дрянью. Кухонная дверь, снятая с петель, подпирала стенку. До войны, когда дом был в надлежащем состоянии, Тактаровы, скорее всего, занимали в этой коммуналке одну комнату. Теперь же, до сноса ветхого жилья, они попросту пользовались всеми пустовавшими площадями.

Васильков и сержант Нилова остались у двери, Теплов и Старцев быстро пошли в сторону дальней комнаты.

– А ну, стоять! – послышался властный голос лейтенанта.

Спустя несколько секунд он вышел в коридор, ведя за собой мальчугана с заспанным лицом.

– Чего пристали! Я ничего такого не делал! – бурчал он и тер кулаком глаза. – Я спал. Отпусти!

– Не бойся, мы тебя не заберем, – поспешил успокоить пацана Старцев. – Нам нужно просто с тобой поговорить.

– О чем? – продолжал тот тянуть противным скрипучим голосом. – Ой, больно! Отпусти! Отстань, говорю, или я тебе раковину на голову надену!

– Я тебе надену, стервец!

Наблюдая за огольцом, Васильков никак не мог поверить в то, что ему четырнадцать лет. Небольшого роста, щуплый, руки словно плети, впалые щеки, набухлые коленные суставы, в точности как у узника концлагеря. На мальчишке были широкие семейные трусы и большущая серая майка, видно, оставшаяся от старшего брата. Чтоб она с него не спадала, лямки позади пришлось перевязать бечевкой. Под ней топорщились острые лопатки, спереди сквозь большую дырку виднелись ребра. Если бы Александр повстречал его на улице, то больше одиннадцати лет ни за что не дал бы.

– Ему точно четырнадцать? – тихо спросил он у девушки, стоявшей рядом.

– Да, мы проверяли, – шепотом ответила она.

– Отчего же он такой мелкий?

– Родился недоношенным, часто болел. Плюс регулярное недоедание.

В это время Старцев подтолкнул парня в спину и сказал:

– Пройдем на кухню. Там у вас посветлее.

– Я пить хочу, – ныл Тимур. – И в туалет тоже.

– Ну так иди. Только мигом. У нас дел по горло!

Мальчишка живо просочился в ванную и прикрыл за собой дверь. Послышался шум воды, брызжущей из крана.

Пока мальчишка справлял нужду и пил, Иван обратился к матери:

– Чего ж ты за парнем не следишь, Тактарова? Или все равно тебе, что с ним станет?

– Чего за ним следить-то? Он большой уже, своим умом должен жить, – проворчала в ответ женщина. – Пока маленький был, беспомощный, я следила, выхаживала. А теперь пущай сам карабкается.

– Тебя твоя мамаша так же воспитывала? – съязвил Старцев. – Небось лет до двадцати под родительским крылышком нежилась!

– Я девкой родилась. Мне полагалось нежиться. А он мужик!

– Ты отцом-матерью воспитывалась и вон в какую яму сковырнулась! Ладно, ты сама себе такую долю выбрала: не работать, пить, гулять, развратничать. А его зачем на погибель обрекаешь? Обеспечь ему должный надзор, а он уж сам после решит, в хлеву ему хрюкать или человеком стать!

Пока товарищ делал тщетные попытки вправить мозги непутевой бабе, Васильков прислушивался к звукам, исходящим из ванной. Там по-прежнему текла вода из крана и происходила какая-то возня.

Потом она стихла. Васильков заволновался, заглянул в небольшое помещение и обомлел. Внутри никого не было.

– Иван, он сбежал!

– Как?! Куда?!

– Через окошко небось, – заявила нетрезвая мамаша, махнула рукой и направилась в спальню.

Только теперь сыщики обратили внимание на открытое маленькое оконце под потолком, сквозь которое пацан и утек на кухню. Оба бросились дальше по коридору.

На кухне они нашли тот же мусор, старый стол с пустыми бутылками и остатками вчерашнего пиршества. Вдоль стены стояла садовая лавка, на полу валялся сломанный табурет. Тимура не было.

Старцев выглянул в открытое окно, осмотрелся и процедил:

– И здесь таким же способом ушел. В метре по внешней стене тянется пожарная лестница.

Все четверо живо покинули квартиру, спустились вниз, разделились, быстро обошли кругом ветхий дом, но мальчишку, разумеется, не нашли. Он удрал.

– Где же его теперь сыщешь? – недовольно пробурчал Иван. – Придется завтра еще раз сюда приехать.

Васильков прислушался.

– Подожди-ка.

Старцев с инспекторами замерли.

Тонкий слух фронтового разведчика уловил шорох внутри первого этажа все того же полузаброшенного дома. Александр осторожно приблизился к оконному проему. Иван последовал за ним.

Когда бывший командир роты взялся за подоконник и жестом попросил подсобить, Старцев прислонил трость к стенке дома и шепнул:

– Осторожнее. Вдруг он и в самом деле раковину на голову наденет. Они тут все такие.

Майор подтянулся, заглянул внутрь разрушенной квартиры и дал товарищу команду:

– Опускай. Нет его здесь.

– А кто же там возится? – подивился Иван.

– Рыжая дворняга кормит своих щенков, – ответил Васильков и вытер платком ладони.

Следующие двое суток тоже пролетели в беспрестанных поисках трудных подростков, способных пролить свет на участившиеся ночные грабежи. Старцев с Васильковым и на следующий день не нашли Тимура Тактарова. Зато другие сотрудники оперативно-следственной группы оказались удачливыми и сумели отловить несколько ценных экземпляров.

Далее им приходилось действовать по обстоятельствам. Кого-то из пацанов они раскалывали агрессивным напором. Дескать, не станешь отвечать на вопросы, упакуем в колонию. Из других выуживали нужную информацию лаской и теплым человеческим отношением, угощали конфетами и папиросками, одного даже сводили в привокзальную столовку и хорошенько накормили. В общении с третьими опера применяли хитрость и смекалку.

Однако все усилия сотрудников МУРа результатов не принесли. Никто из опрошенных беспризорников в связях с бандой ночных грабителей уличен не был. Все привычно изворачивались, врали, городили чепуху, в лучшем случае рассказывали о своей нелегкой доле. Но заслышав о парнях повзрослее, по ночам нападавших на граждан, они удивленно хлопали ресницами и разводили руками. Нет, мол, про таких не слыхивали. Возможно, тоже врали. Или же и вправду ни сном ни духом.

На шестой день расследования Васильков в соответствие с очередностью заступил дежурным по камбузу. Это означало, что вечером он должен был забрать из общей кассы несколько целковых, а утром, по дороге из дома в управление – завернуть в бакалею и разжиться съестными припасами: хлебом, сахарком, консервами, чаем или в крайнем случае – простыми сухарями. Потраченная сумма была небольшой, зато в случае аврала сыщики не оставались голодными.

Снабжение населения после окончания войны постепенно налаживалось, однако продуктов и товаров первой необходимости все одно не хватало, поэтому в стране продолжало действовать карточное распределение. В свободной продаже продукты появлялись только в коммерческих магазинах, да и то постоянно на прилавках лежали лишь хлеб, соль, пара сортов табачных изделий и какая-нибудь второсортная крупа. Гораздо реже в закрытых грузовых фургонах подвозили что-то стоящее. К примеру, мясо с костями, мороженую рыбу, консервы, масло животное или растительное, молоко, овощи. Цены на все это пока оставались очень высокими, тем не менее у прилавков тотчас образовывались длинные очереди.

По пути от дома до управления располагались несколько коммерческих магазинов.

«Уж в каком-нибудь мне должно повезти», – подумал Александр, покинул жилище на час раньше обычного и отправился на службу пешком.

Лето победного сорок пятого года выдалось сухим и жарким. В начале сентября зарядили дожди, омыли мостовые и принесли долгожданную прохладу. Ко второй декаде небо очистилось, снова установилась солнечная погода, но уже без надоевшей духоты.

Дымить на ходу Васильков не любил. Имея в запасе минуты три после завтрака, обычно выкуривал первую папиросу на кухне возле открытого окна. Если опаздывал, то терпел до работы. Сегодня времени было в обрез, поэтому о куреве он вообще не думал, обулся, поцеловал на прощание супругу Валентину, подхватил тощий портфель и побежал по лестнице вниз.

Прилавки двух коммерческих магазинов оказались почти пустыми. Оставалась надежда на последний, располагавшийся на углу Краснопролетарской и Селезневской.

Повернув с Сущевской улицы налево, Васильков издалека заметил скромную вывеску продуктовой лавки, стоявший сбоку грузовой фургон и приличную очередь, хвост которой заканчивался аж посередине дома, соседнего с магазином.

– Вот те раз! – Александр покачал головой. – Магазин открылся полчаса назад, а народу столько, будто с ночи занимали.

Он подошел к пожилой женщине, стоявшей в хвосте очереди, и поинтересовался, чем торгуют.

– Рыбные консервы подвезли, сынок, яйца и белый хлебушек, – ответила та. – Стоять будешь или так спросил?

– Постою, мамаша. А быстро ли отоваривают?

– Быстро, сынок. Там понемногу в руки дают. Две банки консервов, десяток яиц да одну буханку.

«Негусто. Но все лучше, чем ничего», – отметил про себя майор и поглядел на часы.

Продукты – дело нужное, однако опаздывать на службу ему не хотелось.

В очереди кто-то курил. Уловив запах табачка, он тоже потянул из кармана пачку папирос, чиркнул по коробку спичкой, прикурил, с наслаждением затянулся крепким дымком и задумался о буксовавшем расследовании.

От этих мыслей Александра отвлек детский голос и настойчивое прикосновение к руке.

– Дядь, а дядь! – Кто-то дергал его за рукав пиджака. – Вы последний?

Обернувшись, Васильков увидел двух мальчишек лет по одиннадцать-двенадцать. Тот, что повыше, был подстрижен почти наголо. Ясные голубые глаза глядели требовательно и даже нагловато. Его товарищ ростом не вышел, зато обладал пышной шевелюрой и конопатым улыбчивым лицом.

– Я, – подтвердил сыщик.

– Меня за консервами в магазин послали, – доложил ему лысый пацан. – Они там есть? А то зря стоять неохота.

Вместо ответа Александр указал на старика, только что покинувшего магазин, и спросил:

– Видишь, что дедушка в руках держит?

– Ага, вижу. Банки.

– Выходит, есть консервы.

Мальчишки успокоились, встали поближе к Василькову и принялись обсуждать школьные новости. Это его нисколько не удивило. Ведь недавно начался новый учебный год. У одного из мальчуганов на спине висел ранец. Вероятно, отстояв с товарищем в очереди, он собирался отправиться на занятия.

Васильков докурил папиросу, кинул ее в урну и снова задумался о расследовании, пытаясь изобрести хоть какой-то ход, способный приблизить группу к успеху. Он отлично выспался, голова неплохо соображала, да вот толку с этого не было никакого. Возможно, из-за небольшого опыта работы в уголовном розыске в его арсенале еще не накопилось достаточного количества комбинаций, способных дать результат в противостоянии с преступниками. Или же уголовные дела, связанные с шайкой молодых бандитов, действительно являлись сложнейшей задачей. Не зря же коллеги из других оперативно-следственных групп откровенно сочувствовали Старцеву и вслух, не стесняясь, называли эти дела мертвыми.

Александр Васильков родился и вырос в Москве. Учился в школе, зимой катался на санках, летом бегал с друзьями на Яузу. Одним словом, был обычным пацаном, мало отличавшимся от сверстников. Незадолго до войны он окончил геологоразведочный институт и был распределен на работу в Московское государственное геологическое управление. Дважды успел съездить с партией в поле, на Урал и в северный Казахстан.

В июне сорок первого, как и тысячи других гражданских специалистов, Васильков надел военную форму, взял в руки оружие и отправился на фронт. Боевые действия начал командиром взвода в звании младшего лейтенанта. В первый же месяц с остатками разбитых частей Красной армии отступал, прорывался из окружения, привыкал, учился азам военного дела. Природная хватка, ум, сообразительность помогли Александру быстро освоиться и подняться до уровня кадрового офицера. В конце лета сорок первого года он стал лейтенантом. А через два месяца комдив уже вручил ему первый боевой орден.

Потом последовал перевод в разведку, куда набирали грамотных, толковых и смелых бойцов. Начались бессонные ночи, затяжные рейды по тылам противника, охота на языков, засады, диверсии.

Став командиром роты, он познакомился с Иваном Старцевым. Его прислали взводным из соседней дивизии. В разведке Ванька сразу пришелся ко двору. Человек обстоятельный, деловой, надежный. Такому поручи любое дело и можешь не беспокоиться, он выполнит. Вскоре Старцев стал вторым человеком в роте и, по сути дела, заместителем Василькова, хоть такая должность боевым расписанием и не предусматривалась.

К середине войны сложно было вспомнить все успешные операции, проведенные этими удачливыми офицерами. Они не один десяток раз водили через линию фронта группы разведчиков, приволокли на себе нескольких языков, добыли немало ценных сведений, благодаря которым наши воинские соединения успешно громили врага. Так, глядишь, оба и закончили бы войну в одном подразделении, если бы не роковая случайность, произошедшая темной июльской ночью 1943 года в восточном пригороде Рыльска.

Эти пацаны не виделись полжизни. Точнее сказать, целое лето, а то и чуть дольше. Потому, стоя в очереди, они живо делились недавними событиями, впечатлениями о новичках, пришедших в класс, и о новых предметах. Затем мальчишки поговорили о собаках, аквариумных рыбках, сломанной рогатке и вчерашней двойке по русскому языку.

После этого высокий и лысый парнишка вдруг спросил:

– Слушай, а чего это братец твой Эдик дрыхнет и в школу не собирается? Я второй раз к тебе утром захожу, а он все валяется.

– Работает по ночам, устает, не высыпается, – без особого энтузиазма ответил конопатый товарищ. – Вот мамка и разрешает ему иногда пропускать школу.

– Где это он работает?

– На заводе.

– На номерном или на гражданском?

– Не знаю. Вроде на ЗМА.

– На каком еще ЗМА?

– Завод малолитражных автомобилей.

– Нет в Москве такого завода.

– А вот и есть! Он новый. Его только строят, и Эдик ходит расчищать пустыри под цеха.

– Нет такого завода! Не хочешь рассказывать про своего старшего брата, ну и не надо. А врать не обязательно!..

Позади Василькова разгоралась перепалка. У подростков часто такое случается. Сейчас друзья не разлей вода, а через минуту из-за сущей ерунды бросаются в драку.

Медленно продвигаясь вместе с очередью к дверям магазина, сыщик размышлял о расследовании и не обращал на мальчишек внимания. Но внезапно разговор на повышенных тонах прервался. Друзья перешли на шепот, и Александр поневоле прислушался.

– Ладно, тебе одному скажу, – доверительно произнес конопатый. – Про завод это он так, взрослым заливает, чтоб не донимали. А на самом деле брат с дружками банду сколотил.

– Да ну?! – не поверил коротко стриженный товарищ.

– Точно говорю. Только ты никому! Я слово Эдику дал.

– Я ‒ могила, ты же знаешь.

Услышав про банду, Васильков тут же позабыл обо всех проблемах и навострил уши.

– Прямо самая настоящая банда? – допытывался лысый пацан.

– Я толком не знаю. Видел несколько раз, как он с дружками встречается у калитки. Стоят, совещаются, только угольки от папирос мелькают. Потом бац – и исчезли. А возвращаются под утро, уставшие, но довольные, – горячо шептал конопатый малый. – Ну, я возьми и спроси его напрямую.

– А он?

– Он плотно прикрыл дверь, чтоб мамка не услышала, и сказал, будто они кое-кого выслеживают.

– Кого?

– Да кабы я знал.

Александр лихорадочно придумывал, как раскрутить невысокого пацана на подробный рассказ о старшем брате. Можно было просто задержать его, предъявив удостоверение сотрудника уголовного розыска, но данный способ имел ряд изъянов. Во-первых, второй парнишка непременно сообщит о задержании родителям первого, и это спугнет главного фигуранта по имени Эдик. Поэтому тащить в управление придется обоих. Во-вторых, что сыщики предъявят конопатому пацану, если тот заявит, что все придумал? Что можно предъявить его старшему брату, куда-то таинственно исчезавшему с друзьями по ночам? Скажет, играли в карты на чердаке соседнего дома, бегали на свиданку к девчонкам. Ну и поди-ка докажи обратное.

«Не годится, – отмел Васильков мысль о немедленном задержании. – Тут надо сыграть тоньше, артистичнее».

И вдруг просияв, полез в карман галифе, где звенела мелочь.

Блестевшая на солнце монета лежала на правой ладони Александра. Сам он стоял вполоборота к мальчишкам и, будто задумавшись, глядел куда-то вдаль сквозь шелестевшие листвой вязы. А его рука, согнутая в локте, тем временем жила своей жизнью. Плавное движение пальцев, легкий поворот вправо-влево, и на ладони пусто. Затем те же самые пасы в обратном порядке, и монетка опять на своем месте.

Перед началом представления Васильков незаметно покопался в россыпи мелочи, выбрал самую нарядную, новую монетку, сверкавшую свежей полировкой. После этого он и приступил к таинству.

Конечно же, пацаны, стоявшие рядом с ним, не могли не заметить внезапной пропажи и столь же чудесного возвращения монеты. О том, что трюк привлек все их внимание, сыщик догадался по внезапно прервавшейся дискуссии о ночных похождениях Эдика.

Вместо приглушенного шепота слышалось напряженное сопение, а потом и возгласы восхищения:

– Ух ты!

– Как это у него получается?

– Не знаю. Здорово!

– Вот бы нам так научиться и показать пацанам в классе!

– Он, наверное, фокусник!

– Точно! В цирке небось работает.

Монетка тем временем волшебным образом то исчезала, то появлялась снова. Без звона, пыли и дыма. Суть фокуса заключалась в ракурсе, с которого зрители наблюдали за происходящим, а также в неприметном и отточенном движении большого пальца.

Неспешно повторяя хитрый трюк, Александр усмехнулся, вспомнив, как в юношеские годы на переменках тренировал навыки фокусника. Выходит, не зря ходил в школу.

Очередь продвигалась довольно быстро. Вот он уже перешагнул низкий порожек и оказался внутри магазина. Здесь было сумрачно, и пахло хлебом. Тихо матерясь, продавщица сражалась в подсобке с пустыми картонными коробками. Бабуськи, прильнувшие к прилавку, терпеливо ожидали ее победного возвращения.

Васильков решил, что пора вступать в контакт.

– Понравилось? – Он сделал вид, будто только что заметил мальчишеский интерес.

– Ага! – хором ответили они.

Горящие глаза и впрямь излучали любопытство.

Развернувшись к школьникам, Александр еще дважды продемонстрировал тот же самый фокус.

– Здорово! – оценил лысый пацан. – А еще можете что-нибудь показать?

– Конечно. Глядите.

Монетка вновь легла на правую ладонь. Левая плавно проплыла над ней, и ладонь оказалась пустой. Новое движение, и монета вернулась на место.

– Волшебство!.. – выпучив глаза, прошептал конопатый парень.

– Разве это волшебство? – Артист усмехнулся и спросил: – Карандаш есть?

Конопатый пацан мигом скинул с плеч ранец, раскрыл его, покопался в учебниках и тетрадках и протянул волшебнику простой карандаш.

Васильков взял его за край пальцами правой ладони, сделал отвлекающее движение другой рукой, и карандаш испарился. За этим последовало новое быстрое движение, и ловкий фокусник достал школьную принадлежность из-за уха лысого паренька.

Тот захохотал.

– Ого! Откуда он там взялся?!

В арсенале Александра были фокусы с пуговицами, спичечным коробком, бумажной купюрой и всего парочка с карандашом или ручкой. Исполняя их, он подметил, что очередь все ближе и ближе продвигает его к прилавку. Времени оставалось в обрез.

– Ладно, пацаны, последний трюк, – объявил маг. – Есть у кого книжка, а еще лучше – тонкая тетрадка?

– Да у меня их тут завались! – заявил конопатый малый, полез в ранец, через секунду выхватил из его недр тетрадку в обложке салатного цвета и протянул ее Василькову. – Держите!

Артист быстро осмотрел тетрадь со всех сторон, продемонстрировал зрителям, что между страниц ничего нет, открыл ровно посередине, положил карандаш у корешка и захлопнул ее. Через секунду тетрадка была открыта на том же месте, но карандаш исчез. Не было его и в руках фокусника.

– Чудеса!.. – завороженно протянул кто-то из мальчишек.

– Все, пацаны, мне пора, – сказал Васильков и вернул конопатому мальчишке тетрадку.

– Ну, пожалуйста, покажите еще что-нибудь!

– Ну, пожалуйста!..

– Нет, ребятки, очередь. Да и на работу пора.

– Жалко. – Лысый пацан шмыгнул носом.

– Ничего не поделаешь.

– А где же карандаш-то? – забеспокоился школьник.

– Как где? На месте.

Мальчишки переглянулись, не понимая.

– В ранце, – с улыбкой пояснил фокусник.

– Точно! Вот он!

– Эй, артисты, вы покупать что-нибудь будете? – послышался женский голос.

– Да-да. – Александр повернулся к продавщице. – Мне, пожалуйста, буханку хлеба, десяток яиц и консервы.

Увидев по ту сторону прилавка молодого широкоплечего красавца с военной выправкой, женщина машинально поправила прическу и стала выкладывать на прилавок продукты. Хлеб, яйца, одна банка консервов, вторая…

– Консервов сколько? – негромко спросила она.

– Так вы же вроде по две даете.

Женщина молча подвинула к двум первым третью банку и назвала общую сумму. Рассчитываясь, молодой мужчина вновь поймал на себе ее любопытный взгляд.

– Спасибо, – смущенно поблагодарил он, распихивая продукты по отделениям портфеля.

– Кушайте на здоровье. – Продавщица томно улыбнулась, тут же сделалась серьезной, перевела взгляд на двух сорванцов. – Ну а вам чего надо, двоечники?

Оставшиеся несколько кварталов до управления Васильков преодолел едва ли не бегом. Он предъявил на входе удостоверение, быстро поднялся по лестнице, влетел в кабинет, поздоровался и, выкладывая на стол столовки продукты, поведал коллегам об удачном знакомстве с мальчуганами.

Выслушав до конца всю историю, Старцев покинул любимое местечко на подоконнике и взволнованно захромал по кабинету.

– Это хорошо, что ты не приволок их за уши в управление. Все правильно, – заявил он. – Только вот растолкуй мне, как же мы их теперь отыщем?

– Да очень просто. Конопатый, тот, что пониже ростом, учится в пятом классе школы номер шестьсот шестьдесят один. Фамилия его Хрусталев, зовут Антон.

– Ты познакомился, что ли, с ним? – поинтересовался Иван.

– Нет, пару фокусов показал, – ответил Александр. – В том числе с карандашом и тетрадкой по арифметике. А в процессе прочитал, что написано на обложке.

– Гений! – Старцев хлопнул его по плечу. – Стало быть, осталось выяснить, где находится эта школа.

– В Колпачном переулке, Иван Харитонович. Почти на углу с Покровкой, – подсказал юный Костя Ким.

Далекие предки этого парня наверняка прибыли в нашу страну откуда-то из Восточной Азии, но сам он был москвичом в четвертом поколении и город знал преотлично. Особенно его центральную часть.

Старцев обрадовался.

– Так это же рядом! Костя, звони дежурному и заказывай машину. Поедем допрашивать паренька.

Глава 3

Школьники дружно захлопали крышками парт и поднялись со своих мест. Директор школы, вошедший в класс, человек обычно спокойный и уравновешенный, сегодня был явно чем-то взволнован.

– Раиса Павловна, меня интересует один из ваших учеников, – сразу перешел он к делу.

Учитель математики, худощавая женщина с болезненно желтым лицом, развела руками.

– Да, пожалуйста. Кто именно?

– Хрусталев Антон.

Все ученики будто по команде уставились на вихрастого пацана с конопатой физиономией, стоявшему у второй парты крайнего левого ряда. Тот побледнел и, хлопая ресницами, переводил растерянный взгляд с одного взрослого на другого.

– Ну и чего стоишь? – нервно поинтересовалась Раиса Павловна. – Иди, раз чего-то натворил.

Мальчуган послушно двинулся по проходу.

– С вещами! – грозно уточнил директор.

Хрусталев вернулся, сгреб с парты в ранец учебник с тетрадкой и предстал перед школьным начальством в полной готовности.

– За мной! – скомандовало начальство.

Когда за директором и учеником закрылась дверь, Раиса Павловна облегченно выдохнула и заявила:

– Сладу с вами никакого нет. Садитесь. Продолжим урок.

Спустя пятнадцать минут к трехэтажному кирпичному дому, где проживала семья Хрусталевых, подъехала служебная машина Московского уголовного розыска. Из нее вышли Старцев, Васильков, Бойко, директор школы и одиннадцатилетний Антон с красными от слез глазами.

– Ну и чего ты ревешь, прямо как барышня в кудряшках? – проговорил Бойко, на всякий случай держа его за руку. – Ничего ведь страшного не произошло, правда?

– Правда, – сказал тот и всхлипнул.

– Где твой подъезд?

– Вон тот, третий.

Сыщики вместе с пацаном вошли в названный подъезд, поднялись на второй этаж; Старцев позвонил в дверь квартиры. Вскоре послышались шаги, хрустнул замок.

– Вам кого? – спросила опрятная женщина, вытирая руки о фартук, увидела директора школы, заплаканного Антона и тут же схватилась за сердце. – Ах ты, пострел! Опять подрался?!

– Можно войти? – поинтересовался Старцев.

– Конечно. Проходите.

Мужчины и школьник вошли в коридор небольшой коммунальной квартиры. Внутри было влажно, пахло хозяйственным мылом.

– Стирку затеяла, вы уж извините, – пояснила женщина. – Проходите в комнату. Наша вторая по коридору.

Старцев мотнул головой.

– Мы ненадолго. Скажите, где ваш старший сын?

– Эдик? – Мать явно удивилась. – А он-то что наделал?

– Я проверил классный журнал, – вступил в разговор директор школы. – Вашего сына не было на занятиях три дня подряд.

– Эдик на кухне завтракает. А то, что на занятия не ходит, так это, в общем, я позволяю ему иногда.

Не дослушав женщину, сыщики направились по коридору мимо комнат жильцов и ванной, где горел свет и шумела вода. За одним из кухонных столов у окна сидел молодой человек в семейных трусах и полинялой рубахе. В одной руке он держал кусок хлеба, в другой – ложку, наполненную кашей.

Увидев незнакомых мужчин, юноша замер.

Следуя букве закона, Старцев спросил:

– Эдуард Хрусталев?

Ответить с полным ртом тот не смог и просто кивнул.

– Уголовный розыск. Одевайся. Пойдешь с нами.

Впавшая ложка громко звякнула об алюминиевую миску. Позади сыщиков всхлипнула и забилась в рыданиях женщина в фартуке.

Скрипнула соседская дверь, и за тонкой стенкой кто-то съязвил:

– Допрыгался, голубчик!

Старцев, Бойко и Васильков по очереди разговаривали со всеми задержанными, коих к обеду набралось пять человек. Дабы между ними не было контакта, охрана МУРа поместила всех в отдельные камеры цокольного этажа и по одному доставляла в так называемую допросную.

Это специальное помещение располагалось недалеко от кабинета группы Старцева. Два стула, стол, в дальнем углу рабочее место для писаря, который фиксировал каждый ответ допрашиваемого. Ничего лишнего и отвлекающего от процесса. Даже стены были обиты мягким однотонным материалом, чтоб допрос происходил в полнейшей тишине – ни шагов в коридоре, ни гула автомобилей, проезжавших по улице. В такой обстановке у арестованного или задержанного поневоле создавалось ощущение, будто жизнь его остановилась, и ее продолжение зависит теперь исключительно от него самого. Сознаешься, расскажешь все как было, и снова затикают часики. А коли заартачишься, то можешь и потерять несколько лет.

Первым оперативники допрашивали Эдуарда. Пока ехали в машине в управление, он окончательно дозрел, надул губы и изредка шмыгал носом. Старцев, сидевший рядом с водителем, про себя ликовал.

«Сейчас прибудем в управление, проведем допрос и начнем оформлять подельников. Глядишь, через денек-другой все станет ясно. Можно будет и к комиссару Урусову на доклад отправиться», – подумал он.

Поначалу действительно все шло как по маслу. Эдик Хрусталев особо не запирался, сообщил, сколько раз он со своей шайкой нападал на людей, а также поименно назвал дружков, за которыми тут же отправились Егоров, Горшеня, Баранец. Потом парень сквозь слезы подробно описывал ночные похождения, а Старцев радостно потирал ладони, узнавая в его рассказах штрихи из некоторых уголовных дел, считавшихся мертвыми.

Сомнения стали зарождаться минут через сорок после начала беседы, когда, услышав вопрос Ивана о награбленных ценностях, Хрусталев пожал плечами и с наивной простотой проговорил:

– Да ничего мы у них не брали. На кой ляд оно нам? Не для того мы свой список составляли.

– Какой список? – не понял Старцев.

Эдуард в последний раз шмыгнул носом, насупил брови и пояснил:

– Список гадов и хапуг.

– Каких еще хапуг?

– Которые отсиживались в тылу, воровали и жировали здесь, пока наши отцы за Родину погибали.

Иван переглянулся с коллегами и спросил:

– Твой отец погиб на фронте?

– Под Витебском, – тихо сказал юноша. – В марте сорок четвертого.

– А у… – Старцев посмотрел в блокнот. – Ну да, у Калугина?

– Тоже. В сорок втором без вести пропал, а через два года пришла похоронка. Погиб во время Новороссийской операции.

– У Величко?

– Да у всех пятерых отцы не вернулись. У Величко еще и старшего брата убили. А у Цетлина всю семью фашисты расстреляли. Его и старенькую бабушку просто раньше поездом из Белоруссии в Москву отправили. Только они вдвоем и выжили.

Иван машинально потянулся к пачке папирос.

– Куришь? – Он глянул на юношу.

Тот отрицательно мотнул головой.

Старцев вздохнул, закурил, бросил на стол коробок.

– Значит, ничего у тех, на кого нападали, не брали?

– Вообще ничего. Давали по кумполу, и все. Ну, иногда чуток добавляли, когда особо вороватый попадался или начинал кулаками в ответку махать.

Это признание обескуражило сыщиков. Несколько минут назад они полагали, что дело почти раскрыто, а тут такое.

Старцев послал Егорова на квартиру Хрусталевых за списком хапуг. Пока тот выполнял поручение, он продолжал по очереди допрашивать старшеклассников.

С пацанами опера провозились долго. Они сидели в камерах цокольного этажа. Там им пришлось отведать тюремного обеда, а для лучшего пищеварения раза по два подняться в допросную для приватной беседы с сыщиками.

Вернувшегося Егорова Иван Харитонович встретил с кислым выражением лица. А все потому, что подростки говорили одно и то же. Практически слово в слово. Конечно, они могли заранее, на случай провала, определиться с позицией защиты и отрепетировать свои ответы. Но Старцев уже поднаторел в оперативно-разыскной работе и задал каждому несколько хитроумных вопросов, лишь поверхностно касавшихся ночных похождений. Ответы снова были как под копирку.

– Нашел? – спросил он заместителя.

Тот молча положил на стол листок, вырванный из ученической тетрадки.

На одной его стороне неровным почерком были выведены имена, фамилии и адреса. Всего двадцать два человека.

В этом довольно длинном списке значились и те люди, которые фигурировали в некоторых уголовных делах в качестве потерпевших. Сыщики тут же принялись вычленять из общей массы зафиксированных преступлений те, к которым были причастны Хрусталев с товарищами.

Спустя некоторое время обозначился результат. Из двадцати четырех уголовных дел в шести засветились хапуги из списка Хрусталева. Удивительнее всего был тот факт, что именно у этих потерпевших ничего из личных вещей не пропало. Это означало, что парни говорили правду и действовали, как говорится, по зову сердца.

– Эти шестеро в списке отмечены галочками, – сказал Васильков. – Вот поглядите, напротив каждой фамилии.

Старцев нервно барабанил пальцами по столешнице.

– Не соврали пацаны. Правду говорили.

– И еще, – продолжал Александр. – В списке не шесть галочек, а больше.

– Сколько?

– Десять.

– Значит, десятерых они оприходовали. Просто четверо не обращались в милицию. Народные мстители, мать их!.. – Иван снова потянулся за папиросами. – Что вот теперь прикажете с ними делать?

Этот вопрос был вовсе не риторическим. С одной стороны, ненависть парней к сволочам и хапугам была понятна. Подобных гнид и в самом деле хватало в Москве и других тыловых городах воюющей страны. Старцев и сам не любил этаких вот гнилых типов, вечно норовящих пристроиться, обмануть, оторвать для себя кусок пожирнее. С другой стороны, то что молодые люди вытворяли на ночных улицах Москвы, аккурат подходило под уголовную статью.

Оперативники помалкивали, ждали решения Старцева. Последнее слово оставалось за ним.

– Ладно, – сказал он, поглядев на часы. – Пускай проведут ночку в камерах в качестве наглядного урока. А утром мы что-нибудь придумаем.

Иван Старцев был невысок, худосочен, но статен и широкоплеч. Этакий орловский рысак, вроде и не могуч, а при силе и грации. Лицо треугольное, с немного выступающими скулами, карие глаза под густыми бровями, пышные, слегка вьющиеся темные волосы.

Родился он под Москвой, в деревянном бараке, с крыльца которого хорошо просматривались деревня Ащерино и леса у поселка Картинская Гора. Один колодец с мутной водой на восемь бараков, один деревянный туалет над зловонной выгребной ямой, один магазин с дешевой водкой и серым, плохо выпеченным хлебом.

Но семье повезло. В 1922 году отец Ивана получил комнату в добротном доме дореволюционной постройки, расположенном в рабочем районе на юго-западной окраине столицы. За некоторым исключением в пятиэтажке этой проживала интеллигенция, недобитая большевиками, то есть преподаватели, врачи, инженеры, актеры, музыканты. В качестве довеска две квартиры на первом этаже занимали несколько законченных алкоголиков со своей подружкой-воровкой по имени Роза, переболевшей сифилисом.

То есть оценивать, сравнивать и выбирать, в каком направлении двигаться по жизненному пути, Иван начал с младых лет. Выбор он сделал правильный, окончил в 1938 году среднюю школу и поступил в Подольское артиллерийское училище, только что сформированное.

Потом Старцев повоевал, причем хорошо. После падения Киева и Смоленска, серии неудачных контрнаступлений и безнадежных кровавых котлов он оборонял Москву. На одном из юго-западных рубежей его батарея, состоявшая из шести орудий, стояла насмерть и уничтожила семнадцать немецких танков. Сам Иван был тяжело ранен и позже, находясь на излечении в госпитале, получил за тот жестокий бой орден Красного Знамени.

После госпиталя он попросился в разведку. Командование удовлетворило просьбу и направило отважного старшего лейтенанта в разведроту капитана Василькова. Два земляка оказались близки по духу и подружились. Довольно скоро командир первого взвода Старцев стал заместителем Александра и его правой рукой.

А седьмого июля 1943 года капитан Старцев получил сложное осколочное ранение в ногу. Оно-то и поставило точку в его военной карьере.

В ту теплую летнюю ночь немногочисленная группа разведчиков выполнила важное задание командования и пыталась пересечь линию фронта. Наши войска держали оборону по кривой линии восточного пригорода Рыльска и нуждались в свежих разведданных о численности и составе немецкой группировки, противостоящей им.

Разведчики Василькова добыли ценные сведения и торопились доставить их в штаб, но во мраке безлунной ночи никак не могли найти контрольный ориентир – одинокую березу, возвышавшуюся на краю широкого поля. Обустраивая позиции, немцы заминировали это поле, и разведчикам при подготовке к вылазке пришлось проделать адскую работу. Несколько ночей подряд они скрытно покидали окопы, ползком продвигались вперед, искали и обезвреживали противопехотные мины. Получавшийся коридор обозначали незаметными вешками из коротких сломанных веток. К этому коридору Александр и вел своих товарищей.

Выйти к ориентиру не получилось ни с первой, ни со второй попытки. Они вплавь форсировали реку, блудили, натыкались на крохотные лесистые островки, пройдя зарослями камыша, повернули на восток и снова оказались в незнакомом месте. Разведчики посовещались, вернулись к берегу и начали все сначала.

Один бог знает, с которого раза они уткнулись в толстый ствол заветной березы, перевели дух, перекрестились. Теперь надо было обнять матушку-землю и ползком преодолеть с полкилометра до своих позиций. Задача не из самых сложных, если бы над немецкими окопами изредка не вспыхивали мощные прожекторы. Десятки ярких лучей беззвучно шарили по равнине в поисках сакральной жертвы. Если хотя бы один из них натыкался на нечто подозрительное, то ночную тишину тотчас разрывал дробный стук пулеметов.

Первым по коридору, проделанному в минном поле, пополз сержант Курочкин, человек хваткий и сообразительный, родом с Южного Урала, за два года до войны перебравшийся в Рязань. Двигался он осторожно, на ощупь отыскивал короткие веточки ивы, обозначавшие границы безопасного прохода. Курочкин сам же устанавливал их, когда группа ночами готовилась к рейду и производила разминирование.

Вторым полз Васильков, за ним – остальные разведчики. Замыкающим был Старцев. Когда до своих окопов оставалось чуть более двухсот метров, немецкие пулеметчики вновь открыли беспорядочный огонь. Несколько пуль впились в землю рядом с бойцами. Один из них вскрикнул.

Зацепило Сидоренко, крупного и сильного солдата родом из Одессы. Этот здоровяк был предельно терпеливым, зазря никогда не стонал, не жаловался. Товарищи сразу поняли, что ему крепко досталось, и прекратили движение.

Ближе всех к нему оказался Старцев.

Пуля угодила Сидоренко в живот, разворотила печень. Ранение очень болезненное и опасное из-за большой кровопотери. Бедняга держался за подреберье, сдавленно мычал и катался по земле.

Лучи прожекторов скользили поблизости. Иван навалился на Сидоренко, обхватил его руками, чтоб тот не шибко дергался.

Но разве ж мог относительно щуплый Старцев справиться с огромным одесситом! Тот крутанулся, сломал ветку ивы, торчащую из земли, и оба выкатились за пределы безопасного коридора.

Александр понимал, что в одиночку Иван не справится, и отправил ему в помощь двоих бойцов. Но те не успели. В темноте грохнул взрыв, и тут же как по команде застучали немецкие пулеметы.

Васильков демобилизовался и вернулся в Москву лишь в июне 1945 года, потому и не успел отвыкнуть от ночных тревог. Сугубо гражданским человеком он побыл всего месяц, затем поступил в уголовный розыск, служба в котором мало отличалась от армейской. Теперь он разве что не ползал по асфальту, не добывал языков, не подрывал трамвайных путей, не ходил под громкое «ура!» в атаку.

Телефон висел на стенке в дальнем конце общего коридора, и громкий звонок был едва слышен. Супруга проснулась первой, накинула халат и быстро выскользнула за дверь.

– Саша, тебя, – сообщила она, вернувшись.

– Кто? – спросил тот и откинул одеяло.

– Иван. Что-то опять случилось, наверное.

– Да, скорее всего. Так просто Ванька по ночам никого не тревожит.

Нацепив тапочки, Александр выскочил в коридор.

– Слушаю, – тихо сказал он в трубку.

– С добрым утром, Саня, – послышался голос друга.

– А что уже утро? – не понял тот шутки.

– Нет, конечно. Около трех ночи. Тут нашей группе еще одно дельце подкинули из той же серии. Правда, на сей раз чуток посерьезнее.

– Посерьезнее, это как?

– С летальным исходом. Убийство, Саня. Так что быстренько собирайся и выезжай по адресу: Гончарный переулок, дом три. Машину за тобой я уже отправил.

Оделся Васильков за минуту. Он глотнул из стакана сладкого чая, предложенного супругой подхватил портфель и выскочил в подъезд.

Машина ждала его под уличным фонарем напротив парадного. На заднем сиденье зевал Олесь Бойко, проживавший на три квартала дальше от Петровки.

– Здорово! – Александр плюхнулся рядом с ним. – Подробности убийства знаешь?

– Да разве же Иван по телефону расскажет? – отмахнулся товарищ. – Приезжай, говорит, все на месте и увидишь.

Ночные улицы были пустынны, до нужного адреса они домчались быстро. Когда машина свернула с Володарского на Гончарный, опера сразу заметили знакомый силуэт служебного автобуса. За ним стояла карета «Скорой помощи» и еще одна служебная легковушка из управления.

Три патрульных милиционера козырнули Василькову и Бойко, вышедшим из машины. Оба сыщика были в гражданских костюмах, но служивые решили на всякий случай поприветствовать их. Мало ли, вдруг пожаловали высокие чины!

Коллеги столпились у края тротуара. Егоров светил фонариком, Старцев, присевший на корточки, что-то рассматривал, штатный фотограф Горшеня ослеплял окрестность яркими всполохами магниевой вспышки. Баранец делал замеры, описывал место происшествия и труп. Медики, помощь которых, увы, не понадобилась, топтались чуть в сторонке, ожидая разрешения вернуться на станцию.

– Привет, Иван Харитонович! – окликнул друга Васильков.

– Ага, приехали. – Тот поднялся, пожал руки подчиненным, указал тростью на тело, лежащее в луже крови. – Вот полюбуйтесь. Сигнал о завязавшейся драке поступил час назад от жильцов ближайшего дома.

Возле бордюра, неловко поджав под себя правую руку, лежал мужчина лет пятидесяти. Светло-зеленый военный китель без погон, темные гражданские брюки, высокие кожаные ботинки черного цвета. Растрепанные седые волосы. На бледном обескровленном лице оскал предсмертного ужаса. Левая кисть так сильно сжала китель спереди, что выдрала пуговицу с куском материала.

– Перерезано горло? – Васильков присмотрелся к жертве.

Иван кивнул и сказал:

– Причем перерезано профессионально, одним быстрым движением. Видно, что убийца – человек сильный и поднаторевший в этих вопросах.

– Обыскали? – поинтересовался Бойко.

– В карманах пусто. Ничего не было, либо забрали все. Ну и что думаешь, Вася?

– На лице имеются небольшие ссадины и припухлости, следы от ударов, полученных во время драки. А темечко рассечено сильным ударом. Видите?

– Есть такое дело. Полагаешь, это действует та же банда?

– Уверен. Останавливают человека на улице, отвлекают, бьют по голове и грабят. Но на этот раз нападение молниеносным не вышло. Этот мужчина успел заметить подвох, и завязалась драка. Двое повисли у него на руках. На запястьях тоже заметны ссадины и гематомы. Преступники обчистили карманы жертвы и сзади полоснули ножичком по горлу.

– Не исключаю такого варианта, – сказал Иван. – Мужик-то нисколько не коротышка, где-то под метр девяносто. Широкоплеч. Кулачищи с противотанковую гранату. Думаешь, их было трое?

– Не меньше трех.

Посовещавшись, сыщики отпустили бригаду врачей. Горшеня сделал своей «Лейкой» два десятка снимков, остальные осмотрели Гончарный и Спасочигасовский переулки, Гончарную набережную и улицу Володарского, прилегающие к месту преступления.

– С рассветом надо подъехать сюда снова, – заключил Старцев.

– Да, Иван Харитонович, впотьмах мы наверняка что-нибудь упустили, – согласился Бойко.

– Тогда возьмешь Баранца. Вместе осмотрите здесь каждую подворотню.

– Понял.

– Василий, на тебе опрос жильцов ближайших домов, – сказал Иван Егорову. – Необходимо как можно скорее определить личность убитого.

– Сделаем, – заявил тот и выключил фонарик.

Старцев дал указания наряду милиции по дальнейшим действиям, после чего половина сотрудников погрузилась в автобус и отправилась в управление.

За окнами только начинало светать. Старцев, Васильков и Ким соорудили себе по кружке чаю, съели по куску вчерашнего хлеба. Егоров с Горшеней выясняли фамилию жертвы последнего бандитского нападения. Бойко, Баранец и патрульный наряд милиции обходили дворы и улочки, прилегающие к Гончарному переулку.

– Ну что, приступим, товарищи? – Старцев покончил с чаем и взгромоздился на любимый подоконник. – Я вот чем озадачен. Если в Гончарном переулке орудовала та же банда грабителей, то почему в этот раз они решили прикончить свою жертву?

Первым высказался Васильков:

– Думаю, этот мужик сильно разозлил грабителей, вот они его и наказали за это.

– Разозлил тем, что оказал сопротивление?

– Ну да. Не исключаю, что он покалечил кого-то из бандитов во время драки, – сказал Александр и полез в карман за папиросами. – Других-то пострадавших помнишь? Это женщины либо мужики, но щуплые, забитые и трусливые. А этот вон какой боров!

– Да, мужик был здоровый, – согласился Иван. – Костяшки левого кулака сбиты. Наверное, успел он кому-то из нападавших по зубам съездить. Что ж, годится. Еще версии есть?

– Возможно, он узнал кого-то из бандитов, – подал голос Костя Ким.

– Верно. Москва – город огромный, но исключать такую встречу в темном переулке мы не имеем права. Дальше давайте.

Сыщики по очереди высказывали предположения о причинах жестокой расправы, приключившейся недалеко от левого берега Москвы-реки. Одни версии по различным причинам сразу отбрасывались, другие аккуратно фиксировались Старцевым в блокноте.

Небо над столицей становилось светлее. В начале седьмого в кабинете выключили свет. Версии закончились.

А около восьми утра Старцев попросил:

– Костя, сгоняй в коммерческий.

– В ближайший?

– Да, который в Крапивенском. Или на Краснопролетарской. Разживись какими-нибудь продуктами, а то скоро наши голодные товарищи подтянутся. А мы с Александром пока в архиве покопаемся. Вдруг найдем похожие преступления.

Ким сунул в карман несколько купюр из общей кассы и выскочил за дверь.

Васильков со Старцевым успели взять по стопке дел из первого сейфа, когда в кабинет вошли Егоров с Горшеней. Лица у обоих были озабоченными.

– Что у вас, мужики? – спросил Старцев и замер.

Егоров прямиком направился к чайнику, плеснул в кружку воды, стал жадно пить. Всем было известно, что Василий замыкался в себе и становился неразговорчивым, когда в расследовании появлялся некий раздражающий фактор, непреодолимый тупик, политический подтекст совершенного преступления или необъяснимая жестокость.

– Плохо дело, Иван Харитонович, – поспешил объяснить Горшеня.

Тот вспылил.

– Да говорите вы уже!

– В Гончарном переулке погиб подполковник государственной безопасности Антон Афанасьевич Климентьев.

Примерно через час Старцев вернулся от комиссара Урусова, мрачный и неразговорчивый. Начальник о чрезвычайном происшествии был, разумеется, проинформирован сразу, едва выяснилась личность человека, убитого в Гончарном переулке близ Москвы-реки. Несмотря на раннее время, он моментально примчался в управление и созвал экстренное совещание.

Нападения на сотрудников правоохранительных органов и их убийства в столице случались и ранее. Чем тревожнее было время, тем больше наглели преступники. К примеру, в годы войны в ответ на подобные бесчинства сотрудникам уголовного розыска приходилось организовывать войсковые операции с привлечением армейских подразделений. Банды громили, обезвреживали, после чего трибуналы приговаривали особо опасных негодяев к высшей мере. Получив подобный урок, преступники на какое-то время приходили в чувство и вели себя с благоразумной осмотрительностью, шалить продолжали, но милиционеров обходили за квартал. Потом все повторялось сызнова.

– Вот теперь нам точно ничего хорошего ждать не приходится, – сказал Старцев и плюхнулся на стул. – Все стоят на ушах. Телефонные аппараты в кабинете Урусова не умолкают. При мне он разговаривал с наркомом.

– Дело останется у нас? – поинтересовался Егоров.

– Да. Только теперь, братцы, на расследование нам определили конкретный срок.

– И сколько же?

– Трое суток.

Кто-то присвистнул, кто-то шумно вздохнул, кто-то тихо выругался. Срок оперов не порадовал, если учесть, что до сегодняшнего дня дело о ночных ограблениях ни на шаг не сдвинулось с места.

Иван Харитонович открыл папку с надписью «Личное дело» на белой бумажной табличке, принесенную с собой.

– Сейчас зачитаю данные Климентьева. Кстати, Игнат, фотографии с места преступления готовы?

– Лаборатория обещала сделать за час-полтора.

– Дуй к ним и хватай за горло. Скажешь, дело на контроле у самого наркома!

– Понял. – Горшеня сорвался с места.

– А Бойко не звонил? – Иван глянул на Василькова.

– Нет.

– Что-то он задерживается.

– Так там и район будь здоров. Пока всех обойдет.

– Тоже верно. Значит, так. Начинаем. Климентьев Антон Афанасьевич, восемьсот девяносто шестого года рождения. Уроженец города Моршанск Тамбовской губернии. Отец – рабочий суконной мануфактуры, мать – домохозяйка. Шестеро родных братьев и сестер. Окончил семь классов уездной гимназии. В четырнадцатом году призван в армию, участвовал в Первой мировой войне в составе Юго-Западного фронта. Рядовой, унтер-офицер, фельдфебель, подпрапорщик. Ранение, демобилизация, лечение в Петербурге, работа в типографии. Октябрьскую революцию принял с воодушевлением и поддержал. Печатал революционные листовки, плакаты. В восемнадцатом году записался добровольцем в Красную армию. Командовал взводом, ротой, батальоном. В двадцать третьем году переведен на работу в НКВД.

Старцев повернул раскрытую папку к свету и монотонно прочитывал строчку за строчкой. Это был обычный биографический материал, сухой, чисто канцелярский, изобилующий датами и событиями. Вряд ли он мог пролить свет на причины трагедии, приключившейся в темном переулке. Однако, как говорят в уголовном розыске, информация лишней не бывает. А вдруг вылезет подозрительный штришок или какая-нибудь зацепочка?

Он закрыл личное дело, хотел что-то сказать, но скрипнувшая дверь отвлекла его.

В кабинет вошли Бойко и Баранец. Оба выглядели уставшими.

– Пусто, Иван Харитонович. Обошли все переулки, улицы и набережную. Следов в прилегающих дворах много, но все давнишние, – доложил Олесь. – Пятен крови тоже нигде нет, если не считать места, где произошло убийство. Подозрительных предметов не найдено. В общем, мы зря потратили три часа.

– Было бы странно, если бы эти паскуды наследили. Уже и так ясно, что мы столкнулись с опытными бандитами, – проворчал Старцев и кивнул на столовку. – Подкрепитесь. Там Костя сухари с консервами прикупил.

Срок на расследование убийства начальство определило небольшой, поэтому работа кипела, если можно было так назвать то, чем занимались подчиненные майора Старцева. Трое изучали архивные дела, искали похожие убийства.

Егоров вспомнил о нескольких подобных случаях, произошедших в Московской области до войны, и отправился к старому сыщику Петру Платову, ныне находящемуся на пенсии. Те давние преступления так и остались не раскрытыми. Платов принимал участие в расследовании. В разговоре с ним Василий надеялся выяснить обстоятельства и подробности.

Капитан Бойко бегал по коридорам управления, снова отлавливал сотрудников других оперативно-разыскных групп. Среди них имелось немало опытных специалистов. Вдруг кто-то из них владеет ценной информацией?

Васильков сидел за своим рабочим столом и внимательно рассматривал фотографии, сделанные Горшеней. Он то поворачивался к свету, то вооружался увеличительным стеклом и подолгу нависал над каждым снимком.

– Хреновые картинки, – пробурчал он и наконец-то распрямил. – Не видно человека. Ни лица, ни волос, ни одежды не разобрать. Только фигура и общие черты.

Горшеня искоса глянул на Старцева и виновато протянул:

– Да я сколько твержу начальству о том, что фотоаппарат пора менять. Объектив поцарапан, затвор барахлит, барабан пленку плохо прокручивает.

– А я тебе сколько раз отвечал! Напиши на мое имя докладную записку, – парировало начальство. – Я ее подсуну Урусову, когда он будет в хорошем настроении. Чиркнет комиссар на ней резолюцию, и появится у тебя новый аппарат. Ясно?

– Так точно!

Иван подошел к Василькову и спросил:

– Совсем ничего не разобрать?

– Вот посмотри. – Тот подал снимки. – Пара штук неплохо вышла, как раз с перерезанным горлом. А остальные…

– Да уж. На остальных все как в молоке. А тебя что, собственно, заинтересовало?

– Хотел повнимательнее рассмотреть тело, – ответил Александр. – Мы ночью приехали на место последние и толком ничего не успели разглядеть.

– Тогда дождись Василия. Он дольше других его осматривал. Либо поезжай в морг, – посоветовал Иван, вдруг встрепенулся и спросил: – Кстати, Костя, одежду и обувь убитого привезли?

– Нет. Я весь день в кабинете. Никто не приезжал.

Старцев тихо выругался и заявил:

– Паразиты! Сказал же доставить в управление!

– Я съезжу, – успокоил товарища Васильков. – Осмотрю тело, заодно прихвачу шмотки.

– Действуй.

Васильков сгреб со стола папиросы, подхватил свой портфель и направился к выходу.

В дверях он неожиданно остановился и спросил:

– Иван, а что ты решил по юным мстителям?

Старцев на секунду замер, шлепнул себя ладонью по лбу, усмехнулся и сказал:

– Хорошо, что напомнил. Замотался я и забыл про них. Попроси дежурного, чтоб привели всех пятерых в наш кабинет.

– Сделаю.

Глава 4

Пятеро парней от пятнадцати до семнадцати лет отроду стояли в самой середине кабинета. Оперативники, за исключением Старцева, занимались своими делами, но изредка, пряча улыбки, поглядывали на мстителей. Вид у тех был довольно жалкий. Все помятые, чумазые, с торчащими вихрами.

Иван хмыкнул и поинтересовался:

– Ну и как вам первая ночь на нарах? Удобно было? Клопы и мухи не кусали?

Парни понимали воспитательную подоплеку колких вопросов, поэтому молчали.

– На самом деле, молодые люди, меня интересует один-единственный момент. – Старший оперативной группы прохаживался перед ними, опираясь на тросточку. – Мне хотелось бы знать, как вы сами расцениваете свои поступки.

Старцев и большинство его подчиненных ожидали услышать раскаяние, просьбу простить, обещание ходить по струнке. Ведь показательная ночь в камере в таком юном возрасте – не шутка. Но нет, не тут-то было.

– Все равно буду давить гадов, – пробурчал Цетлин, у которого фашисты погубили всю семью.

– И я не отстану, – поддержал его Величко.

– Даже если срок дадите, не передумаю, – сквозь зубы процедил Калугин.

– А по мне, так мало мы этим подонкам по шеям надавали.

Ивана удивило это юношеское упрямство. Он остановился и хотел было что-то сказать, но его опередил Эдик Хрусталев.

– А я когда школу окончу, к вам в милицию подамся! – вдруг заявил тот. – И всех до одного переловлю! Слово даю!

Только что Старцев готов был вскипеть и взорваться, но теперь взгляд его потеплел.

Он подошел к Эдуарду, хлопнул его по плечу и заявил:

– Ну вот, хоть один умный среди вас затесался! – Майор резко повернулся, схватил со стола фотографии, сунул их в руки Цетлину. – Вот полюбуйтесь! Гляди внимательнее! И товарищам покажи!

Цетлин один за другим просмотрел несколько снимков. На тех, где был отчетливо виден мужчина с запрокинутой головой и перерезанной глоткой, он на несколько секунд задерживал взгляд. Затем парень передал фотографии другу, стоявшему рядом.

Просмотр внес в сплоченные ряды молодых людей некое оживление, граничащее со смятением. Одни не скрывали потрясения от увиденного, другие пытались держать марку.

– Кто это? – наконец-то спросил кто-то из них. – Что за человек на снимках?

– Какая разница, как его звали при жизни, какую он носил фамилию, кем работал, – задумчиво глядя в окно, ответил Старцев. – Это был советский человек, такой же, как и любой из вас. Его убили несколько часов назад. Это сделали матерые бандиты, за которыми Московский уголовный розыск охотится несколько лет. Вначале они просто нападали по ночам и грабили людей. Теперь, как видите, начали убивать. Мы не спим сутками, ищем, пытаемся вычислить их, предугадать каждый шаг и как можно быстрее обезвредить подонков. Дорога каждая минута, ибо они способны на все. А тут вы со своей местью! Мы из-за вас потеряли несколько суток! Соображаете?!

Речь Старцева, спокойная, проникновенная вначале и эмоциональная, исполненная праведным гневом в финале, подействовала подобно ушату ледяной воды. Парни опустили головы, глядели под ноги и подавленно молчали.

Иван Харитонович гулко тюкнул тростью о паркетный пол и продолжил:

– Я воевал сам, поэтому знаю совершенно точно, что никто из фронтовиков не одобрил бы вашего поведения. Мы с вашими отцами и старшими братьями бились с фашистами насмерть не для того, чтобы вы вершили самосуд. По ночам, как шайка трусливых бандитов. Значит, так. Исключительно из уважения ко всем тем, кто не вернулся с войны, уголовного дела на вас я заводить не стану. Но зарубите себе на носах! Еще раз присвоите право вершить правосудие, помешаете нам работать, и я сам, лично впишу ваши фамилии в протокол! Тогда не взыщите! Все выходки припомню одним разом! Ясно?

– Так точно! – ответил за всех мстителей Хрусталев.

Цетлин шмыгнул носом и добавил:

– Больше не повторится. Обещаем.

– Чтоб никому ни слова о нашем разговоре. Марш по домам! – Старцев указал тростью на дверь. – Костя, выпиши им пропуска и проводи до выхода.

Прошло около пятнадцати часов из первых суток расследования, но даже о промежуточных результатах говорить пока не приходилось. Из приличной стопки уголовных дел сыщики выбрали и отправили обратно в архив те, что были связаны с деятельностью юных мстителей. Стопка сделалась пониже, однако легче от этого не стало. В оставшихся делах все одно черти мутили воду. Так говаривали сотрудники МУРа, когда не за что было зацепиться.

Егоров вернулся в кабинет и рассказал о встрече со старым московским сыщиком Петром Платовым. Ветеран поведал ему много интересного, но опять же все вокруг да около. Главных действующих лиц давних преступлений он так и не поймал, в глаза их не видел.

В архивах и среди справочной информации, хранящейся по шкафам и сейфам кабинета, также не отыскалось ничего похожего. Не было такого, чтоб вот так запросто. Сперва ограбили, потом ножичком по горлу полоснули. Бандиты забивали жертвы до смерти тяжелыми предметами, закалывали заточками и ножами в сердце. Но шеи от уха до уха прежде не полосовали.

Побывал Старцев и в квартире убитого, встретился с пожилой вдовой, поговорил. Умываясь слезами, та уверяла, что муж всегда носил на левом запястье часы, недорогие, но хорошие, надежные. На пальце у него было золотое обручальное кольцо. В кармане портсигар, а также небольшая сумма денег в пределах пятидесяти-шестидесяти рублей. Плюс спички, платок, расческа, монетная мелочь.

Ничего из перечисленного женщиной при убитом Климентьеве обнаружено не было.

– Значит, так, товарищи, – устало произнес свою коронную фразу Старцев. – Теперь у нас нет причин сомневаться в том, что произошло убийство с целью ограбления. Ведем расследование в этом направлении. Ну а ежели упремся лбом в стену, то придется запрашивать архивный материал из области.

– Не уложимся в отведенный срок, – констатировал Егоров. – Там объемчик не меньше московского.

– А что делать? Пойду на поклон к Урусову, попрошу накинуть еще пару суток. Разделим фронт работ. Кстати, а где Саша?

Бойко напомнил начальнику:

– Ты же сам его в морг отправил.

– Ах да. Неужели он до сих пор там? Скоро уже стемнеет.

Васильков вернулся через четверть часа.

– Здесь одежда и обувь убитого, – сказал он и положил на стол объемный сверток.

– Ага. Хорошо. – Старцев уселся на подоконник, подпалил папироску и спросил: – Труп осмотрел? Что скажешь?

– Ничего, – отмахнулся Александр. – Кроме одной незначительной детали.

– Какой же?

– У Климентьева отсутствуют две фаланги указательного пальца правой руки.

– И что с того? Василий еще утром при осмотре отметил этот изъян, а Баранец включил его в описание трупа, – проговорил Иван и пожал плечами. – Вон у нашего Олеся тоже не все пальцы, правда, на левой руке.

– Ну, во-первых, я не знал об этом изъяне у убитого Климентьева, а Баранец вносил описание в дело позже. Во-вторых… – Васильков запнулся.

Старцев пыхнул папиросой.

– Что – во-вторых?

– Пришла мне тут в голову одна странная аналогия, – неуверенно начал майор.

– Посмелее, Саня. Расследование наше буксует, так что сейчас все сгодится. Даже самые шальные аналогии.

– Тогда слушай.

Александр устроился на подоконнике, тоже закурил и принялся рассказывать, как его разведгруппа пыталась добыть языка в густых лесах между Рыльском и Казачьей Каменкой, где, по мнению советского командования, расположился штаб 13-го армейского корпуса 2-й армии вермахта.

Слушая рассказ друга, Иван подчас забывал о реальности, искренне сопереживал каждой неудаче, каждому рискованному повороту в короткой истории. Он словно перенесся во времени и пространстве, снова окунулся в военное лихолетье, шел в разведку, прикрывал товарищей и высматривал добычу на лесной рокаде.

Шансов на удачную зацепку и быстрый успех в расследовании преступления в Гончарном переулке с каждым часом становилось все меньше. Вероятно, офицеры оперативно-разыскной группы еще и поэтому с интересом выслушали рассказ о злоключениях фронтовых разведчиков.

Но вот когда Александр закончил повествование, Олесь Бойко со свойственным ему скепсисом покачал головой и заявил:

– Давненько это было, в июле сорок третьего. К тому же там действовал фашистский фельдфебель. Сомневаюсь, что эти два происшествия как-то связаны.

Однако Старцев не обратил внимания на замечание Бойко и продолжал с интересом расспрашивать товарища:

– Стало быть, это произошло после моего ранения?

– Ну да, недели через две или три. Точно не помню, – ответил Васильков.

– Языка взять не вышло?

– Тогда мы едва унесли ноги. Да и дома досталось нам за то, что вернулись пустыми. Начштаба дивизии топал ногами и грозил мне трибуналом. Короче, отоспались и через сутки опять пошли за линию фронта. Со второй попытки взяли, приволокли.

– Выходит у этого… Точилина тоже не было двух фаланг на правом указательном пальце? – подключился к обсуждению Егоров.

Александр кивнул.

– Точно не было. Он когда пришел проситься ко мне в роту, мы поздоровались за руку. Вот я и обратил внимание на этот недостаток. Дескать, как же ты стреляешь? Мол, с левой приноровился. Позже я проверил. Он и вправду отлично владел оружием.

Бойко прохаживался по кабинету и по-прежнему сомневался:

– У обоих нет двух фаланг на пальцах, и оба погибли от того, что им перерезали горло. Полагаете, то и другое – дело рук одного преступника? Нет, братцы. Не верю я в такие совпадения. Честное слово. Боюсь, мы просто потеряем время.

– Я тоже боюсь, Олесь, – сказал Старцев, подхватил трость и спрыгнул с подоконника. – И тоже не очень-то верю во взаимосвязь, но мы обязаны проверить факты. Получим отрицательный ответ, тогда и вычеркнем эту версию.

– Тем более что других у нас пока нет, – поддержал начальника Егоров.

– А Точилин не рассказывал, как потерял половину указательного пальца? – вновь обратился к товарищу Иван.

– Нет. Он по большей части с Курочкиным общался.

– Может, Курочкин знает?

– Не исключаю. А ведь у него та же самая история с пальцем!

– Да, хорошо бы его найти. Откуда наш сержант родом, не помнишь?

– Родом он с Урала, но перед войной, по-моему, перебрался в Рязань. Женился там, что ли.

– Так это ж рядом! Возьми, Саша, кого-нибудь в помощь и займись его поисками.

– А ты куда? – Васильков посмотрел вслед другу, хромавшему к двери.

– Пойду на поклон к начальству, буду просить пару дополнительных дней на расследование. Иначе не уложимся и огребем по служебному несоответствию.

Когда шальная пуля ранила здоровяка-одессита Петра Сидоренко, Васильков понял, что в одиночку Иван с ним не справится, нужна помощь. Он тотчас приказал двоим бойцам ползти назад.

Они не успели. В кромешной тьме июльской ночи грохнул взрыв противопехотной мины.

Все невольно пригнули головы, вжались в теплую землю и сделали это не зря. Лучи немецких прожекторов заметались по бескрайнему полю, застучали пулеметы, отовсюду потянулись огненные трассы.

В темноте разведчики разбираться не стали, кого нашпиговало осколками, а кого Бог миловал. Стонали оба, обоих они и потащили к своим окопам. По их головам и спинам неоднократно скользили ярко-желтые лучи, рядом с противным свистом в землю впивались пули, вздыбливая фонтанчики грунта. Но бойцы упрямо двигались к позициям советской пехоты. Добравшись до первой линии окопов, они передали Сидоренко и Старцева санинструкторам.

Потом Василькова закрутили боевые будни, новые вылазки в тыл врага. Он много раз пытался хоть что-то узнать о судьбе друга, обращался к командиру полка и в медицинскую службу. Однако в окрестностях Рыльска к тому времени стало так жарко, что начальству было не до взводных. Медицина же переправляла всех раненых в прифронтовой госпиталь. Куда их увозили потом, никто из докторов не ведал.

Меж тем, как выяснилось позже, Иван Старцев и Петр Сидоренко миновали прифронтовую медицинскую часть, сразу попали в ближайший эвакогоспиталь, находившийся в Мичуринске. В тамошнем хирургическом отделении они и проходили лечение. Одесситу повезло, его могучий организм без особых проблем справился с проникающим ранением. Сидоренко прошел полный курс лечения, реабилитации, отгулял отпуск по ранению, положенный ему, и снова отправился на фронт.

С Иваном же судьба обошлась иначе. Осколки немецкой противопехотной мины сильно покалечили его ногу, раздробили кости, в клочья разорвали связки и мышцы. В какой-то момент врачи намеревались ампутировать ногу едва ли не по колено, но один из хирургов настоял на операции. В результате ногу он спас, отрезал только часть ступни. На войну капитан Старцев больше не попал.

К ноябрю 1941 года на фронт убыли более половины московских милиционеров. Пятнадцать стрелковых дивизий НКВД были сформированы из недавних оперативников, следователей, участковых, пожарных, которые тогда входили в состав этого наркомата. Мужчин, ушедших на фронт, часто заменяли женщины, однако это не всегда себя оправдывало. Ведь сотрудникам правоохранительных органов в тылу приходилось выполнять двойную работу. Они боролись с фашистскими диверсантами и искореняли бандитизм, поднявший голову.

Поэтому в скором времени на работу в милицию начали направлять офицеров, старшин и сержантов, комиссованных из армии. Так Иван Старцев и оказался в МУРе.

А повстречались друзья в столице совершенно случайно в июле сорок пятого. Дивизия, в составе которой Александр Васильков прошел через половину Европы и оказался на восточной окраине павшего Берлина, была расформирована. Там же, в маленьком местечке Фредерсдорф, личный состав погрузился в эшелоны и отправился в Советский Союз.

Александр вернулся в родную Москву, недельку отпустил себе на отдых, после чего наведался в геологическое управление, откуда в сорок первом призывался в армию и был отправлен на фронт. Но здесь его ждало разочарование. Большая часть сотрудников управления по-прежнему находилась в Семипалатинске, куда их эвакуировали в начале войны.

Ему пришлось искать другую работу. Через некоторое время Васильков был принят учеником на один из оборонных заводов.

Душа Александра не лежала к тому, что ему приходилось делать в слесарном цеху. Нет, к рабочим людям он всегда относился с глубоким уважением. Его отец из них вышел.

Дело было в другом. Васильков имел специальность геолога, до войны пару лет проработал в поле, на фронте довольно быстро переквалифицировался в военного разведчика. И то, и другое подразумевало некую свободу действий и перемещений, своего рода творчество. Получил задание, а дальше сам себе хозяин, выполняешь его так, как посчитаешь нужным.

В цеху же у слесарного верстака он задыхался от однообразия, недостатка воздуха и той же свободы. Строгие часы работы, чертежи, миллиметры, нормативы. Ни шагу влево, ни шагу вправо.

И вот как-то раз, перевыполнив за смену норму по изготовлению нехитрых деталей, уставший Александр по дороге домой завернул в павильон «Пиво-воды», взял пару кружек, нашел местечко у стойки. Вокруг полно мужиков разного возраста, дым коромыслом, гомон, мат-перемат. Он выпил кружку, загрустил, вспомнил родную разведку. И вдруг в этом несмолкающем шуме кто-то окликнул по имени.

Поначалу Васильков не поверил своим глазам. Словно Бог его услышал и даровал встречу с лучшим фронтовым дружком. Опираясь на трость, к нему спешил Ванька Старцев. Они крепко обнялись, позабыли о пиве, вышли на улицу, где было потише и посвежее, отыскали пустую лавку, присели, разговорились.

В ходе долгого общения выяснилось, что Старцев уже третий год работает в уголовном розыске.

– Ну а ты на заводе, значит, трудишься? – спросил он товарища.

– Пока тружусь учеником, в сентябре сдаю на разряд.

– Ну и как? Нравится?

– Да где там! – Александр махнул рукой. – Вроде современный завод, нужная для страны продукция. Однако тоска там смертная. Я скоро с ума сойду от однообразия. Очень уж разнится моя нынешняя работа с нашей службой в разведке. Не хватает мне ее, Ваня. Вспоминаю чуть не каждую минуту.

Иван пристально посмотрел на друга, достал папиросу, шумно дунул в бумажный мундштук и спросил:

– А если бы я похлопотал за тебя перед начальством, ты пошел бы к нам в уголовный розыск?

Поначалу Васильков обомлел.

Он много слышал о Московском уголовном розыске, но никогда не думал, что ему предложат попробовать свои силы в этой уважаемой организации, потому и спросил:

– Ты серьезно? – спросил он.

– Саня, если бы сейчас на твоем месте сидел кто-то другой, то я бы сто раз подумал. Но тебя-то я знаю как облупленного и поручиться могу как за себя самого. Поэтому и предлагаю.

– Возьмут ли?

– Ну так меня же взяли.

Он согласился, почти не раздумывая.

Иван отправился к комиссару Урусову, рассказал о своем боевом товарище. После окончания Великой Отечественной войны с кадрами в МУРе стало полегче, и все же хороших спецов не хватало. Урусов запросил у военного комиссара личное дело майора Василькова, почитал его, изучил. Затем он пригласил бывшего разведчика для личной беседы и тут же, прямо в кабинете предложил ему написать заявление о приеме на службу в уголовный розыск.

Так и началась совместная работа Ивана и Александра в МУРе.

Васильков и Ким подключили к поискам военный комиссариат Московской области и смогли довольно быстро определить место жительства Курочкина. Демобилизовавшись, бывший сержант вернулся к семье в Рязань, где и встал на воинский учет. Оперативники живо затребовали у завгара служебную «эмку» с водителем, плюхнулись в нее и помчались в южном направлении.

Во второй половине дня Александр с Константином отыскали на восточной окраине Рязани нужную улицу и деревянный домишко, на углу которого висела ржавая металлическая табличка с номером 22. Васильков постучал. Во дворе залаяла собака, хлопнула дверь, послышались неуверенные шаркающие шаги.

Почерневшую от времени калитку открыл сам Курочкин и от удивления аж матюкнулся. Он несказанно обрадовался неожиданному визиту армейского командира, обнял его и слегка прослезился. День был будний, но на дворе топилась банька. От сержанта пахло водкой.

– А я вот баньку раскочегарил, отмыться вознамерился. Уголек сегодня пришлось разгружать. Да и отдохнуть заодно требуется. Устаю на этой проклятой станции, спасу нет, – признался он, выковыривая обрубком указательного пальца из пачки дешевую папиросу.

Курочкин и вправду выглядел неважнецки. Худой, изможденный, с потемневшей от загара кожей, постоянно подкашливающий в кулак. Да еще и разводы на шее и руках от угольной пыли.

– Где ж ты работаешь, что так устаешь? – спросил Васильков.

– Грузчиком на станции Дягилево. В основном вагоны разгружаем с немецкой контрибуцией. Станки, оборудование, сырье. Иногда уголек подвозят. Вот и прихожу домой, еле живой.

Он пригласил всех троих гостей в дом, представил супруге и двум дочкам-подросткам. Так за разговорами они и уселись за стол.

– У нас тут намедни на станции энкавэдэшники отчудили, – весело рассказывал Курочкин. – Пленные немцы работали на ликеро-водочном, что по улице Павлова. А конвой так наугощался в разливочном цеху, что попадал и оружие растерял.

– Да ты что?! – подивился майор. – Неужто такое возможно?

– Возможно, Александр Иванович. Это же не наша разведка, где дисциплина и сознательность! Так самое смешное знаете в чем? Ни один немец не сбежал! Скажу больше. Отработав положенную норму времени, фрицы собрали оружие, подхватили под руки своих конвойных, прошли через весь город и аккуратно доставили их в лагерь. О как! – Курочкин замолчал и достал из шкафчика бутылку водки.

Его супруга Анастасия, улыбчивая женщина с румяными щеками, хлопотала вокруг гостей, выставляла на стол нехитрую закуску: вареный картофель, свежие огурцы, зеленый и репчатый лук, хлеб. С прошлого вечера в квашне выстаивалось тесто, из которого хозяйка намеревалась испечь хлеб. А посреди избы отбрасывала красные всполохи русская печь.

Глядя на все это, Васильков вдруг покраснел и проклял свою недогадливость.

«Чего же я, дурак набитый, продуктами не разжился, прежде чем ехать к боевому товарищу? Надо же было хотя бы консервов раздобыть в коммерческой бакалее!»

Выпив по глотку и скромно закусив, сыщики попросились перекурить на крыльце. Курочкин с радостью составил им компанию. Здесь-то Александр и рассказал ему, для чего они приехали из столицы. Он связал смерть Точилина в провальной операции разведгруппы под Рыльском, грабежи в Москве и свежее убийство подполковника Климентьева в Гончарном переулке, не забыл и об отрезанных пальцах.

Выслушав своего фронтового командира, потрясенный Курочкин тут же предложил ему любую помощь в раскрытии злодейских преступлений.

– Это ж меня, как ни крути, тоже напрямую касается, – возмущенно проговорил он и показал обрубок указательного пальца.

Васильков приобнял его за плечи и сказал.

– Нам нужна информация о Точилине. Припомни все, что он тебе рассказывал о своей работе в Подольском угрозыске. Если в твоих воспоминаниях окажется что-то важное для следствия, то это станет неоценимой помощью с твоей стороны.

Они затушили окурки и вернулись к столу. Курочкин глотнул водки, закусил свежим огурцом, помолчал, глядя в окно, и начал вспоминать.

Рассказ его вышел долгим. Васильков и не заметил, как минутная стрелка дважды обернулась по циферблату. Прощались они, когда небо утратило светлые краски, а вдоль пыльных рязанских улиц зажигались редкие фонари.

– Нет, дружище, ночевать не останемся, – сказал Васильков и обнял однополчанина. – Вот разберемся с обнаглевшими бандитами и обязательно наведаемся к вам в гости вместе с Иваном.

– Обещаешь, Александр Иванович? – Курочкин вытер слезу.

– Обещаю, сержант. Кстати. Я-то теперь знаю, где ты живешь. А ты давай-ка, запиши мой адрес на всякий случай. – Бывший ротный достал блокнот с карандашом и двумя строчками обозначил свои московские координаты. – Случится оказия, обязательно заезжайте всем семейством. Я вас со своей супругой Валентиной познакомлю.

Через минуту сыщики тряслись по неровным дорогам, держа курс на северный пригород.

Проехав Коломну, водитель «эмки», пожилой старшина, немного сбавил скорость, обернулся и негромко сказал:

– Уснул ваш паренек-то.

– Сморило его. – Васильков улыбнулся. – Закружились мы в последние дни, совсем нет времени для нормального отдыха.

И по возрасту, и по опыту работы Костя Ким был самым молодым сотрудником в группе. Несмотря на восточную внешность, он родился и вырос в Москве. Едва началась война, как парень вместе с одноклассниками отправился в районный военкомат с твердым намерением записаться добровольцем в Красную армию и получил отказ. Ведь на тот момент ему не исполнилось и шестнадцати. Тогда он добился зачисления в отряд по тушению пожаров, вспыхивавших в столице после каждой ночной бомбардировки. Так и боролся с фашистскими зажигалками на крышах многоэтажных домов, пока не закончил в сорок третьем году среднюю школу.

Прихватив аттестат, в котором не было ни единой тройки, он в радостном возбуждении опять наведался к военному комиссару, но, как и двумя годами раньше, получил отказ. К тому времени положение на фронтах выровнялось, и семнадцатилетних уже не призывали.

Костя был ужасно расстроен. От отчаяния в его голову лезли самые нелепые мысли, вплоть до самовольной отправки на передовую.

Уберег парня случай. Тут же, на выходе из военкомата Ким едва не сшиб с ног статного мужчину в офицерской шинели без погон и извинился. После этого они разговорились. Мужчина выглядел строгим, но располагал к себе какой-то отеческой добротой, мягкостью. Он поинтересовался причиной плохого настроения молодого человека.

Костя честно признался:

– Мои кроме мамы все на фронте. Отец, два старших брата. Я хочу вместе с ними Родину защищать! Два года порог этот вот обиваю, а военком ни в какую! То приказывает окончить школу, а когда я приношу аттестат, заявляет, мол, приходи после совершеннолетия!

Настойчивость и искренность юного Константина мужчине понравились.

Он заглянул в его аттестат зрелости, справился о здоровье и сказал:

– Мне поручено сформировать экспериментальный курс из дисциплинированных, здоровых и образованных молодых людей для обучения в Центральной школе милиции НКВД СССР. Их будущая служба – конечно, не фронт. Но задачи, с которыми столкнутся выпускники, тоже не сахар. А самых толковых ребят направят работать в уголовный розыск. Ну как, убедил?..

Ким попросил на раздумье сутки. Он посоветовался с мамой и на следующий день принес Аркадию Дробышеву – так звали мужчину в офицерской шинели – рапорт о зачислении на экспериментальный курс. Ровно через год Константин блестяще окончил школу милиции. В числе самых достойных выпускников ему было предложено проходить дальнейшую службу в рядах сотрудников Московского уголовного розыска.

«Эмка» подпрыгнула на дорожной кочке.

Васильков очнулся от раздумий, поглядел вперед, заметил широкую россыпь желтых огней.

– Москва? – спросил он.

– Нет, Александр Иванович, Бронницы, – пояснил шофер. – От них еще верст сорок, тогда уж и Москву увидим.

Старцев ждал возвращения Василькова и Кима из Рязани.

– Ну вот, наконец-то! – воскликнул он, завидев в дверях подчиненных. – Не зря хоть съездили?

Те устало бухнулись на стулья. Константин вынул из офицерской планшетки и передал Александру блокнот, в котором тщательно фиксировал все показания Курочкина.

– Не зря, Ваня, не зря, – ответил Васильков и вымученно улыбнулся. – И Курочкина нашли – кстати, привет тебе от него огромный – и сведениями разжились.

– Жив-здоров, значит, наш сержант?

– Работа сильно выматывает, а в остальном порядок. Жена хорошая, две дочки подрастают, домик с участком.

– Рад за него. Ну, рассказывай о деле! Или, может, чайку с дороги?

– Нет, чай потом. Слушай. Я же тебе, по-моему, говорил, что Точилин до войны работал в угрозыске?

– Да, помню такую информацию.

– Так вот, незадолго до гибели Точилин поведал Курочкину о том, как охотился в Подольске на одного лютого бандита по кличке Хирург.

– Постой-постой! В Подольске, говоришь? – Старцев насторожился.

– Да. Ты ведь Подольское артиллерийское училище заканчивал, верно?

– Верно, только о Хирурге никогда не слыхивал. Я тогда все больше артиллерийскими орудиями интересовался, а не бандитами. Кто же это такой? Не припомню. В наших делах не проходил.

– Прозвище этот бандит получил за традицию отрезать всем врагам и тем, кто ему не нравился, по две фаланги правого указательного пальца.

– Ага, это, значит, чтобы те никогда не смогли нормально пользоваться огнестрелом.

– Видимо, так. Ну и в назидание. На будущее, так сказать. Он отрезал пальцы конкурентам, несговорчивым артельщикам, у которых вымогал деньги, и даже сотрудникам правоохранительных органов. Попал под раздачу и Точилин. Был ранен в перестрелке с бандитами, а когда очнулся, указательного пальца на правой руке не было. А поймать этого Хирурга Точилин так и не смог. Незадолго до войны тот внезапно исчез из Подольска.

– Да, отпетый был негодяй, – сказал Старцев, вытряс из пачки папиросу и традиционно постучал гильзой по спичечному коробку. – Вроде все складно, Саша, только связи не вижу. Допустим, этот чертов Хирург когда-то и вправду отхватил Климентьеву фаланги на пальце. Только нам что с этого? Нам нужен тот, кто полосонул его ножом по горлу. А Хирург что? Может, его и в живых давно нет.

Васильков немного растерялся.

– Я полагал, связь имеется, – сказал он. – Допустим, на первый раз Хирург отсекал недоброжелателю или строптивцу полпальца. Это служило предупреждением. А если этот человек попадал в поле зрения бандита второй раз, то Хирург с ним жестоко расправлялся, перерезал ему горло.

– Ну, это ты загнул. Сдается мне, что слишком уж масштабно ты мыслишь, Саша. – Иван покачал головой и начал загибать пальцы. – Во-первых, из этой версии следует, что Хирург каким-то образом попал к немцам и довольно быстро дослужился до фельдфебеля. Во-вторых, звезды на небе должны были сойтись так, чтобы Точилин в лесах под Рыльском вторично повстречался нос к носу с этой сволочью, уже переодевшейся в фашистский мундир. И наконец, в-третьих, это была бы преотличная версия, если бы за Хирургом числилось хотя бы одно подобное убийство. В архивных документах МУРа за последние три-четыре года ты такого точно не сыщешь. Вот ежели поворошить область, то… – Иван подхватил тросточку и, попыхивая папироской, в задумчивости прогулялся по кабинету, потом вернулся к подоконнику, затушил окурок в пепельнице и сказал: – К тому же из твоей версии следует, что после службы у фашистов Хирург каким-то образом тайно вернулся в родные края, снова организовал банду и опять наткнулся на старого знакомца, то есть Климентьева. Очень запутанная, сложная схема. Не находишь?

– Но ты же сам говорил, что мы обязаны проверять каждый факт, пока не получим отрицательный ответ, – возразил Александр. – Это во-первых. А во-вторых, других версий у нас все равно нет.

Старцев вздохнул и проговорил:

– Верно, других пока нет. Хорошо, с большой натяжкой, но, пожалуй, соглашусь с тем, что Климентьева действительно мог убить Хирург. Допускаю, что несколько лет назад они встречались, и бандит сделал свое фирменное предупреждение, отсек ему половину указательного пальца. Два дня назад он с дружками решил разжиться деньжатами, часами, портсигаром или еще чем. Остановил в переулке одинокого мужчину, а им оказался старый знакомый – Климентьев. К тому же этот здоровяк стал сопротивляться, чем сильно огорчил Хирурга. Может такое быть?

– Конечно! – ответил Васильков. – Я примерно так и рассуждал.

Старцев зевнул, помассировал переносицу.

– Ладно, братцы, давайте на сегодня закругляться. Надо бы отдохнуть, выспаться, а то голова уже не соображает. А завтра с утра пойду на доклад к Урусову, познакомлю его с твоей версией. Ну а ты бери Костю, и дуйте в архив областного управления. Поройтесь там хорошенько в поисках хоть каких-то следов банды Хирурга.

Глава 5

Москвичи постепенно привыкали к спокойной мирной жизни без завывающих сирен и воздушных налетов, огромных очередей за продуктами, распределяющимся по карточкам, леденящего страха при виде почтальона, вошедшего в подъезд. Приходил в себя и прихорашивался сам город. С востока страны в Москву возвращались беженцы, открывались детские сады, школы, ремесленные училища, возводились новые дома и восстанавливались старые, строились мосты и дороги. Приводились в порядок трамвайные линии, на маршруты выходили автобусы и троллейбусы, блестящие свежей краской. Началось строительство четвертой очереди метрополитена.

Страна одолела в тяжелейшей войне фашизм и находилась на подъеме. Никто не должен был омрачить радость советских людей от победы, помешать строительству новой жизни. В первую очередь это касалось преступности, разгулявшейся в годы войны.

– Как успехи, Иван Харитонович? – спросил комиссар милиции.

– Работаем, Александр Михайлович, – ответил Старцев. – Родилась в муках одна версия. Пришел поделиться и посоветоваться.

– Присаживайся. Чаю хочешь?

– Нет, спасибо, только что позавтракал.

Урусов на всякий случай пододвинул пепельницу, глянул на часы и напомнил:

– Дело у тебя крайней важности. Убийство Климентьева взято на особый контроль самим народным комиссаром. Вчера я имел с ним беседу по другому поводу, но об этом деле он помнит, интересовался его ходом. Поэтому ты правильно сделал, что пришел и держишь меня в курсе. Рассказывай.

Иван за несколько минут рассказал о последних действиях группы и изложил версию Василькова, в которой фигурировал бандит по кличке Хирург.

– Сдается мне, Иван Харитонович, что ты не очень-то веришь в успех разработки этой версии, – сказал комиссар и пристально поглядел на подчиненного.

Тот вздохнул и признался:

– Есть немного, Александр Михайлович. Уж больно хлипкая версия. Без серьезного обоснования. Мы проверили сотни московских уголовных дел, проконсультировались с ветераном угрозыска Петром Николаевичем Платовым. И никаких аналогий. Платов вроде бы припомнил пару похожих убийств в конце тридцатых, но они произошли в пьяных драках. В общем, обычная бытовая поножовщина. Сегодня четверо сотрудников группы отправлены в областное управление для изучения архивов. Может, там повезет.

– Вот это правильное решение. В Москве гастролирует много залетных преступников, в том числе из области. Теперь по поводу аналогий. К сожалению, не обо всех убийствах нам становится известно. Третьего дня на окраине столицы в овражке найдены два прикопанных скелета в истлевшей одежде. Ни документов, ни вещей. Кто, когда, за что – теперь уж не допытаться. Меж тем эти два человека по сей день числятся живыми либо пропавшими без вести. Вникаешь?

– Считаете, версию нужно разрабатывать? – спросил Старцев.

– Обязательно. Кстати, вот еще что. Когда ты излагал версию майора Василькова, я вспомнил об одном человеке. – Урусов поднялся, подошел к боковому шкафу, покопался в среднем ящике, вернулся к большому письменному столу, положил перед подчиненным раскрытый старый блокнот. – Запиши. Николай Николаевич Дубинин. Вот номер его служебного телефона.

Иван вынул из кармана блокнот, карандаш, записал и поинтересовался:

– А кто это, Александр Михайлович?

– Директор Московского городского торга универсальных магазинов.

– Бывший Мосторг?

– Точно. Переименован до войны.

– Он способен помочь в нашем расследовании?

– Сейчас объясню. Года полтора назад на одном ведомственном складе торга случилась крупная кража. Мы несколько раз встречались с Дубининым, беседовали. У него тоже отсутствуют две фаланги на правом указательном пальце. Я обратил на это внимание еще при знакомстве. Но самое удивительное в том, что до перевода в Москву Николай Николаевич руководил центральным универсальным магазином города Подольска. Соображаешь?

– Ого! – не удержался Старцев.

– Вот такое удивительное совпадение, Иван Харитонович. А ты говоришь, хлипкая версия. Нет уж. Надо копать без остановки.

– А этот Дубинин что собой представляет?

– Нормальный мужик, прямой, принципиальный, честный, отличный хозяйственник и руководитель. Его потому в Москву и выдернули, что он в подольской торговле полный порядок навел. Так что можешь с ним на равных, как коммунист с коммунистом.

– Понял. Разрешите идти?

– Действуй. Держи меня в курсе.

Старцев спустился на свой этаж, вернулся в кабинет.

Васильков, Ким, Бойко и Баранец с раннего утра копались в архиве областного управления. В кабинете ожидали возвращения начальства Егоров и Горшеня.

Иван Харитонович прислонил к стенке трость и довел до подчиненных только что полученную информацию.

Когда он упомянул Дубинина, Егоров встрепенулся и спросил:

– Поедешь к Николаю Николаевичу?

– А ты разве его знаешь?

– Немного. Я же участвовал в расследовании той кражи со склада торга.

– Это хорошо. Не хотел бы ты встретиться с ним еще разок?

– Можно.

– Тогда поехали. Заодно расскажешь о нем по дороге. Игнат, остаешься на телефоне.

На фоне Старцева Вася Егоров выглядел могучим красавцем. Высокий, крепкий, темноволосый, с правильными чертами лица, к тому же спокойный, уверенный в себе, умный и немногословный. Такие мужчины всегда срывают главный приз в общении с представительницами слабого пола. Благодаря внешности, уму и шарму осечек у них не бывает.

Не считая юного Кима, Егоров был единственным в группе кадровым сыскарем. Он прошел все ступени, от простого участкового инспектора до матерого сотрудника оперативно-разыскной группы.

Родился Василий в 1915 году в большой крестьянской семье, в небольшом бедном селе под Питером. В пятнадцать лет он с отличием окончил восьмилетку и по ходатайству комсомольской организации был зачислен в Ленинградскую школу среднего начальствующего состава рабоче-крестьянской милиции.

Егоров, тянущийся к знаниям и ко всему новому, и здесь учился на отлично. Он обладал прекрасной памятью и смекалкой, схватывал изучаемые предметы на лету. Парень не испытывал проблем и с дисциплиной, так как воспитывался родителями в строгости.

После успешной сдачи выпускных экзаменов младший лейтенант Егоров отправился по назначению в один из районов Ленинградской области. Он заменил там участкового инспектора, убитого местными бандитами. К сожалению, в начале тридцатых годов на территории огромной страны оставалось еще немало опасных мест, где без оружия лучше было не появляться.

Молодому Василию предстояло потягаться с бандой, на протяжении многих лет занимавшейся угоном скота, поджогами, грабежами и убийствами крестьян, возвращавшихся с ленинградских базаров. Рискуя жизнью, он в одиночку выследил подельницу бандитов, которая продавала награбленное мясо на рынке. Через нее оперативники вышли на основных исполнителей, и вскоре все члены банды предстали перед судом.

За существенную помощь в ликвидации опасных преступников младший лейтенант Егоров был награжден серебряным портсигаром и переведен в Ленинградский уголовный розыск.

На новом месте службы Василию тоже скучать не пришлось. Как раз в тот год на южных городских окраинах объявился серийный убийца. Хитрый, расчетливый, жестокий. Он выслеживал жертву, чаще всего – хрупкую женщину, выжидал удобный момент и убивал ее несколькими ударами молотка по голове. Все ценное этот мерзавец забирал, а тело, если была такая возможность, прятал в зарослях или прикапывал. Таким способом за полгода преступник лишил жизни более пятнадцати человек. А у правоохранительных органов за тот же срок не появилось ни единого свидетеля, ни одного словесного описания убийцы.

Среди населения южной окраины Ленинграда начиналась тихая паника. Многие после девяти вечера предпочитали не выходить из дома, другие передвигались по улицам только группами. Милиция сбилась с ног в поисках опасного преступника.

Лейтенанту Егорову в составе оперативной группы как-то довелось изучать место последнего убийства. Труп жертвы был уже осмотрен, сфотографирован и увезен. А само местечко в неглубоком овражке узкой лесополосы интереса у Василия не вызывало. Трава, примятая и перепачканная кровью, дешевая туфелька на низком каблуке, дерматиновая сумочка с платком, расческой, зеркальцем и парой шпилек. Все ценное, что могло быть при убитой женщине, исчезло.

Пока более опытные товарищи ползали по траве, Егоров в задумчивости стоял на краю крохотной поляны, воссоздавая в уме картину того, что здесь произошло.

«Убийца острожен и долго здесь не задержался. За пределами зарослей перед убийством тоже все происходило молниеносно. На тропинке, что тянется вдоль автомобильной дороги, он ударил жертву молотком и сразу затащил в кусты. Затем ударил еще несколько раз, по-быстрому обчистил сумку, карманы и был таков.

Но ведь он наверняка поджидал эту несчастную женщину где-то неподалеку, – рассуждал Василий. – Что толку ходить по многолюдным улицам в поисках жертвы? Он же не знал, куда она направится. Свернет в пустой проулок, пройдет мимо лесопарковой полосы или останется на оживленных улицах, где полно свидетелей, милицейских патрулей, молодых сильных мужчин, способных дать отпор и скрутить по рукам и ногам.

Он наверняка действовал по-другому, загодя подбирал удобное местечко для нападения, чтоб поменьше домов и побольше растительности, затем курсировал неподалеку, поджидал подходящую дамочку. Но ведь при этом он, скорее всего, кому-то мозолил глаза. – Егоров мысленно оценил прилегающий район. – Наткнувшись на это место, убийца наверняка остался доволен. Две дороги расходятся в стороны под острым углом. Между ними густые заросли с овражком. Что еще нужно? Стой себе на этой стрелке и поджидай».

И тут Егорова осенило. Он отпросился у старшего группы и вернулся к тому месту, где две дороги сливались в одну. Василий огляделся, представляя себя на месте преступника, и быстро сообразил, что если занять позицию под желтым двухэтажным бараком, то прекрасно увидишь всех прохожих, идущих в сторону стрелки.

Выбрал жертву, приметил, куда она пошла, и быстрым шагом двинулся по той же обочине. Улучил момент, когда поблизости нет ни прохожих, ни машин, достал из котомки молоток, нагнал и ударил.

За желтым бараком Егоров обнаружил неказистый ларек с надписью «Табак». Подойдя к нему, он представился пожилой продавщице и задал ей несколько вопросов. Женщина припомнила, что в день убийства видела мужчину в годах, поджидавшего кого-то у желтого барака.

Уже через час эта женщина сидела в управлении Ленинградского уголовного розыска и давала довольно подробные показания. С ее слов был составлен первый словесный портрет серийного убийцы. Через несколько дней с помощью этого портрета преступника задержали.

За инициативу и помощь в расследовании данного преступления Василий Егоров был повышен в звании. А перед самой войной его перебросили в столицу для усиления Московского уголовного розыска.

Все служебные легковушки и автобусы из гаража МУРа находились на выездах. Перед походом в столичный городской торг Старцев позвонил Дубинину, представился и договорился о встрече по чрезвычайно важному вопросу. Иван с Василием прихватили с собой блокноты, папиросы и отправились на встречу своим ходом. Погода стояла отличная, и пройтись пешком был не прочь даже хромающий Старцев.

– Ты же небось помнишь, как во время войны люди несли последние ценные вещи в комиссионные торговые точки, чтобы хоть как-то прокормиться? – пробасил Василий, попыхивая папиросой.

– Еще бы не помнить. – Иван горько усмехнулся. – До середины сорок третьего я воевал и нормально питался на фронте. Даже предположить не мог, что здесь такое творится. А как комиссовали, вернулся в тыл, увидел здешнюю голодную жизнь и охренел.

– Слушай дальше. Помимо комиссионок для приема ценных вещей работали еще специальные скупочные магазины. Ты их захватил?

Старцев кивнул и сказал:

– В Успенском переулке был такой.

– Точно, был, пока не прикрыли. Эти магазины принимали старую одежду, ветхое тряпье и отправляли все это в качестве сырья для швейной промышленности. Но, видишь ли, к середине войны на руках у населения все еще оставались живые деньги. – Василий недвусмысленно указал взглядом вверх и продолжил: – Чтобы изъять их у населения, кое-кто предложил создать систему магазинов Особторга.

– Об этих музеях я наслышан. Даже заходил в один из них.

– Стало быть, ты в курсе, что в них творилось. Между прочим, в сорок четвертом году в Москве открылось двадцать таких торговых точек и с полсотни ресторанов.

Иван неприязненно процедил:

– Но это ж чистое позорище. Там же откровенно грабили простой народ!

– Вот именно. Безболезненно в них отоваривались только избранные. Партийная номенклатура, чиновники, генералы, артисты. Шутка ли, за сто граммов сахара в этих магазинах просили пятьдесят пять рубликов! А работяга с авиамоторного завода за булку белого хлеба выкладывал половину месячного заработка.

До торга оставалось несколько кварталов, когда сыщикам пришлось притормозить. Регулировщик в белом кителе, стоявший на перекрестке, поднял жезл. По перпендикулярной улице двинулась длинная вереница черных лимузинов.

Старцев посмотрел на часы.

– Опаздываем? – спросил Егоров.

– Есть еще в запасе минут двадцать, – ответил Иван, тоже достал из пачки папироску, чиркнул спичкой, затянулся.

Разговор сыщиков касался самых краеугольных тем, так или иначе вплетавшихся в жизнь любого советского человека. Одной из них была социальная несправедливость, главный ингредиент всех народных волнений и революций.

«Почему одни проливают кровь на фронте или за грошовую зарплату по двенадцать часов кряду стоят у станков, а другие ведут в тылу сытую и вольготную жизнь?! – возмущались простые граждане. – Почему всякие дельцы и новоявленные начальники, не жалея глоток, кричат нам о воздержанности, а сами не имеют ни малейшего представления о том, что такое нужда?!»

Несправедливости вокруг хватало. Однако открыто говорить о ней решались далеко не все.

Последний лимузин прокатился по перекрестку и скрылся из виду. Полосатый жезл в руке регулировщика описал в воздухе дугу и застыл горизонтально, дозволяя пешеходам перейти широкую улицу. Старцев с Егоровым двинулись дальше.

Когда толпа вокруг рассосалась, муровцы продолжили прерванный разговор.

– Я хорошо помню реакцию рядовых граждан на эти магазины, – проговорил Иван. – Яркие, ломящиеся от товаров витрины, непомерные ценники, продавцы и завмаги, весьма довольные такой жизнью. Работяги ходили в такие заведения как на экскурсии. Конечно же, все это вызывало у них не просто недовольство, а самую настоящую ярость.

Василий согласно кивнул и сказал:

– Все правильно. Во-первых, магазины Особторга демонстрировали расслоение социалистического общества. Во-вторых, они не оправдывали и не окупали себя. В-третьих, когда их директора получили право делать уценку залежавшихся товаров, к ним повалили спекулянты, зарабатывающие на разнице цен. Помню, мы накрыли одного голубчика. Так у него дома нашли больше сотни кусков мыла, четыреста восемьдесят метров мануфактуры и горы других товаров. Гаденыш! Десятку получил с конфискацией. В общем, скажу я тебе, нарыв дозревал, и прорвал его именно Дубинин.

– Дубинин? Как же он это сделал?

– Выступил с критикой на конференции в Моссовете в присутствии члена ЦК ВКП(б) Щербакова.

– Щербаков-то был нормальным мужиком, – сказал Иван. – Стало быть, и Дубинин такой же, раз не побоялся открыто выступить против магазинов Особторга.

– Я тебе объясняю, он – кремень! Все прекрасно знали о тех недостатках, только вслух говорить не решались. А он вышел на трибуну и рубанул так, что весь президиум на стульях заерзал.

– Вот мы, кажись, и пришли, – сказал Старцев и остановился у парадного подъезда большого серого здания.

Справа от каменной лестницы висела красная табличка: «Московский государственный торг универсальных магазинов».

Николай Николаевич встретил гостей из уголовного розыска в дверях кабинета, предложил им присесть, сам устроился напротив, внимательно выслушал их и внезапно преобразился.

– У меня, товарищи, гипертония, мигрень, тахикардия, камни в почках и аллергия на кошек. Сдается мне, что от этих болячек я помру намного раньше, чем снова повстречаюсь с тем бандитом, – пошутил он, однако тут же сделался серьезным и перешел к делу, важность которого прекрасно понимал. – Да, в Подольске случилась со мной одна неприятность. Вернее сказать, всякие проблемы по работе там возникали часто, почти каждый день. Но я собрал отличный коллектив единомышленников, и работали мы здорово. Ладно, я готов ответить на все ваши вопросы, товарищи.

– Николай Николаевич, не могли бы вы вкратце описать суть того конфликта, из-за которого вам пришлось пострадать? – Старцев многозначительно кивнул посмотрел на покалеченный палец.

Дубинин приподнял над столом уцелевшую фалангу, и заряд бодрости на его лице окончательно угас. Сыщики поняли, что воспоминания о давнем событии удовольствия ему не доставляют.

– В тридцать восьмом это было. Осенью, – начал директор торга. – Как-то в приемные часы зашел ко мне в кабинет молодой человек в клетчатой кепочке. Приятной наружности, точно артист из кинематографа. Девушкам такие очень нравятся. Годков тридцать или около того. Но показался он мне немного странноватым, будто весь на шарнирах.

– Простите, как это? – спросил Иван.

– Как бы вам это объяснить? Чересчур подвижный, что ли. Постучал, бесшумно просочился за порог, встал у двери. Весь вроде как подергивается. Меленько так переступает ботиночками на месте, будто чечетку намерен отбить. Руки места не знают, то в карманы ныряют, то мнут лацканы пиджачка. А лицо напротив, прямо каменное, ни одной эмоции. Когда я поинтересовался целью его визита, он легонько оттопырил полу пиджака и показал мне рукоятку финского ножа, торчащую из-за пояса. Думаю, для того, чтоб я шума не поднимал. Потом уже выложил, зачем пожаловал.

– Что же ему от вас понадобилось?

– То, что нужно любым антисоциальным элементам – легкие деньги.

– Это понятно. – Старцев поднял взгляд от блокнота. – Меня интересует механизм, способ. Ведь выручка универсального магазина не хранилась у вас в кабинете.

– Нет, конечно. Бандит хорошо об этом знал. Неприятным скрипучим голосом он продиктовал мой адрес, назвал номер школы и классы, в которых учились мои сыновья, не обошел стороной и фабрику, где трудилась моя супруга. Он знал о моей семье абсолютно все и произносил фразы таким зловещим тоном, что я ни на секунду не усомнился в том, что этот мерзавец способен на все!

Карандаш Старцева замер над листком блокнота. Егоров тоже впервые услышал подробности давнего дела и невольно покачал головой.

– Как же вы поступили, Николай Николаевич?

– Не знаю, к счастью или сожалению, но я не имел опыта борьбы с бандитствующими элементами, поэтому последовал первой пришедшей в голову идее, согласился на его условия. Когда он испарился, сразу позвонил знакомому сотруднику уголовного розыска.

– Бандит предупредил, чтобы вы не сообщали о нем и о вашем разговоре в органы? – поинтересовался Иван.

– Конечно. Он еще раз показал мне рукоятку финки и прошипел: «Не вздумай проболтаться, иначе хуже будет». Но разве я мог взять из кассы государственные деньги и отдать их преступнику?!

Сыщики общались с директором торга всего несколько минут, но уже поняли, что этот человек не способен ни присвоить чужого, ни воспользоваться служебным положением в личных целях.

Дубинин был среднего роста, худощав и щупл. К своим сорока пяти годам он почти лишился волос, лишь по бокам и на затылке оставалась редкая седая растительность. Интеллигентное лицо, умный, выразительный взгляд. На носу поблескивало пенсне, справа над верхней губой темнела родинка средних размеров.

Как ни странно, но одет Николай Николаевич был в довольно простой черный костюм, наподобие тех, что висели в свободной продаже. Не твидовый, не из английской шерсти, а обычный, тонкосуконный. Под пиджаком простенькая светлая сорочка и темный в серую крапинку галстук из ближайшей московской галантереи.

При общении с ним сразу становились очевидными его открытость, искренность, честность, даже какая-то детская наивность, обмануть которую способен лишь низкий человек.

Старцев кашлянул в кулак и спросил:

– И как же развивались события дальше?

– Я попросил помощи у знакомца из угрозыска, и он тут же примчался. Я все ему рассказал, подробно описал внешность бандита.

– А он?

– Он живо заинтересовался этим делом, так как узнал по моему описанию очень опасного преступника. Кажется, его кличка была… – Дубинин задумался.

Старцев с Егоровым ждали, не спешили подсказывать.

– Хирург! – объявил Дубинин. – Точно, Хирург!

Иван кивнул, полистал свой блокнот, нашел какую-то запись, прочитал ее и осторожно поинтересовался:

– А знакомец из угро случайно не ваш тезка?

– Да, его звали Николай. – Директор заметно удивился такой информированности сыщиков. – Николай Точилин. Неужели вы знакомы?

Старцев, в свою очередь, тоже изумился совпадению и пробормотал:

– Нет. Я воевал с ним в одной разведроте, но в разное время. Знаю, что Точилин погиб в июле сорок третьего года в окрестностях города Рыльска. Похоронен там же.

Дубинин сник, плечи его опустились.

– Жаль, – прошептал он. – Хороший был парень. Умный и очень смелый.

Егоров решил возвратить разговор в нужное русло и произнес:

– Николай Николаевич, расскажите, что произошло после вашей встречи с Точилиным.

– Хирург приказал мне принести на следующий день всю дневную выручку универсального магазина в условленное место, в бакалею, которая строилась тогда в Красных рядах.

– Что за бакалея?

– Новый двухэтажный кирпичный дом, облепленный деревянными лесами, без стекол в окнах и дверей. Рабочие возвели стены, перекрытия, крышу, но еще не приступили к отделке, и здание пустовало. В час, назначенный Хирургом, я должен был войти внутрь и бросить под лестницу в кучу мусора газетный сверток с деньгами.

– Так-так! – В глазах Старцева заблестел неподдельный интерес. – И что же?..

Директор торга снял пенсне, помассировал пальцами переносицу, тяжело вздохнул и продолжил рассказ.

В управление на Петровку сыщики возвращались молча. Оба переваривали невеселую историю и обдумывали план дальнейших действий.

Рассказ Дубинина заинтересовал и в то же время насторожил их. Из него вытекало, что Московский уголовный розыск столкнулся с очень сильным и серьезным противником. Бандит по кличке Хирург был умен, изобретателен, осторожен, дерзок и невероятно жесток.

Николай Точилин тоже был не из простачков, однако переиграть Хирурга в далеком тридцать восьмом году ему не удалось. За шесть часов до времени, установленного бандитом, он разместил вокруг недостроенной бакалеи в Красных рядах десяток своих сотрудников. Кто-то из них переоделся в гражданское платье и изображал случайных прохожих, дворников, грузчиков, торговцев. Благо Красные ряды в дневное время походили на многолюдный базар. Остальные прятались в соседних домах и осторожно наблюдали оттуда за тем, что происходило у бакалеи.

Точно в назначенный срок в Красных рядах появился Дубинин. На голове затрапезная кепка, в руках небольшой сверток. Он огляделся по сторонам, поднырнул под деревянные леса и исчез внутри недостроенного здания.

Николай Николаевич покинул стройку через полминуты. Он небрежно отряхнул полу пиджачка, быстрым шагом дошел до конца Красных рядов, повернул вправо и заторопился к центральному универсальному магазину.

Точилин, наблюдавший за ним, понял, что сверток, как и предполагалось, находится под лестницей, в куче строительного мусора. Теперь требовалось дождаться, когда в бакалею пожалует Хирург или кто-то из его шестерок.

Прошла минута, вторая, третья. Милиционеры следили за бакалеей, внимательными взглядами провожали каждого подозрительного типа, шедшего вдоль ничем не огороженных строительных лесов.

Вот мимо протопал столяр в фуражке и холщовом фартуке. В одной руке деревянный ящик с инструментами, в другой – плоская тара для стекла.

Вот напротив темнеющего дверного проема задержались три пятнадцатилетних шкета. Один считал мелочь на ладони, второй подкидывал и ловил спичечный коробок, третий отыскал под лесами окурок. Пацаны обсудили что-то и отправились дальше.

Следующий персонаж заинтересовал сотрудника угрозыска. Мужчина лет тридцати в косоворотке шел пружинящей походкой вдоль Красных рядов и несколько раз беспокойно оглянулся назад. Точилин уж было приготовился подать команду к захвату, как тот прошагал мимо бакалеи.

Напряжение нарастало с каждой минутой, однако к входу в недостроенный краснокирпичный дом никто не приближался. Наконец терпение Точилина лопнуло. Он вместе с тремя подчиненными рванул к стройке, пересекая улицу, приказал, чтоб один сотрудник остался у входа, с двумя другими ринулся внутрь.

В первом помещении никого не было. Деревянная лестница с двумя пролетами находилась дальше. Там послышались шорох и торопливые шаги.

Точилин кинулся туда первым, но из-под лестницы грянули выстрелы. Две пули по счастливой случайности угодили в кирпичную кладку. Третья ударила в грудь. Точилин споткнулся и потерял сознание.

Очнулся он в Первом Московском коммунистическом военном госпитале. Весь в бинтах, слабый, с подсевшим зрением, ни черта не помнящий. Сослуживцы навестили его и рассказали, что же произошло в бакалее.

Там приключилось следующее. Новое здание имело общую стену с соседним домом, в котором размещались пекарня, хлебный магазин и кондитерская. В этой стене был устроен потайной лаз. Хирург с подручным вошли с улицы в пекарню и незаметно пробрались в бакалею за свертком. В нем никаких денег, конечно же, не было. Бандиты убедились в этом, собирались смыться тем же способом, да чуть-чуть не успели. В бакалею ворвались сотрудники милиции.

Однако Хирург и здесь не сплоховал. Он ранил Точилина в грудь, другого милиционера и вовсе подстрелил насмерть. Третьего, задержавшегося у входа, уложил корешок главаря.

Точилин получил свою пулю, упал, пробил голову о кирпичную стену, схлопотал сотрясение мозга. Более всего он не понимал, зачем бандиты отсекли ему две фаланги указательного пальца на правой руке. Наверное, в назидание, чтоб впредь по ним не палил. Пока другие сотрудники милиции бежали на помощь товарищам, Хирург испарился, словно никогда в бакалее и не бывал.

Пулю из груди Точилина доктора извлекли, пробитую голову зашили, обрубок пальца зажил сам собой. Молодой сыскарь заимел на Хирурга большой зуб и поклялся его изловить. Но сделать это было не так-то просто. Банда Хирурга становилась все наглее, ее аппетиты росли с каждым месяцем, а территория грабежей и вымогательств расширялась.

В 1939 году это преступное сообщество творило свои злодеяния не только в Подольске, выезжало на гастроли по другим городам. Их безобразные фортели милиция фиксировала в Вязьме, Можайске, Калуге, Серпухове, Туле, Коломне.

Боле того, спустя некоторое время бандиты отомстили и Дубинину.

– Я потом еще несколько раз встречался с Точилиным. Он почему-то очень хорошо относился ко мне, к моей семье, посчитал своим долгом уберечь нас от беды, но, к сожалению, не сумел. – Николай Николаевич взглянул на свой искалеченный палец, вздохнул и продолжил: – Хорошо хоть, что этот нелюдь семью не тронул. А палец – сущая ерунда. Возвращаюсь, как-то вечером домой. О бандитском ультиматуме уж и думать забыл. Иду, размышляю, как наладить поставки новых товаров из Иваново, с «Красной Талки» и меланжевого комбината. Вдруг из-за угла появляются четверо. Ни слова не говоря, чем-то ударили, повалили. Я почувствовал резкую боль в районе правой ладони, еще удары. Успел подумать про смерть и провалился в бездонную темноту. Очнулся, когда врачи в карету «Скорой помощи» меня несли. Помимо пальца лишился кошелька с тридцатью пятью рублями, золотого обручального кольца и наручных часов, что на сорокалетие подарила супруга. Так-то вот.

– За нашу великую Победу, братцы. Еще за то, чтобы мы переловили всю бандитскую сволочь, – проговорил Иван и поднял кружку.

Сыщики выпили по паре глотков водки, закусили хлебом и килькой из консервной банки, широко распахнули створку окна, закурили.

Солнце давно скатилось за крыши домов. Ветер, поднявшийся было, вдруг стих.

Четверть часа назад Старцев отпустил младших сотрудников, то есть Горшеню, Баранца и Кима. Все они выглядели уставшими, и толку от их присутствия на службе не было.

– Приказываю всем как следует выспаться! Чтобы завтра в восемь утра были как огурчики с бабкиной грядки! – шутливо напутствовал их Иван Харитонович.

Оставшись с Егоровым, Бойко и Васильковым, он вынул из ящика стола бутылку водки, загодя припрятанную там, предложил товарищам поужинать, заодно и обсудить сложившуюся ситуацию.

Да, такое в рабочем кабинете группы Старцева изредка случалось. Бывало, что сыщикам поручали сложное дело, и расследование буксовало, подчиненные Ивана Харитоновича окончательно выбивались из сил и теряли веру в успех. Когда коридоры управления пустели, и во всем здании оставался лишь дежурный наряд, он закрывал дверь кабинета на ключ и позволял себе и товарищам немного расслабиться.

Правда, даже за распитием единственной бутылки тема разговоров не менялась. Сыщики по-прежнему обсуждали текущее расследование, делились мнениями, высказывали версии и предположения.

Вот и этим вечером, после встречи с Дубининым Иван решил поделиться с товарищами своими соображениями и выслушать их.

– Кроме версии с Хирургом не вижу ничего стоящего и серьезного, – сказал Егоров, пыхтя папиросой у окна.

Бойко не поддержал его, но и от критики воздержался, просто проинформировал начальника и коллег:

– По довоенной Москве раскопали пару похожих убийств, но оба – чистой воды пьяная бытовуха. За годы войны вообще ничего подобного. Ни одной приличной зацепки.

– Зато по области с тридцать девятого по сороковой включительно банда Хирурга отметилась с десяток раз, – подал голос Васильков и кивнул на стопку уголовных дел, привезенных из архива областного управления.

– А что в этих делах для нас ценного? – упорствовал Старцев. – Ограбления, налеты, запугивания. Шестерым упрямцам из Подольска, Тулы и Серпухова бандиты тоже укоротили указательные пальцы. Так глотки-то никому не резали! Я спросил Дубинина, случались ли в Подольске убийства такого рода. Он ответил, что не припомнит такого. Значит, и аналогий с убийством Климентьева нет. Верно?

Егоров затушил окурок и сказал:

– Верно, Харитоныч. Да не об этом теперь речь. Кроме версии с Хирургом в заглавной роли нам и разрабатывать больше нечего.

– Ты, Вася, по-своему прав. Потому я и не спорю, – произнес Старцев и разлил по кружкам оставшуюся водку. – Ну, давайте, братцы, за наше здоровье и благополучие наших близких.

Сыщики выпили, кусочками хлеба до блеска выскоблили донышко консервной банки.

– Что дальше по Дубинину, Иван? – поинтересовался Бойко.

– Попросили мы его подъехать в управление завтра к десяти часам. Пусть поработает с нашим штатным художником. Авось мы и получим портрет криминальной знаменитости родом из Подольска.

В этот момент по трем окнам кабинета полоснул желтый луч автомобильных фар. Снаружи послышалось тарахтение автомобильного мотора.

Васильков был ближе других к открытой створке.

– Что там? – спросил Иван.

– Автобус. Вроде наш, муровский.

– Странно. Куда это он намылился? В управлении никого, кроме нас.

Тут будто в ответ раздался пронзительный телефонный звонок.

Старцев поднял трубку.

– Слушаю вас.

– Иван Харитонович, ты? – проскрипел заспанным голосом Урусов.

– Так точно, товарищ комиссар!

– Чем занят?

– Кумекаем, Александр Михайлович, по делу Климентьева. Есть кое-какие подвижки.

– Ты вот что. Мне сейчас позвонил дежурный по управлению. Около часа назад возле подъезда своего дома убит Николай Николаевич Дубинин.

– Убит?!

– Да. А что тебя так удивило? Будто первый месяц работаешь в угрозыске, – недовольно проворчал комиссар. – Именно убит.

– А способ? Александр Михайлович, дежурный ничего не сказал об этом? – Старцев выслушал ответ, положил трубку на аппарат, медленно повернулся к подчиненным. – Час назад убит Дубинин. Перерезано горло, – объявил он и печально усмехнулся: – Вот теперь, братцы, все стрелочки сходятся. Уже нет никаких сомнений.

Глава 6

Железнодорожная станция Дягилево отстояла от центра Рязани на несколько верст к северо-западу. С августа 1945 года по городу курсировали три автобуса. Это были два стареньких довоенных «ЗИС-16» с деревянным кузовом и трофейный немецкий «Опель-Блиц» с панорамной сдвижной крышей, наглухо прибитой гвоздями. Однако за проезд на этих колымагах надобно было заплатить, да и вместить всех желающих они не могли. Поэтому грузчики и другие работники станции добирались до нее пешком, либо, когда фартило, на попутном товарном составе.

Этим утром оказии в нужную сторону не оказалось, и работяги дружной толпой двинулись по пыльной дороге. Одни в одежке поприличнее, другие прямо в рабочей робе, латаной-перелатаной, выцветшей, застиранной и насквозь изъеденной потом.

Шел среди путейцев и бывший сержант разведки Курочкин. Он затягивался крепким дымком дешевой папиросы, в разговорах коллег-грузчиков не участвовал, шагал молча, глядел под ноги и вспоминал недавнюю встречу со своим боевым командиром.

Проводив дорогого гостя, в остывшую баню он больше не пошел. Сержант не удержался, опрокинул в себя остатки водки, а после долго сидел на крыльце, глядел в звездное сентябрьское небо и смахивал со щеки предательскую слезу.

В военной разведке Курочкину порой приходилось тяжко. Настолько, что он проклинал два дня из своей недолгой жизни. Первый – когда народился на белый свет и второй – когда угодил в разведроту. Этот мужик трижды был ранен, десятки раз ходил за линию фронта. Однажды зимой провалился под лед и с сильнейшим воспалением легких попал в госпиталь, где несколько суток провел в бреду.

Да, не счесть, сколько раз смерть обдавала его своим ледяным дыханием. И все-таки Курочкин с теплотой вспоминал службу в роте майора Василькова. Хороший спаянный коллектив, надежные товарищи, готовые всегда подставить плечо. Его нынешняя должность грузчика и в подметки не годилась той службе.

А строгий, но справедливый Васильков навсегда остался для него образцом мужества и настоящего боевого товарища.

Курочкин мало кому рассказывал об одном военном эпизоде, случившемся перед началом крупномасштабного наступления в Белоруссии. Тогда его жизнь висела на волоске. Тому факту, что он в итоге дошел до Берлина, вернулся домой и встретился с супругой, этот боец обязан был только одному человеку – Василькову.

В декабре 1943 года полк, к которому была приписана разведрота Александра Ивановича, стоял на западе Брянской области. Командование армии готовилось к освобождению Белоруссии и, конечно же, нуждалось в самых свежих и точных сведениях о противнике. Шестого декабря командир роты разведчиков получил приказ скрытно пересечь линию фронта и приступить к выполнению задания по сбору информации.

Васильков взял с собой пять человек, отправился в тыл к немцам и в течение четырех суток вел наблюдение за передвижением воинских частей вермахта. В ходе операции группой была обстреляна и остановлена колонна противника, состоявшая из легкового автомобиля и двух мотоциклов сопровождения. В результате в руки разведчиков попал капитан из штаба танковой дивизии. Он был тяжело ранен и перед смертью сообщил довольно важные сведения. К тому же в его портфеле находились секретные карты и документы.

Дерзкие действия разведчиков вывели из себя немецкое командование, и за группой началась настоящая охота. Подразделения, выделенные для этого, преследовали ее по пятам, устраивали облавы и засады.

Трижды шестерка бойцов ускользала из клещей без потерь. На четвертый раз, уходя от погони, маленький отряд потерял двоих убитыми. Увы, но разведчики даже не смогли предать земле тела погибших товарищей. Чтобы сохранить жизни оставшимся бойцам, капитан приказал уходить.

Еще через несколько часов поредевшая группа нарвалась в лесных дебрях на ловко устроенную засаду. В отчаянной перестрелке погибли еще двое. В живых остались Васильков и раненый Курочкин. Они смогли перехитрить врага, незаметно ускользнули из оврага, обложенного егерями.

Потом были долгие скитания по болотистым лесам. По ночам их одолевал жуткий холод. Перевязочный материал и сухие пайки, взятые с собой, закончились. Раненый Курочкин слабел с каждым часом. Александр старался побыстрее добраться до линии фронта, но сделать это было непросто.

В то время каратели, обученные весьма неплохо, проводили в лесах Белоруссии масштабную операцию по выявлению и уничтожению партизан. В небе постоянно кружили самолеты-разведчики, на горизонте взлетали осветительные и сигнальные ракеты, вдали часто слышался лай собак. Болота зимой не замерзали. Васильков, промокший до нитки, тащил на себе раненого товарища, не имея возможности разжечь костер и согреться.

Это было мучительное и невероятно тяжелое испытание для них обоих. Курочкин терял силы, понимал, что операция под угрозой срыва. Сведения, добытые с таким трудом, могут не попасть в штаб армии. Он несколько раз просил командира оставить его и возвращаться к линии фронта одному. Если бы капитан, выполняя приказ командования, поступил именно так, то никто не посмел бы его упрекнуть. Война есть война. Порой, для того чтобы ее выиграть, нужно идти на крайние, очень жестокие меры.

Однако оставить на погибель раненого товарища Васильков не смог.

Сержант на всю жизнь запомнил его фразу:

«Хитер ты брат, как я посмотрю. Ты тут забудешься счастливым сном и тихонько помрешь во сне от холода. А обо мне ты подумал? Ежели я выберусь, то как потом буду жить с этим грузом?»

Васильков совершил невозможное. В ближайшую ночь он с едва живым Курочкиным на горбу все-таки перешел через линию фронта и доставил в штаб свежие данные о противнике.

К новой для себя среде на станции Дягилево Курочкин привыкал с изрядным скрипом. Компания здешних крючников, как издревле называли грузчиков, была разношерстной. Ее ядро состояло из двух десятков возрастных работяг, коих по разным причинам во время войны не призвали в армию. Кто-то из них был белобилетником, за кем-то тянулся шлейф уголовного прошлого.

Однако многие справедливо полагали, что этих мужиков не трогали по куда более простой причине. Кому-то все равно надлежало работать на разгрузке. Женщин, стариков, детей или бойцов, комиссованных по ранениям, на такую работу не поставишь. Здесь нужна физическая сила безо всяких оговорок. Самая обычная, мужская.

Позже к ядру начали примыкать остальные. В основном это были здоровые демобилизованные солдаты. С работой в Рязани было туго, вот они и нанимались таскать тяжести.

Курочкин поглядел по сторонам, оценил пройденный путь и расстояние, оставшееся до станции. Топать предстояло еще не меньше получаса.

Меж тем позади толпы работяг несколько раз появлялся легковой автомобиль с облупившейся краской на дверцах правого борта. Когда путейцы и грузчики шли по улице Первого мая, легковушка неторопливо проследовала за ними где-то с сотню метров.

В ней сидели трое мужчин. Самый старший по возрасту крутил баранку и следил за дорогой, два других пристально всматривались в людей, идущих впереди.

На подходе к станции Дягилево все было как обычно. Дорога под ярким, но не горячим солнцем плавной петлей огибала обширный старый базар. Здесь внимание грузчиков с путейцами всегда обращалось вправо, где за телегами и столбами с коновязью тянулись ровные торговые ряды. Толпы горожан и крестьян из ближайших сел. Гомон сотен людских голосов, песни Шульженко, Утесова, Руслановой, вылетающие из патефонов, надрывная гармонь, призывные выкрики продавцов, храп уставших лошадей. Ядреная смесь запахов квашеной капусты, крепкого табака, водочного перегара, сена, конского навоза.

Ничего по-настоящему привлекательного в этих вот картинках городского базара не было, но все люди, проходящие мимо, не могли оторвать от него взглядов. Война приучила народ экономить, считать каждую копеечку, искать, где и что подешевле, торговаться. Те немногочисленные места в каждом городе, где можно было хоть как-то разжиться провизией, становились для людей заветными спасительными островками.

Проходя мимо, поглазел на базар и Курочкин. Он тоже покончил с войной, вернулся домой в июне сорок пятого и успел побродить в здешних торговых рядах, выменивая скромные трофеи на провиант. Деньги у него имелись, скопил немного, ведь на фронте особых трат не случалось. Но весь фокус заключался в том, что от цен, которые ломили местные торгаши, у него перехватывало дыхание, и невольно сжимались кулаки. Куда выгоднее было предложить обмен. Вот Курочкин и отправлялся сюда, прихватив то рубаху из добротного тонкого материала, то немецкий офицерский китель, то латунную зажигалку.

Когда базар остался позади, толпу обогнала все та же легковушка с облупившейся краской на боку. Оставляя за собой облачка белесой пыли, она умчалась вперед, туда, где виднелись крыши складов и технических зданий станции Дягилево.

Место, куда заходили длинные вереницы товарных вагонов для сортировки, погрузки или разгрузки, в обиходе именовалось просто тупиком. Таковым оно и являлось, ежели не считать небольшое село Городище, что растянулось вдоль поймы Оки. К нему-то по неровной пыльной грунтовке и нырнула старая легковушка.

Если бы кто-то из грузчиков увидел автомобиль, пляшущий по кочкам, то непременно задался бы вполне справедливым вопросом. Какого хрена его понесло в глухомань? Или эти люди давно не выталкивали машину из жирной грязи?

Однако грузчики не могли видеть маневров легковушки. Они дошли до распахнутых ворот складской территории, забрели на нее, повернули вправо и протащились мимо длинных краснокирпичных амбаров, на совесть возведенных еще при царе. За ними виднелись современные здания, наспех сооруженные из бруса и грубых необструганных досок.

Наконец толпа грузчиков дружно ввалились в одну из деревянных построек, вотчину грузового диспетчера и его помощников.

– Ну и куда же вы все прете? Зачем?! – заголосила дородная тетка, сидящая за конторкой. – Тут ведь и так дышать нечем!

– Бригадиры, ко мне! Остальным ждать на свежем воздухе! – заявил диспетчер, щуплый старичок с седыми усами, оторвавшись от своих бумаг.

Гудя и поругиваясь, толпа отхлынула назад. В сумраке диспетчерской остались три бригадира.

– Брагин, тебе шесть вагонов на втором пути, номера возьмешь у Анюты. В них контрибуция, – начал зачитывать разнарядки старичок. – Овсянников! Девять платформ на четвертом. Отделочный известняк в ящиках из… – Подслеповатый человек нацепил на нос очки. – Ну да, из Кирххайма. Тьфу, твою мать, язык поломаешь! Бригада Бакаева! Восемь вагонов на пятом.

Курочкин стоял в сторонке и торопливо тянул третью за утро папиросу. Грузчики на станции Дягилево перед началом работы всегда старались накуриться про запас, ибо в течение дня времени на это у них почти не бывало. Только полчаса на обед.

Он числился в бригаде Никиты Овсянникова, которой предстояло разгружать платформы. Обычно на них возили то, что по габаритам не проходило в двери крытых товарных вагонов. Это могли быть лесоматериалы, станки, автомобили, большие механизмы. Сегодня мужикам выпало таскать какой-то отделочный известняк, привезенный из какого-то Кирххайма.

– Кто в нарядной одеже, айда переодеваться! – пробасил Овсянников и направился в сторону невысокой пристройки к инвентарному складу.

Из всей его бригады более-менее прилично были одеты он сам, Курочкин и Федор Слобода, как и всегда, задержавшийся с закадычным товарищем у диспетчерской. Отставной сержант растоптал в пыли окурок и сержант поплелся за бригадиром.

Легковушка с облезлой краской на боку до Городища не доехала. Не было там дел у мужчин, сидящих в ней.

– Здесь поворот, – сказал парень лет двадцати двух и ткнул пальцем влево.

Во рту у него торчал пустой мундштук, а над губами чернела тонкая полоска усов. За рулем сидел серьезный сорокалетний мужик с горизонтальным шрамом на правой щеке. Рядом с ним устроился неразговорчивый красавчик примерно того же возраста. Темные прямые волосы, лицо с правильными чертами и слегка выдающимися скулами, цепкий пронзительный взгляд.

Машина вильнула влево, подпрыгнула на кочках из высохшей грязи и легко покатила по грунтовке, едва заметной среди травы.

– Сейчас за лесочком покажется забор. Ну да, вот он и есть. Дальше будет два или три длинных здания. За ними склад. Забыл, как он называется. Ну да, инвентарный, – проговорил парень, знающий дорогу.

– Инвентарный, говоришь? – недовольно спросил скуластый красавчик, сидевший рядом с водителем. – Зачем он нам?

– Нет, сам инвентарный склад нам не нужен. К нему прилеплен домишко, где крючники оставляют чистую одежку и надевают робы. Что-то вроде бытовки или раздевалки.

– Показывай.

– Ага.

Авто неторопливо проехало вдоль реденького леса, сквозь который виднелся бесконечный забор, окружавший товарную станцию Дягилево. Наконец-то длинные строения закончились. Из-за высоких берез появилась крыша отдельно стоящего небольшого строения с боковой пристройкой.

– Прибыли, господа фармазоны, – с ехидной улыбкой проговорил парень. – Вот вам и инвентарный склад.

Легковушка забрала влево и остановилась в редком кустарнике. Мужчины покинули машину и огляделись по сторонам. Вокруг не было ни души, хотя со станции изредка доносились голоса.

Молодой человек первым подскочил к глухому забору, нащупал доску и ловко отодвинул ее в сторону. Открылась дыра, ведущая в какой-то узкий закоулок.

– Что дальше? – спросил красавчик.

– Раздевалка через узкий проход. В ее стене есть такая же дырка.

– Погнали!

Они друг за другом пролезли через узкую щель в заборе и скоро исчезли в пустующей пристройке, именуемой раздевалкой.

Курочкин медленно плелся к пристройке. Курить ему больше не хотелось, но и торопиться было незачем. Бригадир переодевался. Без него грузчики работать не начнут. Традиция такая, и никому не пристало ее нарушать. Народ постоит, погудит, посмеется и разойдется по железнодорожным путям, названным диспетчером, где дожидаются разгрузки вагоны. А там уже «бугор», назначенный начальством, любого настроит ядреной фразой на ударный труд.

Перед входом в пристройку он остановился и покрутил головой, то ли к чему-то прислушивался, то ли нюхал воздух, широкой натруженной ладонью с минуту помассировал шею. Мышцы ныли от ежедневной нагрузки. Первые две недели работы на станции Дягилево он вообще еле передвигался. Лишнего веса у Курочкина было немного, но и тот моментально ушел. Поверх костей остались только жилы да мышцы.

«Пора», – подумал он, поглядел в небо, затем обернулся назад.

За ним никто не шел. Видимо, переодеваться, кроме него и бригадира, было некому. Курочкин вздохнул, взялся за деревянную ручку, распахнул дверь и вошел в полумрак раздевалки.

Дверь плавно, с неприятным скрипом затворилась. В небольшом помещении, вдоль стен которого стояли только лавки, раздался глухой удар. Следом за ним послышался сдавленный стон.

Глава 7

– Жаль мужика. Побольше бы таких людей, глядишь, и навели бы в стране порядок, – проговорил Урусов, заложил руки за спину и принялся прохаживаться по ковровой дорожке.

Ходил он неуклюже, переваливаясь и как бы нехотя. Из-под нависших бровей сурово глядели глаза. Лицо было бронзовым от загара и ветров. Вроде бы высокий кабинетный начальник, а носился и разъезжал по столице ничуть не меньше рядового опера. Вникал, анализировал, подсказывал. За что и был уважаем в среде сыскарей.

Едва прибыв сегодня на службу, он вызвал в кабинет Старцева и Егорова. Оба расположились на стульях перед широким рабочим столом.

– А вы чего это такие помятые, товарищи? – спросил комиссар, вдруг остановившись перед ними.

– Домой попасть не удалось, Александр Михайлович. Сначала задержались, обсуждая дневную встречу с Дубининым, а после вашего звонка помчались осматривать труп и место убийства, – ответил Старцев.

Урусов покачал головой и произнес:

– Все-таки надо находить время для отдыха, Иван Харитонович. После целых суток, проведенных на ногах, голова перестает соображать должным образом. Это я по себе знаю. – Он возобновил ходьбу по дорожке. – Итак, что скажете о моем предположении?

– Тяжело в такое поверить, – как бы нехотя проговорил Егоров.

– Да, тяжело. Отвратительно. Больно, – сказал Урусов. – Другими словами описать предательство трудно.

– Я ручаюсь головой за каждого сотрудника моей группы, – твердо проговорил Старцев. – Все коммунисты, многие воевали, имеют ранения и ордена. Да если бы я только заметил за кем-то из них шашни с бандитами, то сам в порошок истер бы! Клянусь!

– Охотно верю, Иван Харитонович. Да только враг наш очень хитер и коварен. Ты, бывший разведчик, не хуже меня это знаешь. Версий у последнего убийства всего три. Первая: случайное совпадение. Грабители вышли вечером на очередную охоту, и тут им подвернулся Дубинин. Что, кстати, у него взяли преступники?

– Часы и бумажник. В нем предположительно лежало чуть более ста рублей.

– Вот видите. Не зря уголовники потрудились. Неплохой улов по нынешним временам. Так что же, оставляем для разработки эту версию?

Старцев отрицательно мотнул головой, а Егоров поморщился.

– Правильно, – продолжал комиссар. – Мне она тоже представляется полным бредом. А вот две другие версии вполне заслуживают самого пристального внимания. Это предательство кого-то из сотрудников, либо слежка, организованная бандой за вашей группой.

На этот чрезвычайно важный разговор Урусов вызвал Старцева и Егорова, которым безраздельно доверял. С первым он был знаком более двух лет, второго знал еще дольше. Год назад, когда решался вопрос, кого назначить старшим оперативной группы, рассматривались кандидатуры этих двух офицеров.

– Слежка? – переспросил Иван.

– Именно. Направляясь вчера на встречу с Дубининым, вы не заметили поблизости подозрительных людей? Никто позади вас не крутился?

Старцев с Егоровым переглянулись.

– Нет, – ответил Василий и пожал плечами.

– Не заметили или просто не обращали на это внимания?

Иван виновато потупился и признался:

– Мы были заняты обсуждением Дубинина, Александр Михайлович, и не смотрели по сторонам.

– Это плохо. Сыщику не пристало терять бдительность, он должен всегда оставаться профессионалом. – Урусов остановился посреди огромного кабинета, посмотрел на большие настенные часы и заторопился. – Решим так, товарищи. Чтобы исключить неприятное предположение о предательстве, мы должны получить подтверждение бандитской слежки. Вы берете за основу эту версию, и все последующие ходы следствия рассчитываете исходя из нее. Все. За работу. Вечером жду очередной доклад.

Старцеву было известно по меньшей мере о семи случаях, когда Хирург с подельниками в качестве первого и последнего предупреждения отсекал кому-то часть указательного пальца. Одним из таких вот невезучих людей оказался когда-то Николай Николаевич Дубинин. Два аналогичных происшествия произошли во время гастролей банды в Туле и Серпухове. Четыре оставшихся пришлись на Подольск, родной город для главаря банды.

План дальнейших действий созрел в голове Ивана, пока он вместе с заместителем спускался по лестнице на свой этаж.

– Так, братцы, есть срочное дело! Заканчиваем гонять чаи, и все дружно за работу! – проговорил он, появившись в кабинете.

– А что делать-то будем? – тут же осведомился Бойко.

– Необходимо добыть сведения обо всех людях, пострадавших от банды Хирурга. Значит, из семерых отнимаем Дубинина и Точилина. Их уже точно нет на этом свете. Остаются пятеро. По одному в Туле и Серпухове, еще трое – в Подольске.

– А что по ним нужно конкретно?

– Все! Но самое главное – адреса, по которым они обитают на сегодняшний день. Если вообще живы, конечно. Этим сегодня занимаются все, кроме меня и Егорова.

– Понятно. Сделаем.

– А мы куда? – негромко поинтересовался Егоров.

– А нам, Вася, придется заменить Дубинина.

– В каком смысле?

– В прямом. Он в десять утра должен был встретиться с нашим художником. Ты забыл об этом?

– С Карповым?

– Так точно. Попробуем передать ему описание Хирурга со слов покойного Николая Николаевича. Вдруг у него получится нарисовать портрет?

– Тогда не будем терять время и приступим. Присаживайтесь. Только не напротив, а рядом. Мне так удобнее, понимаете ли. Надо, чтобы пространство передо мной было свободным от других образов.

Старцев сел по левую сторону от художника, Егоров – по правую. Карпов положил перед собой несколько чистых листов плотной бумаги и пяток хорошо заточенных карандашей различной мягкости.

– Ну-с, начнем. Я буду задавать вопросы, а вы постарайтесь отвечать на них как можно точнее. Уловили? – проговорил он.

– Да, пока все просто, Наум Лазаревич. Мы готовы.

– Все сначала так говорят, – проворчал Карпов, водрузил на нос очки в тонкой проволочной оправе и осмотрел на свет острый грифель. – Чтобы получить портретное сходство, нам придется повозиться. Итак, первые мои вопросы могут показаться вам странными, но тем не менее. Каков возраст этого негодяя?

– В тридцать восьмом Дубинин посчитал его тридцатилетним. Значит, сейчас ему примерно тридцать семь.

– Рост?

Старцев беспомощно посмотрел на Егорова. Тот почесал затылок и предположил:

– Кажется, Дубинин говорил, что выше среднего.

– Выше среднего роста. Это означает от метра семидесяти пяти до метра девяносто, – задумчиво протянул художник. – Хорошо. Поехали дальше. Что можете сказать о фигуре?

Тут уж Старцев не сплоховал.

– Худощав, легок, чрезвычайно подвижен, – выпалил он запомнившиеся характеристики. – Весь на шарнирах. Именно так выразился Дубинин.

– Ага. Гуттаперчевый. Встречал я таких субъектов. Продолжаем.

Профессиональный художник Наум Карпов работал в штате МУРа более десятка лет. Это был пожилой, тучный, неторопливый человек с приятным лицом и пышной седой шевелюрой. Общительный, с хорошим чувством юмора. Сыщики любили его за мягкий характер и невероятное умение очень точно воссоздавать на бумаге портреты тех людей, которых он ни разу в жизни не встречал.

– Голова средних размеров, о ее положении на туловище вы не знаете, – монотонно бубнил художник, прикрыв глаза. – Допустим, что оно строго вертикальное или немного склоненное вперед. Далее. О форме черепа ваш покойный Дубинин упоминал?

Иван с Василием развели руками.

– Нет, – ответил Старцев.

– Ладно. Что по волосам?

– В кабинет к Дубинину он вошел в клетчатой кепке. Из-под нее выбивались прямые темные волосы, – четко проговорил Егоров.

Наум Лазаревич удовлетворенно хмыкнул и осведомился:

– Что скажете по лицу в целом? Кроме того, что оно европейского типа? Меня интересуют пропорции, форма, гладкость кожи, наличие морщин и шрамов.

Листы из плотной бумаги пока что оставались девственно чистыми. Художник долго и подробно выспрашивал сыщиков о деталях внешности преступника, интересующего их. Порой он заставлял своих собеседников напрячься и припомнить, что конкретно говорил покойный о его внешности. Около четверти часа Карпов уяснял все особенности его лица. Высота лба, положение и форма бровей, глаз, носа, линия смыкания и толщина губ, зубы, особенности подбородка. Иван с Василием напрягались изо всех сил. Теперь они искренне жалели о том, что не расспросили Дубинина как можно подробнее.

– Так, стало быть. – Карпов снова представлял себе «объект», сомкнув веки и легонько раскачиваясь на стуле. – Тогда последний вопрос. Самый простой. Уши?..

Егоров выдохся и знаками просигналил товарищу, мол, понятия не имею.

– Что уши? – решил уточнить Старцев.

– Прижатые к голове или оттопыренные?

Иван пару секунд подумал и заявил:

– Но ведь оттопыренные уши выглядят смешно, верно?

– Да, шарма сей недостаток внешности не добавляет.

– Тогда прижатые.

– Почему вы так решили, Иван Харитонович?

– Про уши бандита Дубинин не сказал ни слова, но в описании его внешности он ни разу не допустил сарказма. Так что я уверен в том, что уши у преступника нормальные, прижатые.

Наум Лазаревич снова хмыкнул, уважительно глянул на Старцева и согласился с его безупречной логикой.

Покончив с долгими нудными расспросами, он кивнул на массивную мраморную пепельницу, стоявшую на подоконнике меж раскрытых оконных створок, и сказал:

– Покурите, молодые люди.

Сыщики отошли от стола, достали папиросы и спички. Дымили они молча, осторожно наблюдая за тем, как на белом листе рождаются очертания будущего портрета. Сначала наметились общие контуры, потом проступил овал головы, появились шея и плечи. Далее художник начертал прямую вертикальную линию, поделил лицо вдоль, обозначил высоту, на которой наметил положение глаз, носа, рта. Изредка он останавливался и с минуту сидел без движения, глядя куда-то в пространство сквозь стену. В такие моменты Старцев с Егоровым тоже предпочитали не шевелиться, дабы не отвлекать мастера от творческого процесса.

Наконец-то Карпов нанес пару последних штрихов, вздохнул и сказал:

– Пожалуйста. Все, что мог, товарищи.

Иван с Василием подошли ближе и несколько секунд с восхищением взирали на великолепно исполненный портрет мужчины лет тридцати пяти – сорока. Каждая деталь была прорисована предельно аккуратно, даже тени выглядели точно на фотографии.

– Спасибо вам огромное, Наум Лазаревич! – Иван долго тряс руку художника. – Вы – настоящий талант!

– Да будет вам, право слово, – смущенно проговорил тот. – Обращайтесь. Всегда рад помочь.

Слабенький луч электрического фонарика метался по темному коридору подвала.

– Здесь головы лучше пригнуть, не то по шишке заработаете. Вот так. А тут у нас завсегда лужа из-за прогнившей трубы. Осторожнее!

– А что же вы лампочки до сих пор не повесите, Никифор Иванович? Тут же шею свернуть можно!

– Соорудил я однажды тут лампочки, – откликнулся тот.

– И что же?

– Так сгнили все. Тут влажность такая, что железо за три года в труху превращается. Когда котельная жарила, сухо было, тягой проветривалось. А сейчас сами видите, – сказал старик и вдруг перешел на шепот: – Знающие люди говорят, что подземная река под Петровкой протекает.

– Так уж и река? – Старцев усмехнулся. – А как же метро? Его давно затопило бы.

– Да бог его знает. За что купил, за то и продаю, – отмахнулся комендант.

Старцев и Бойко в старой штатской одежде шли подвалами управления к дальнему, всеми позабытому выходу. Глубина этих помещений оказалась внушительной. Ведь между подвалом и первым этажом находился цоколь с камерами временного содержания и вспомогательными помещениями. Воздух здесь был прохладный и действительно насыщенный влагой.

Главной целью подземного путешествия являлась скрытность.

– Если банда Хирурга отслеживает все наши перемещения, то соглядатаи наверняка секут за всем периметром здания. Ловить их бесполезно, а поймаем, так они отбрешутся. Мы только спугнем их и все испортим, – сказал Старцев. – Значит, нам надо как-то по-хитрому покинуть управление. Как именно? Ни через два главных входа, ни через окна незаметно уйти не получится.

После этого Олесь Бойко очень кстати припомнил:

– С тыльной стороны управления есть вход в подвал, через который раньше загружали уголь в котельную.

Это была дельная мысль, так как вход располагался метрах в сорока от основного здания и для удобства разгрузки глядел в проулок. Старцев отправился к комиссару, подробно изложил придуманный план. Тот внес в него пару штрихов и вызвал коменданта Никифора Ивановича.

Теперь они втроем шли длинными подвалами к выходу.

– А замок-то изнутри откроем? – вдруг озаботился Старцев. – Цел он, если вы говорите, что тут все гниет и ржавеет?

– Не боись, откроем, – заверил его комендант. – Все, что должно работать, у меня работает. Каждый понедельник спускаюсь сюда с масленкой. Замки отпираются, дверные петли не скрипят, и даже котельные краны работают. Хоть сейчас заливай воду, загружай уголек и запаливай.

Через пару минут они дошли до цели.

Никифор Иванович остановился перед длинной каменной лестницей, указал наверх и заявил:

– Ну вот. Двадцать семь ступеней – и вы на свободе. На свежем воздухе.

– Надо бы глянуть сначала, подъехала ли машина.

– Сейчас глянем. – Старик начал подниматься по ступенькам.

Подойдя к двери, он осторожно сунул ключ в замочную скважину, затем выключил фонарь. Ключ в замке провернулся на удивление мягко, будто не было внутри ни пружин, ни механизмов. Комендант самую малость приоткрыл дверь, припал лицом к узкой щели.

– Наша «эмка» стоит шагах в десяти от выхода, – прошептал он.

– Вот и ладно, – сказал Иван и нащупал в темноте шершавую ладонь коменданта. – Ну, будем прощаться, Никифор Иванович. Спасибо вам.

– Не за что. Удачной поездки.

Вся группа, за исключением Старцева и Бойко, осталась в Москве. Опера выполняли различные поручения, связанные с расследованием убийства Антона Афанасьевича Климентьева. Они должны были создавать видимость того, что о бандитской слежке никто из них не догадывается.

– Исчезновения двоих из вас бандиты не заметят, – поддержал эту идею Урусов. – Тем более что Егоров, непосредственный участник недавнего визита к Дубинину, тоже будет мозолить глаза соглядатаям.

Все отвлекающие маневры планировались на следующий день. А пока что шустрая «эмка» несла Ивана Харитоновича и Олеся по ночной дороге в Подольск. Этот маленький подмосковный городок оставался последней надеждой. Оперативники целый день рыли землю, перелопатили ворох документов, объездили несколько организаций и в конце концов выяснили все о людях, пострадавших от банды Хирурга.

Эта информация не порадовала их.

Алик Аракелян с 1935 года работал охранником продуктового склада, расположенного на окраине Серпухова. Весной 1939 года между дежурствами к нему подкатили бандиты и предложили сделку. Он дает им возможность обчистить этот склад, они платят ему хорошие деньги и помогают скрыться. Алик отказался, за что прямо на месте лишился правого указательного пальца. Уголовное дело по данному случаю через год было закрыто. В начале войны Аракелян был призван в армию, погиб при обороне Москвы.

Зинаида Кушнир, бухгалтер одного из тульских заводов, тоже оказалась не слишком сговорчивой. Когда в том же тридцать девятом году к ней наведались бандиты, она подняла шум и вечером следующего дня лишилась двух фаланг правого указательного пальца. Расследование данного преступления успехом не увенчалось. В начале войны Зинаида с семьей была отправлена в эвакуацию на северный Урал, где и скончалась от сильнейшего осложнения после воспаления легких.

Семидесятилетний Михаил Подпалов поднял тревогу, заметив из окна своей квартиры людей, взламывающих дверь сберкассы. Через несколько дней те же самые негодяи пожаловали к нему домой. Они вынесли из квартиры практически все мало-мальски ценное, а Подпалову, избитому до полусмерти, отрезали палец. Уголовное дело было закрыто в сороковом году. Смелый старик не дожил до войны четырех месяцев, скончался на больничной койке от рака желудка.

Юному жителю Подольска Семену Солодкину исполнилось пятнадцать, когда он попал в поле зрения Хирурга. Щуплый мальчуган весил меньше сорока килограммов. Из-за миниатюрного телосложения бандит хотел привлечь его к своим делам, научить забираться внутрь квартир и различных объектов через форточки или дымоходы. Семен же мечтал о другом. Он хотел поправить здоровье, добрать вес и поступить в военное училище. Потому отмел предложение матерого бандита, за что и остался без пальца. Разумеется, в училище его с таким изъяном не приняли. Но он не сдался и в начале войны ушел на фронт добровольцем. В 1942 году под Сталинградом с остатками стрелкового взвода оказался в окружении и пропал без вести. Уголовное дело прекращено из-за отсутствия подозреваемых в совершении преступления.

Последним из людей, пострадавших от банды Хирурга, значился Алексей Волик. Герой Гражданской войны, одним из первых награжденный орденом Красного Знамени, на склоне лет организовал в Подольске артель по ремонту швейных машин. Железная дисциплина, порядочность и уважительное отношение к простому люду живо сделали артель популярной в небольшом городишке. Чинить свои машинки в мастерских артели приезжали жители всего Подмосковья и даже соседних областей.

Артель привлекла внимание Хирурга. В один из будних дней банда осуществила вооруженный налет на контору, где находились артельная касса и несгораемый шкаф. К тому времени бандиты настолько обнаглели, что действовали расслабленно, не ожидали сопротивления. А тут вдруг седой дед, сидящий за кассой, вдруг выхватил револьвер и принялся лихо палить по уголовникам.

В той перестрелке Волик из наградного нагана сразил наповал троих мерзавцев и еще двоих хорошо продырявил. Сам, правда, был ранен в голову и в бедро. Очнулся без правого указательного пальца. Выручки в кассе нет. Сейф открыт, все вокруг разворочено, разграблено. Убитых и раненых бандиты забрали. Уголовное дело по данному преступлению стало единственным, не закрытым и по сей день.

С Алексеем Валерьяновичем Воликом в документах получалась неразбериха. В июне 1941 года ему было далеко за пятьдесят, весь израненный, несколько контузий. Но он добился встречи в Москве со старым боевым товарищем, маршалом Семеном Михайловичем Буденным, и тот помог ему отправиться на фронт. Александр Валерьянович воевал по-настоящему, в штабах не отсиживался, командовал батальоном, полком, бригадой, стал полковником. После Победы вернулся в родной Подольск.

Далее в личном деле имелась запись, заверенная печатью: «Скончался 16 августа 1945 года. Похоронен в городе Подольск». Однако этот текст кто-то зачеркнул, а ниже одной строчкой дал сыщикам надежду: «Запись сделана ошибочно». Далее непонятная роспись и снова печать.

Старцев не верил в Бога и был убежденным атеистом. Однако, отправляясь с Бойко в Подольск, он положил во внутренний карман пиджака свежую фотографию нарисованного портрета Хирурга и просил про себя Всевышнего только об одном: о встрече с живым Алексеем Воликом.

– Читали сегодняшнюю «Правду»? – разбавил тишину водитель «эмки», пожилой ветеран войны Петр Степанович.

– Не до газет нам сегодня было, – ответил Старцев, сидящий рядом с ним. – А что там?

– Статейка занимательная пропечатана про заместителя министра пищевой промышленности Татарской АССР.

– Чем-то отличился?

– Еще как отличился, сучий сын! Представляете, купил на свои сбережения больше тонны какао-бобов, сговорился с таким же прохиндеем и передал их ему в производство.

– А кто второй прохиндей? – спросил с заднего сиденья Бойко.

– Директор кондитерской фабрики. Он изготовил из них двенадцать ящиков шоколадных конфет и реализовал через местные магазины. А выручку отвез заместителю министра. Как вам такая схема? Это ж надо до такого додуматься!

– Вор и обычная сволочь, – заявил Олесь. – Посадить на перевоспитание лет на десять.

Старцев же со свойственной ему спокойной рассудительностью резюмировал:

– Он преступал закон осознанно, с четким расчетом, поэтому перевоспитывать его бесполезно. Этот фрукт будет воровать всегда и везде, даже на зоне, у таких же зэков.

– И что ты предлагаешь, Иван Харитонович?

– Здоровому обществу гнойники не нужны. Раз вышла статья в центральной газете, значит, следствие закончено и факты налицо. А потому – справедливый народный суд, пуля и могила без таблички. Точка.

Петр Степанович одобрительно хмыкнул, а Бойко засомневался:

– Не слишком ли круто?

– В самый раз, Олесь. Такой приговор – и обществу облегчение, и другим наглядный пример. А ежели мы дадим в борьбе с этой падалью слабину, то сожрет она нас с потрохами. Расползется как раковые клетки по всему организму.

– Затих Олесь-то, – сказал Петр Степанович и усмехнулся. – Прикорнул, что ли?

Иван оглянулся, тоже растянул губы в улыбке и сказал:

– Которые сутки на ногах. Немудрено.

С левой рукой Олеся было не все в порядке. Там отсутствовали средний и указательный пальцы, а на ладони и запястье пестрели мелкие шрамы.

Фронтовой путь Бойко почти полностью повторял нелегкую военную судьбину Старцева. Военное училище, фронт, ранение, тяжелое и долгое излечение в госпитале, строгая медицинская комиссия, назначение в тыл. Небольшое отличие состояло в том, что Иван начинал службу в пехоте, а продолжил в разведке. Олесь же призвался в 1937 году в отдельный стрелковый батальон войск НКВД, несший службу по охране особо важных промышленных предприятий. С декабря сорок первого Бойко полтора года провел на фронте, покуда не нарвался на хитрую немецкую ловушку.

Когда наши войска прорвали блокаду Ленинграда, рота НКВД под командованием старшего лейтенанта Бойко отчаянным штурмом захватила небольшое пригородное село Никольское. В добротном срубе в центре населенного пункта квартировал штаб немецкого инженерного батальона. Олесь с двумя офицерами осматривал поле боя, технику и оружие, брошенные противником, а в завершение – штаб.

Внутри избы Бойко обнаружил традиционный немецкий порядок. Безупречная чистота, на гвоздях, вбитых в стену, висят серые офицерские шинели и фуражки с орлами, рядом с умывальником припасено свежее полотенце. На столе в центре горницы лежала разложенная карта, рядом стояли чашки с еще теплым кофе. До сих пор функционировал телефонный аппарат в черном бакелитовом корпусе.

Бойко запнулся о каску, валяющуюся на полу, подошел к столу, взял автоматический карандаш, лежавший на нем, и приказал подчиненным собрать топографические карты. Их надлежало поскорее отправить в вышестоящий штаб для изучения. Пока взводные обшаривали помещение и собирали ценные бумаги, Олесь с интересом рассматривал блестящий металлический карандаш с ровной прорезью и крохотной бусинкой на боку.

Немецкие, чешские, британские и американские автоматические карандаши начали появляться в Советском Союзе с середины тридцатых годов. Они были очень популярны в среде инженеров, архитекторов, художников, офицеров Красной армии, студентов. Прочный грифель, прячущийся внутрь, при переноске в нагрудном кармане не ломался и не пачкал сорочку.

Изучая находку, Бойко подцепил ногтем блестящую бусинку, и в левой его ладони вдруг раздался резкий хлопок.

Мощность заряда миниатюрной мины-ловушки была небольшой. Однако немецкие инженеры-изобретатели все рассчитали правильно. Оторвет любопытному красноармейцу ладонь, и цель достигнута. Безрукий инвалид воевать уже не сможет.

Олесю повезло. Разорвавшийся заряд большого вреда не причинил, оторвал лишь половину среднего пальца и раздробил кости указательного. В госпитале ему пришлось проваляться около двух месяцев из-за плохо заживавших швов, но ладонь врачи сохранили.

После госпиталя молодого старлея наградили боевым орденом за успешный штурм села Никольское, а для дальнейшей службы предложили на выбор две должности: начальника автопарка при Управлении НКВД города Ленинграда или оперуполномоченного Московского уголовного розыска. Бойко понимал, что спорить с врачами и командирами бесполезно, и выбрал МУР.

Позже, работая в уголовном розыске, ему довелось узнать о немецких минах-сюрпризах практически все. В основном эти смертоносные вещицы попадали в наш тыл с помощью немецких диверсионных групп. Встречал Бойко заминированную упаковку с привычной надписью «Гороховый концентрат». Однажды он нарвался на мину в виде тюбика с кремом для бритья и, наученный горьким опытом, не прикасался к нему до прибытия саперов.

Как-то раз начальство показало ему и вовсе уникальную вещицу – коробок спичек. Изучая его, сыщики полагали, что все внутреннее пространство занимает заряд, но вместо него нашли именно спички, на первый взгляд самые обыкновенные. Однако при внимательном рассмотрении оказалось, что некоторые из них слегка отличались от прочих. За серной головкой под тонкой маскировочной бумагой скрывалось взрывчатое вещество, которого было достаточно, чтобы лишить зрения человека, подпаливавшего папиросу.

Но самым запоминающимся случаем стала встреча с настоящим немецким диверсантом, среди вещей которого были найдены и мины-ловушки.

Однажды Бойко назначили начальником патруля на Казанский вокзал. Такое иногда практиковалось из-за нехватки личного состава в московской милиции. С целью проверки документов Олесь подошел к капитану РККА, стоявшему на перроне. С документами у офицера все было в порядке, однако на командировочном удостоверении отсутствовал условный знак. Патруль, состоящий из оперативников МУРа, заподозрил неладное и пригласил капитана пройти к дежурному военному коменданту вокзала.

В комендатуре капитана попросили представить личное оружие и все документы, которые он должен был иметь при себе, то есть удостоверение личности, командировочное удостоверение, продовольственный аттестат. Офицер спокойно достал из кобуры и положил на стол револьвер, отдал проверяющим документы. Воспользовавшись тем, что комендант с начальником патруля отвлеклись, он попытался незаметно проглотить какую-то бумажку.

Бойко успел вырвать ее из рук офицера. Это была квитанция, полученная в вокзальной камере хранения. После этого всем присутствующим стало ясно, что офицер – вовсе не тот человек, за кого себя выдает.

Капитана тщательно обыскали. Во внутренних карманах был найден небольшой немецкий пистолет с тремя запасными магазинами. В голенище сапога обнаружились документы с печатями различных воинских частей. В чемодане, доставленном из камеры хранения, лежали два миллиона рублей, пачка документов, аккумулятор для радиостанции и набор хитроумных мин-ловушек.

Профессиональное чутье помогло Олесю Бойко задержать резидента немецкой разведки, получившего задание установить связь с группой диверсантов. Она уже несколько месяцев действовала на железной дороге и готовила ряд серьезных диверсий. В этот же день задержанный немецкий шпион был передан в контрразведку.

– Кажись, Подольск, – произнес Петр Степанович и выдернул Старцева из глубоких раздумий.

Впереди из темноты медленно выплывала россыпь желтых огней.

Глава 8

Изрядно попетляв по ночному Подольску, сыщики нашли улочку и дом, где проживал герой двух войн, Гражданской и Великой Отечественной.

– Ждите, Петр Степанович. Мы постараемся не задерживаться, – проговорил Иван, покидая машину.

Приготовив на всякий случай оружие, сыщики двинулись к калитке, притулившейся к воротам.

Шестидесятилетний Алексей Волик с супругой проживал в своем небольшом деревянном доме в начале тупикового переулка. На стук в калитку первой откликнулась собака. Спустя минуту в горнице зажегся свет, колыхнулась выцветшая занавеска. Затем уже стукнула щеколда, приоткрылась тяжелая дверь.

– Кто там? – настороженно спросил хозяин дома из темноты сеней.

– Майор Полторак. Политотдел округа, – выдал заранее приготовленную фразу Старцев.

– Что нужно?

– Алексей Волик здесь проживает?

– Да, здесь. А зачем он вам?

– Документик поручено важный передать. Под роспись.

В сенях повисла тишина. С одной стороны, на улице ночь, а об эту пору кто только не шляется. С другой – любопытно. Чего это политотделу понадобилось от ветерана?

Любопытство победило. Послышались тяжелые шаркающие шаги по двору.

– Чего ж так поздно? – Калитка дернулась. – Документы у вас имеются?

Визитер включил электрический фонарь и осветил им развернутое удостоверение.

– Московский уголовный розыск, майор Старцев, – почти шепотом произнес он. – Вы Волик?

– Он самый.

– Здравствуйте, Алексей Валерьянович, Нам нужно с вами переговорить по одному очень важному делу.

– Так бы сразу и сказали. Чего голову морочите, – тихо проворчал пожилой вояка, пропуская во двор поздних гостей. – Проходите в хату. Сейчас свет запалю.

Несмотря на былые заслуги, жил Алексей Волик скромно. Старенькая мебель, единственная электрическая лампочка под низким потолком, простенькая посуда в этажерке под белой вязаной салфеткой.

Волик предложил им чаю, но Старцев отказался и попросил погасить свет. Для беседы они вернулись в сени, где говорили вполголоса.

Иван кратко изложил суть дела, упомянул о недавнем убийстве подполковника государственной безопасности Климентьева и попросил помощи в расследовании преступных деяний банды Хирурга.

Услышав о Хирурге, Волик аж затрясся от негодования.

– Да я его вот этими руками задушу, ежели повстречаю! Да я его!.. – повысил он голос, позабыв об осторожности.

– Не так громко, Алексей Валерьянович. Как выяснилось, банда весьма опасная, – предостерег его Старцев. – У нее и в Москве имеются уши, а уж в Подольске и подавно. Вы давно сюда вернулись?

– Да почитай несколько месяцев на перине сплю. С непривычки аж кости ломит.

– Хирурга или кого-то из его дружков не встречали?

– Нет, не встречал. Выходит, он еще не сгинул?

– К сожалению, жив. По-прежнему промышляет грабежами и убийствами.

– Вот ведь гнида! – заявил старик и покачал головой.

Иван вынул из кармана фотографию графического портрета и осветил ее фонарем.

– Гляньте, Алексей Валерьянович. Похож?

Тот принял фото, но перед тем как изучить его предупредил:

– Я ведь этого окаянного Хирурга вблизи-то не видел. Как они в конторку залетели, сразу прочуял, что к чему. Револьвер выхватил и за кассовую тумбу. Ну а в перестрелке, сами понимаете, рассматривать разную контру некогда. – Он подслеповато прищурился, все-таки покрутил в руках фото, уверенно кивнул и заявил: – Похож на того, что в меня палил. Только худоват больно. Когда я с тем-то столкнулся, он помордатее был. А так да. Скуластый, смазливый.

– Ага, понятно. Спасибо за подсказку.

Ветеран двух войн вздохнул и спросил:

– Так что от меня требуется? Я готов помочь следствию. Напомните, как вас по имени-отчеству?

– Иван Харитонович.

– Я готов, Иван Харитонович. Где нужно подежурить или опознать кого? Говорите, все сделаю!

– Пока от вас требуется только одно. – Старцев достал из внутреннего кармана бумажку, сложенную вдвое. – Держите.

– Что это?

– Повестка. Вы же нигде не работаете?

– Да куда мне? Хожу-то с трудом. Нога повреждена, в спине осколок.

– До Москвы на утреннем поезде добраться сумеете?

– Тульским-то?

– Точно. Который в десять утра отходит.

– А чего же не суметь? Рядом со станцией проживаю. Выйду загодя, потихоньку дочапаю. В Москве-то куда прибыть?

– Сейчас расскажу. Значит, так…

Встреча с героем Гражданской и комбригом Великой Отечественной действительно вышла короткой. Несмотря на преклонный возраст, Волик оказался на удивление понятливым человеком.

– Да я на все согласный, лишь бы раздавить эту гадину! – заявил он, когда Иван предупредил его об опасности предстоящей операции.

Да, риск для главного действующего лица все-таки имелся. Старцев скрупулезно продумал детали, каждый пункт, любую мелочь, однако учесть все было невозможно.

– Надеюсь, у нас получится, – сказал он прощаясь, пожимая крепкую ладонь старика. – Оружие у вас имеется?

Алексей Валерьянович распахнул телогрейку. Старцев щелкнул фонариком и увидел револьвер, торчащий за поясом галифе.

– Наградной? – осведомился сыщик и улыбнулся.

– Наградной Хирург реквизировал, покуда я без сознания кровью истекал, – ответил Волик. – За это тоже с паразита взыщется.

– Обязательно взыщется, Алексей Валерьянович. Ну, до встречи в управлении.

– Бывайте, Иван Харитонович. А про повесточку непременно расскажу, как вы велели. Только рассветет, пойду к продуктовой лавке и всем соседям растрезвоню.

Обратный путь в Москву пролетел быстро. Петр Степанович гнал автомобиль по совершенно пустой дороге. Старцев несколько раз проваливался в сон.

До прихода пассажирского поезда со стороны Подольска оставалось несколько часов, но в управление они не поехали. Там был велик шанс засветиться перед бандитами. Машина встала в квартале от Курского вокзала. Сыщики засекли время и по очереди поспали. Затем Олесь сбегал в вокзальный буфет, где разжился тремя бутылками лимонада и десятком свежих пирожков с картошкой. Опера и водитель с удовольствием перекусили.

За четверть часа до прихода тульского поезда сыщики отпустили Петра Степановича с автомобилем и заняли удобную позицию на втором этаже вокзала. С этой позиции сквозь пыльные окна виднелся перрон, к которому вскоре должен был подойти состав. Там они и стояли. Один почитывал вчерашнюю газету, осторожно следя за перроном, второй поглядывал по сторонам, пока вдали не показался паровоз.

Поезд плавно замедлял ход, катился вдоль перрона. Зашипели тормоза, лязгнули буферные тарелки, вагоны замерли. Дружно распахнулись двери, наружу хлынули пассажиры.

В образовавшемся людском потоке заметить старика было трудно. Именно поэтому Старцев порекомендовал ему не торопиться и покидать свой вагон в числе последних.

– Ага, вижу, – объявил Иван, присмотревшись к тучной мужской фигуре.

Бойко подтвердил:

– Точно, он самый и есть.

Для поездки в столицу Алексей Волик надел свой единственный пиджак, украшенный самыми дорогими наградами: двумя орденами Красного Знамени. Наглаженные брюки, белая сорочка, на голове офицерская фуражка. В левой руке брезентовая хозяйственная сумка, чтоб на обратном пути заскочить в продовольственный магазин. Вдруг повезет, обломится полкило колбасы?

Отойдя от вагона на десяток метров, старик остановился. Он поставил на асфальт сумку, с трудом присел на корточки и завязал распустившийся шнурок.

Это был условный сигнал, означавший, что за время поездки бандитов, равно как и слежки, за собой он не заметил.

– Все нормально. Пошли, – сказал Старцев и двинулся к лестничному маршу.

Сыщики быстро вышли на улицу, влились в поток людей, прибывших в Москву и, не упуская из виду Алексея Валерьяновича, направились на привокзальную площадь.

От Курского вокзала до Петровки было рукой подать. Мужчина помоложе наверняка не стал бы мучить себя поездкой в переполненном транспорте и прошел бы десяток кварталов пешком. Однако шестидесятилетнему Волику такая дистанция показалась тяжким испытанием. Он припомнил инструкцию, озвученную Старцевым, отыскал напротив вокзала остановку, дождался автобуса и поехал в нужном направлении.

В тот же автобус успели заскочить и сыщики. Держась за поручни, они осторожно изучали попутчиков. К вокзалу автобус подъехал полупустой, а на площади народу в него набилось прилично. Все сиденья были заняты, в узком проходе тоже стояли пассажиры. Ветерану-орденоносцу кто-то уступил место ближе. Тот поблагодарил доброго человека, присел, пристроил на колени сумку, отдышался.

Старцев с Бойко стояли ближе к передней дверце. От Волика их отделял десяток пассажиров, однако они отлично его видели и контролировали каждое движение людей, стоявших рядом с ним. Среди них не было ни одного человека, даже с натяжкой похожего на бандита. Женщина лет сорока с сыном-школьником. Две девушки с комсомольскими значками на блузках. Мужичок-интеллигент в круглых очках. Жгучая брюнетка в шляпке, прижимающая к груди маленькую сумочку. Старшина в сапогах, начищенных до зеркального блеска, с эмблемами связиста на погонах.

Подальше, почти у задней двери, негромко переговаривались три парня. Высокий балагур что-то рассказывал, остальные двое слушали его, иногда приглушенно прыскали смехом.

Иван приглядывался к парням, всячески пытался разглядеть их принадлежность к криминалу. Возраст у них был в самый раз. Но если оперировать только этим критерием, то под подозрение подпадет добрая треть пассажиров автобуса. Нужно было отыскать другие признаки.

За два года работы в МУРе Старцев сотни раз сталкивался с криминальными личностями, периодически отправлявшимися на длительное поселение в лагеря или тюрьмы. Этих кадров он научился определять мгновенно, по каким-то неуловимым приметам, объяснить которые толком и не сумел бы. Но если бы попытался, то, пожалуй, это выглядело бы так:

«Что-то странное во взгляде. Осунувшееся лицо землистого цвета, хотя с виду человек совершенно здоров. Туберкулезный кашель. Золотые или стальные фиксы. Нагловатая манера держаться. Нервозность при появлении сотрудников милиции».

Ивану понадобилась бы пара минут разговора, чтобы раскусить зэка, отсидевшего срок, даже если тот вышел из тюрьмы много лет назад. А все потому, что привычки, вросшие в характер, изменить почти невозможно. Профессиональные уголовники даже на воле могли курить в кулак, отдыхать, сидя на корточках, спросить разрешения сходить в туалет или покушать, часами молчать, потягивая чифирь, то есть очень крепко заваренный чай.

Маршрут, по которому вяло тащился старый автобус, пролегал по Садовому кольцу. Волик должен был выйти на Каретном Ряду и под присмотром сыщиков прошагать полтора квартала до управления Московского уголовного розыска. Перед дверями ему надлежало остановиться, вынуть из кармана повестку, сверить по ней наименование учреждения и войти внутрь.

Продумывая эту операцию, Старцев был убежден в том, что во время путешествия Алексея Валерьяновича от Подольска до управления МУРа опасность ему не угрожает. Бандиты просто не успеют пронюхать о вызове ветерана в Москву. Волик должен был утром поделиться этой новостью с соседями и знакомыми, но у слухов тоже имеется предел в скорости распространения. Если в Мытищах вдруг начнут продавать портвейн по государственной цене, то глупо через два часа ждать там взмыленных покупателей из Одинцово.

Старцев продолжал посматривать на трех парней и понемногу успокаивался. Перегруженный автобус натужно гудел слабеньким мотором и, покачиваясь на скрипучих рессорах, подъезжал к Цветному бульвару. До нужной остановки оставалось совсем немного.

Внезапно оживленный рассказ на задней площадке стих. Балагур пригнулся и посмотрел наружу. Резко поменялось и поведение его приятелей. Один из них стал зыркать по сторонам, другой поднялся со ступенек и встал в проходе.

Такая метаморфоза насторожила сыщиков. Иван на всякий случай поправил рукоятку «ТТ», торчащего за поясом, и придвинулся на шаг ближе к старику Волику. Олесь хотел было последовать его примеру, наклонился, чтобы попросить даму с сумочкой поменяться местами.

Ни Старцев, ни Бойко не могли видеть, как легковой автомобиль с облупленной на боку краской плавно пошел на обгон. На пересечении Садового кольца с Цветным бульваром его водитель резко выполнил правый поворот и подрезал тяжелый автобус «ЗИС-16».

Его шофер дал по тормозам, отчего всех пассажиров, стоявших в тесном проходе, бросило вперед. Салон мгновенно наполнился визгом, криками и крутым матом.

Легковушка быстро покатила по Цветному бульвару и через несколько секунд исчезла из виду. Автобус прокатился по крутой дуге и остановился.

– Что случилось? Потише нельзя?! Не свиней везешь, лапоть!.. – роптали пассажиры.

– Все целы? – крикнул водитель.

Обе двери открылись. Кто-то решил покинуть автобус и выскочил на асфальт проезжей части. Люди, упавшие в проходе, поднимались, отряхивали одежду. Многие продолжали возмущенно ворчать.

Старцев с Бойко во время резкого торможения с трудом удержались на ногах. Оба первым делом обратили взоры на ветерана. Тот оставался на прежнем месте. Иван помог подняться девушке-комсомолке. Олесь подобрал с пола дамскую сумочку и вернул перепуганной брюнетке.

Водитель закрыл двери. Пассажиры успокоились, могли продолжить поездку.

Тут вдруг на задней площадке истошно завопила какая-то старушка:

– Батюшки! Убили, ироды!..

Сыщики разом нависли над левым рядом сидений.

Волик сидел, уронив голову на грудь. Ничего необычного. Поза его была такой, будто пожилой человек притомился в дороге и решил прикорнуть. Да вот только белоснежная сорочка под упавшей головой быстро окрашивалась в кроваво-красный цвет.

К управлению они подъехали через час, молча вышли из машины, поднялись по ступенькам. Таиться и шнырять по подвалам уже не было смысла. Мало ли куда отлучались. Ездили по делам.

Старцев выглядел мрачнее тучи. Бойко держался, но глаза его предательски блестели. Оно и понятно.

Героический мужик по фамилии Волик всего себя отдал революции и защите Родины от всякой нечисти. Он вернулся с фронта израненный и больной, жил себе спокойно на окраине Подольска, покуда не появились оперативники МУРа. Они поломали весь распорядок жизни старика, попросили у него помощи, заставили явиться в управление. И вот, пожалуйста, получите-распишитесь. Теперь этот замечательный человек отправился в последнюю свою поездку, сперва до морга, а оттуда на кладбище.

Поднимаясь в кабинет, Иван Харитонович снова и снова прокручивал в голове каждую секунду, любое свое движение после осознания того, что бандиты перерезали горло старика. Вначале, расшвыривая пассажиров, он кинулся к нему. В этот же миг Олесь громогласно приказал водителю стоять, не трогаться с места, открыть двери.

Возле старика Иван пробыл секунду. Этого хватило, он осознал, что Волик мертв.

Бойко уже выскочил из автобуса, был готов броситься в погоню, озирался по сторонам в поисках трех бандитов. Но где там! Их уже и след простыл.

Потом начались протокольные процедуры. Старцев предъявил ошалевшему народу удостоверение сотрудника МУРа и попросил трех свидетелей задержаться у автобуса. Бойко сбегал к ближайшему телефону, вызвал подмогу из управления и медиков с труповозкой.

От свидетелей и водителя автобуса опера не поимели никакого проку. Никто из них толком ничего не видел, не заметил, в каком направлении исчезли три ушлых паренька с задней площадки. А их внешность Старцев и сам неплохо запомнил.

– Да что теперь с этой внешности? – заявил он, пересказывая в кабинете подробности происшествия. – Ищи-свищи их по Москве и области. Залягут на дно или уедут на гастроли по другим городам и весям.

Иван сидел на широком подоконнике и нервно курил одну папиросу за другой. Бойко прохаживался рядом, изредка дополнял рассказ начальника деталями.

Васильков стоял у двери, прислонившись плечом к косяку. Егоров с Баранцом слушали, сидя за одним столом, заполненным ворохом папок и документов. Горшеня теребил в руках фотоаппарат в кожаном футляре. Костя Ким застыл у столовки, куда только что доставил чайник, наполненный свежей водицей.

– А Волик был настоящим человеком, – сказал Иван и тяжело вздохнул. – Не струсил и ни секунды не колебался, когда мы попросили его о помощи. Жаль, что так вышло.

Олесь достал из кармана револьвер, завернутый в платок, положил его на стол и произнес:

– Его оружие. Три патрона всего в барабане. Наверное, он уже не собирался ни в кого стрелять.

В кабинете воцарилось молчание.

– Ваня, – вдруг тихо позвал Васильков.

Тот поднял голову и заметил, как побледнело лицо друга.

– Что случилось, Саша? – спросил майор и спрыгнул с подоконника.

Васильков отделился от дверного косяка, сделал шаг ему навстречу и заявил:

– Ваня, если они убивают каждого, кто вторично повстречался на их пути, то…

Теперь побледнел и Старцев.

– Курочкин! Как же я упустил этот момент?!

Спустя двадцать минут Старцев с Васильковым мчались на служебной машине к южной окраине Москвы.

– Никогда себе не прощу. Дырявая башка. Как я мог не просчитать этот момент? – негромко бубнил Иван.

Едва усевшись в служебную легковушку, стоявшую у подъезда управления, он сразу попросил Петра Степановича гнать на максимально возможной скорости в Рязань. Пожилой водитель знал, что если оперативник говорит такое, то нужно выжать из мотора все, на что он способен. «Эмка» была потрепанной. В кабине и под капотом все дребезжало. Двигатель даже на пологих подъемах гудел так, будто доживал последние минуты. Но все же машина мчалась, обгоняла редкий попутный транспорт.

Васильков сидел сзади, рядом с Иваном, и в ответ на стенания друга лишь вздыхал. Чего теперь причитать-то? Оба дали маху.

Александр глянул на часы и сказал:

– День только начался. К двенадцати, надеюсь, приедем.

– Чуток не поспеем, – заявил Петр Степанович. – До Рязани сто восемьдесят верст. Часа через три с половиной будем на месте.

– Саня, а он ведь тебе тоже жизнь спас, верно?

– Было дело, – неохотно ответил тот.

– Расскажи. Я не в курсе. Это ведь случилось после того, как я на мине подорвался.

Васильков чуть помедлил, припомнил давнюю историю и начал рассказ.

В июле 1944 года наши войска подошли к Бугу и готовились к освобождению Бреста. Немцы ожесточенно дрались за каждый холм, лесочек и деревушку. Обе стороны несли большие потери.

Васильков приказал своим людям построиться у дальнего блиндажа. Группа, готовившаяся ближайшей ночью перейти линию фронта, вытянулась в одну шеренгу. Три рядовых, сержант Курочкин, лейтенант Пряхин. Сам Александр был шестым.

Он медленно прошел вдоль строя, внимательно осмотрел каждого бойца, проверил одежду, обувь, снаряжение, оружие. Носить кирзовые сапоги командир разрешал только в расположении роты. Для рейдов они категорически не годились, в реках и болотах набирали воду, при движении ползком черпали голенищами землю и песок, производили слишком много шума. На задания разведчики выходили в матерчатых крагах или ботинках. Имелись у Василькова рекомендации по одежке и снаряжению.

Что же касается оружия, то разведчики не любили тяжелые «ППШ», предпочитали винтовку либо немецкий автомат. Он был плоский, вполне удобный, компактный, весил поменьше нашего. Ну и, конечно, боеприпасы к нему. С ними в тылу врага проблем не будет.

В этот раз за линию фронта шли люди опытные, все было подготовлено в лучшем виде.

– Документы, награды сдали? – остановившись, спросил командир.

– Так точно, сдали, – неровным хором загудели подчиненные.

– Попрыгали!

Все разведчики выполнили по несколько прыжков на месте. В карманах и вещмешках ничего не гремело, не звенело. Однако Васильков насторожился.

– Слышу чьи-то спички, – сказал он, сделал три шага вдоль строя и остановился против лейтенанта Пряхина.

Тот пожал плечами, достал из кармана коробок и потряс его.

Все услышали характерный шум спичек.

Санинструктор, стоявший рядом с лейтенантом, протянул ему кусочек бинта. Тот скомкал его и сунул внутрь коробка. Спички, прижатые марлей, больше не шумели.

Васильков посмотрел на темневшее небо, потом на часы и объявил:

– Выход через двадцать минут. Разойдись!

Задание, полученное разведчиками на сей раз, ничем не отличалось от предыдущих. Перед выдвижением наших войск к Бугу и наступлением на Брест командование затребовало языка. Все было обычным. Кроме метода, при помощи которого Александр решил это задание выполнить.

Пару месяцев назад в его роту влился лейтенант Пряхин, свободно владевший немецким языком. Спустя некоторое время он в составе диверсионной группы занимался подрывом железнодорожного пути на участке Пинск – Кобрин. Во время прокладки к путям электрического провода дозорный заметил немецкий патруль, идущий по насыпи, двух солдат и унтер-офицера.

Взрывчатка уже находилась под рельсом. Разведчики ее не маскировали, так как подрыв планировали произвести сразу. В общем, операция находилась на грани срыва. Ситуацию спас Пряхин.

Группа расположилась в лесочке, тянувшемся вдоль железки на расстоянии двадцати-тридцати метров. Неподалеку находилась деревушка Бродница с немецким гарнизоном. Оттуда, скорее всего, и топал этот патруль.

Лейтенант вдруг сложил ладони рупором, повернулся в глубину леса и крикнул на чистом немецком:

– Пауль! Если ты не оставишь мне шнапса, то я расскажу Катрин о твоих амурных похождениях!

Он тут же изменил форму ладоней, развернулся в другую сторону и ответил за Пауля:

– Заканчивай испражняться и подходи! А то тебе точно ничего не останется!

Обалдевшие советские разведчики мигом изготовились к бою.

Точно так же обалдели и патрульные. Они остановились, коротко посовещались, затем с улыбками на лицах сбежали с насыпи и направились к лесу. Вероятно, немцы приняли диалог, исполненный Пряхиным, за голоса своих сослуживцев.

Так или иначе, но всех троих разведчики повязали и после успешного подрыва железной дороги притащили в расположение своей части.

В новой операции по захвату языка Васильков решил использовать этот удачный прием.

В назначенное время группа собралась в первой линии окопов. По команде Александра бойцы друг за другом перемахнули через бруствер и бесшумно исчезли в ночи.

Всю операцию он планировал провести за одну ночь. Глубоко в тыл все равно не попадешь. Для этого надо пробраться сквозь эшелонированную оборону противника, переплыть Буг. Зачем все эти сложности, когда напротив растянулись позиции пехотного полка вермахта?

Первым полз сержант Курочкин, за ним Васильков и Пряхин. В замыкании держался опытный служивый по фамилии Горн.

Ночь была лунной. Несколько раз метров на семьсот левее вспыхивали прожекторы и шарили хищными лучами по неровному полю. Пронесло. Разведчики миновали нейтральную полосу и оказались перед первой линией немецких окопов. Они определили это по голосам вражеских солдат, негромко переговаривавшихся между собой.

Основную группу во главе с сержантом Александр оставил чуть дальше от передней траншеи, сам же с лейтенантом приблизился к ней почти вплотную. Из окопчика, расположенного метрах в пятнадцати от них, торчали две винтовки. Из глубины доносился приглушенный разговор.

– О чем они? – шепотом спросил командир.

– О бабах-полячках, с которыми крутили шуры-муры, – ответил Пряхин.

– Рядовые?

– Похоже на то.

– Давай вправо.

Только они развернулись, как в небо взмыла осветительная ракета.

Офицеры затаились и лежали с минуту, пока яркая звездочка крутилась в небе, спускалась на маленьком парашюте. Когда она погасла, они поползли вдоль окопов дальше и вскоре наткнулись на пулеметное гнездо, обустроенное в угловом окопном выступе. Оттуда тоже доносились низкие бубнящие голоса.

– А эти обсуждают какого-то капитана, убывшего в штаб полка, – прошептал лейтенант.

Офицеры проползли еще метров сорок.

Тут Пряхин дернул командира за рукав и тихонько сказал:

– Предлагаю попробовать здесь.

– Почему? – спросил Васильков и прислушался.

Чуть дальше первой линии окопов, похоже, располагался блиндаж или просто углубление, в котором сидели и переговаривались немцы.

– Вилли жалуется Манфреду на растертую ногу. А Манфред хочет жрать. Он отправил Йохана за ужином, но тот почему-то не возвращается, задерживается, – перевел лейтенант те фразы, которые долетели до его слуха.

– Что предлагаешь?

– Я могу прикинуться Йоханом и негромко позвать на помощь. Так, чтобы услышали только эти двое.

Пока они ползли вдоль немецких позиций, Васильков несколько раз пожалел о том, что решил взять языка таким вот нестандартным способом. При подготовке операции он полагал, что в ночное время плотность живой силы в окопах будет пониже. А фрицев тут оказалось многовато. Наверное, они догадывались о готовящемся наступлении советских войск и укрепляли оборону.

– Ну что, командир? – спросил Пряхин. – Я готов. Начинаем?

Васильков медлил. С одной стороны, задумка была рискованной, опасной. С другой, приказ командования звучал лаконично. Без языка не возвращаться! К тому же на войне зачастую происходят непредсказуемые и малообъяснимые вещи. Там, где вчера все было просто и безопасно, сегодня гибнут люди. Так что поди-ка разберись, как оно будет лучше.

– Начинай! – приказал командир.

Лейтенант откатился немного в сторону, подтянул к себе автомат, сложил ладони рупором и тихо позвал:

– Манфред! Вилли!

Звать пришлось трижды, прежде чем приглушенная болтовня двух немецких солдат оборвалась.

– Услышали, – прошептал Пряхин.

– Дай-то бог, – сказал Александр. – Ждем.

Несколько секунд оба вслушивались в тишину, надеясь уловить шорох, издаваемый ползущим к ним фрицем. Однако вместо этого на них обрушился шквал пулеметного и автоматного огня.

В лейтенанта сразу попали несколько пуль. Он даже не вскрикнул, просто уронил голову на руки и затих.

Васильков схватил его за ремень и потащил в сторону от немецких позиций. Он волок лейтенанта под огнем, вероятно, с минуту, пока сам не почувствовал удар и обжигающую боль под правой лопаткой.

Потом Александр около часа провалялся на нейтральной полосе. Его правая рука не двигалась, по всему телу разлилась слабость, сознание плавало. По бугристому полю шныряли прожекторные лучи, немцы изредка постреливали.

Наверное, он так и пролежал бы до рассвета в пятидесяти метрах от вражеских окопов. Утром немцы точно заметили бы его и расстреляли как деревянную игрушку в тире. Но внезапно из темноты появился Курочкин с группой прикрытия.

– Нашел! – радостно прошептал он.

Лейтенант Пряхин был мертв, но разведчики все равно тащили его к своим. Как и Василькова, осторожно уложенного на плащ-палатку.

Через неделю к нему в прифронтовой госпиталь наведались два знакомых офицера из родного полка. Они сидели в палате и втихаря пили водку, принесенную с собой. Гости в подробностях рассказали Василькову, как Курочкин с группой под вражеским огнем искал его на нейтральной полосе. Он тоже мог вернуться к своим, предположить, что офицеры погибли.

Но сержант не вернулся. Искал, пока не нашел.