Весёлые стихи
Стихотворения разных лет
Андрей Баранов

© Андрей Баранов, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Пролог. Тридцать лет назад

 

В комнатёнке этой тесной,

когда улицы тихи,

я люблю, забравшись в кресло,

сочинять свои стихи.

   

Рядом ляжет кот Василий

и за ручкою следит,

без особенных усилий

попадая лапой в ритм.

   

Я пройдусь по коридору —

он за мною по пятам:

не уснуть в такую пору

ни поэтам, ни котам.

   

По душам поговорив, мы

принимаемся за труд —

то ли мыши, то ли рифмы

спать нам с Васькой не дают.

 

Два золотых фонарика

 

Два золотых фонарика

мне издали сверкали.

Два золотых фонарика

мне лучик подавали.

   

Держась за ручку лучика,

спускался я в подвал.

Бармен с лицом везунчика

мне пиво наливал.

   

Родное, «Жигулёвское»,

долитое водой!

С друзьями пил-расплёскивал,

потом шагал домой.

   

Шагал по тёмным улицам,

где светится сирень,

где фонари сутулятся,

и спит под лавкой тень.

 

Девушка в окне

 

Дождь с силой лупит по спине.

Вот девушка стоит в окне,

рукою трогая прическу.

А платье в яркую полоску —

как экзотический цветок.

Я весь уже насквозь промок,

по мне вода ручьём стекает,

но девушка не замечает —

она в себя погружена,

в её глазах отражена

белёсая полоска неба,

домов размытые черты…

Ах, к ней на подоконник мне бы

взлететь, войти в её мечты

и там надолго задержаться,

забыв и час, и день, и год,

и, как промокший этот кот,

в её глазищах отражаться!

 

Тост

 

Покуда водка есть в стакане,

покуда мелочь есть в кармане,

покуда свет горит в окне,

покуда помнят обо мне,

покуда кровь течет по венам —

да будет жизнь благословенна!

 

Иной

 

Я вижу в зеркале иного:

он моего не помнит слова,

он моего не знает знака,

его зловредная собака

задрала моего кота,

он на меня глядит сквозь ста —

вни чуть прищуренного века.

О-о-о! Нет опасней человека!

 

Тося

 

Я Буддой не буду,

Де Садом не стану,

О славе забуду,

От стаи отстану.

На зимней заре

В московском дворе

Я буду носы вытирать детворе.

Мечты и пустые надежды отбросив,

Во всём помогать воспитателке Тосе.

Какой там Де Сад —

Когда здесь детсад!

Один поцелуй воспитателки Тоси

Мне голову, словно пропеллером, сносит.

Московские девки

Плечисты и крепки:

Джинсы, футболки,

Кроссовки да цепки.

А Тося моя —

Она из Тамбова.

Покорна, добра

И нежна, как корова,

Пахнет деревней и молоком…

Как же я жил,

Пока был незнаком

С Тосей из славного града Тамбова

С редкой фамилией —

Иванова!

 

Бег на месте

 

Потихоньку, понемногу

разгорается заря.

Мы пускаемся в дорогу,

ничего не говоря.

Кто на офигенной тачке,

кто на стареньком авто,

кто на маленькой собачке,

кто в калошах,

кто в пальто.

Кто за пачкой маргарина

и батоном на обед.

Кто-то – за адреналином

в Гималаи и Тибет.

Кто-то прыгает и скачет,

очарованный собой, —

Кто-то от тоски собачей

прямо в омут головой.

Все мы носим чьи-то маски:

бизнесмен, политик, шут…

И куда-то, как Савраски,

все бегут, бегут, бегут.

Я и сам спешу куда-то,

задыхаясь на бегу.

Ну, куда же вы, ребята,

Я так больше не могу!

 

Женщина за туалетным столиком

 

Как Христофор Колумб, пускаясь за море,

как Саваоф над нашим праотцом,

как Леонардо перед глыбой мрамора —

так женщина перед своим лицом.

   

В глазах – борьба усердия и нежности.

Она корпит, колдует, ворожит…

И целая система принадлежностей

на туалетном столике лежит.

   

Дышу спокойно – претворяюсь спящим,

а сам любуюсь через щёлку век.

Осмысленнее что и настоящей

придумал в этом мире человек!

 

Топ-модель

 

Ваш бюст

Поражает воображение.

Дайте потрогать —

Сделайте одолжение!

А ноги…

Ноги – полный отпад!

Дайте потрогать,

Вам говорят!

Но нет,

Вы ужасно

Надменны и строги.

Зачем только боги

Лепили Вам ноги?

 

Футболисты

 

1

   

Футболисты в потных трусах

Проиграли свой главный матч.

Футболисты в потных трусах

Пропустили в ворота мяч.

   

Лишь сегодня всё было «Ах!»,

А теперь-то всё стало «Ох!»,

Футболисты в потных трусах

Подавляют тяжёлый вздох.

   

Их теперь не будут любить,

И зарплату им не дадут,

И фанаты их будут бить,

И девчонки им не дадут.

   

2

   

Футболисты в потных трусах

Отыграли свой главный матч!

Футболисты в потных трусах

Закатили в ворота мяч!

   

Лишь сегодня всё было «Эх!»,

А теперь-то всё стало «Ах!»,

Подавляют весёлый смех

Футболисты в потных трусах.

   

Их теперь все будут любить!

И зарплату большую дадут!

И фанаты не будут бить!

И девчонки им всем дадут!

   

3

   

Написал я такую хрень

И фанатам на суд понёс.

Был погожий июньский день,

Лук-порей в огородах рос.

   

Мне сказали фанаты так:

«Ты святое не трогай, нах…

Мы их любим за просто так —

Футболистов в потных трусах».

 

Безголовые манекены

 

Возвращаюсь вчера со смены,

еле жив и чуть-чуть поддат.

Глядь – безглавые манекены

на меня из витрин глядят!

Стало жалко мне этих чучел —

хороши ли они, плохи —

кто их, бедненьких, так замучил?

За какие такие грехи?

Но, с другой стороны, может лучше

им без индифферентных рож?

Ведь одеты они от Gucci

и от Dolce Gabbana тож!

Думать можете что угодно,

но мораль-то здесь такова:

если хочешь быть сильно модным,

на фига тебе голова?

 

Бывают же такие лица!

 

Бывают же такие лица!

Ну, как тут с горя не напиться?

Бывают же такие волосы,

что хочется завыть вполголоса!

Тебе во след глядят мужчины

и думают, изнемогая:

«Какая гарная дивчина,

наверно, жутко дорогая!»

 

Синие глаза

 

Улица сутулится,

катится в овраг,

дождь идёт по улице,

прибавляя шаг.

   

Капли, капли-капельки

лупят всё сильней,

я шагаю к Катеньке —

Катеньке моей.

   

Май любовью мается

в парках и садах,

аж сирень взрывается

у меня в руках!

   

Прошено – не прошено,

но, глаза закрыв,

я в окошко брошу вам

этот майский взрыв.

   

Из окна ответом мне —

синие глаза

и слова заветные

шёпотом: «Влезай!»

   

В небе чертит линии

майская гроза.

Ах, какие синие

у тебя глаза!

 

Дурочка купила булочку

 

Дурочка купила булочку,

пошла по улочке,

по переулочку.

Навстречу с горушки

идёт Егорушка,

яснее солнышка.

   

Дурочка уронила булочку,

искала дырочку,

чтоб юркнуть в щёлочку,

да не нашла, любезная,

дело бесполезное,

только платье изгваздала.

 

Собачье счастье

 

Зачем собаке палка?

Она за ней бежит,

зубищами хватает,

от радости дрожит,

потом бежит обратно

к хозяину, притом

виляет неприятно

обрубленным хвостом.

Стоит хозяин – гордый

сияющий амбал.

Такой счастливой морды

давно я не видал!

 

Перчатка

 

От меня убежала перчатка.

Убежала на старости лет.

Да, возможно, жилось ей несладко,

руку в куртку – а там её нет!

   

Может быть, затаила обиду

и носила в себе много дней?

А такая спокойная с виду —

никогда б не подумал о ней!

   

Я бреду полутёмной аллейкой,

сердце ноет, как нудный москит.

А перчатка лежит под скамейкой

и, наверное, тоже грустит…

 

По Дону гуляет казак молодой

 

– О чём, дева, плачешь над быстрой водой?

– Подонок гуляет с козой молодой!

Ну, как мне не плакать, скажи мне, когда

подонок гуляет, коза молода,

а я тут, как дура, реву над водой?

   

По Дону гуляет казак молодой.

 

Чайничек

 

Это был чайничек с ручкой.

Это был чайничек с крышкой.

Не было чайничка лучше,

но почему-то стал лишним.

   

В доме сменилась хозяйка,

в доме печальные вести:

ходики, плюшевый зайка,

чайничек изгнаны вместе.

   

Осень крадётся неслышно,

капает дождик из тучки…

Бедному чайничку – крышка,

сделали чайничку ручкой.

 

Я с тобой в разведку не пойду

 

Я с тобой в разведку не пойду.

И тебя в разведку не пущу.

Что там делать, в грёбаной разведке?

Лучше мы пойдём с тобою к Светке.

(Ты ведь помнишь Светку Полещук?)

И, придя под вечер к ней вдвоём,

мы расскажем нашей славной Светке,

что совсем вернулись из разведки.

Навсегда.

И больше не пойдём.

 

Разговор с иностранцем

 

– Дорога до Рога.

– А дальше?

– Даль, cher!

– Даль? Колоссаль! Я хотель туда попадаль!

 

Про косого из Бутаково

 

– Нынче были у косого…

– У косого?

– У косого.

– К какого?

– У такого.

– В Бутаково?

– В Бутаково.

– Ну так он же не косой, а укушенный осой!

 

В паноптикуме ночи

 

Плуг месяца, сверкающий с небес,

взрывает чернозём межзвёздных бездн,

не в смысле – рвёт, а в смысле – поднимает

пласт за пластом. И звёздный Водолей

бежит, бежит за Девою своей,

но никогда её не догоняет.

   

Зодиакальный замыкая круг,

ползёт по небу звёздчатый Паук,

напоминая чем-то скарабея.

Телец бредёт на Млечный водопой,

и Андромеду с улицы домой

зовёт не зазовёт Кассиопея.

   

Но Андромеде в сутолоке сей

не до maman – ей нравится Персей,

пусть даже он опасен и порочен.

Она за ним следит издалека,

и мифологий чистая река

течёт века в паноптикуме ночи.

 

Пикассо, Шагал, Дали

 

Возвращаясь от Дали,

Пикассо шагал вдали.

Шёл легко испанский галл,

вслед за ним Шагал шагал.

И любуясь на Шагала,

в небесах летала Гала.

 

Из жизни замечательных

 

Жил да был на свете Гоголь

без заботы и труда,

он чужих вещей не трогал

ни за что и никогда.

   

Жил да был на свете Гегель

без заботы и труда,

за девчонками не бегал

ни за что и никогда.

   

Жил да был на свете Бабель

без заботы и труда,

не строчил стихи в тетради

ни за что и никогда.

   

Лишь один несчастный Врубель

жил в заботе и труде,

но об этом мы не будем

никогда и никогде.

 

Черный квадрат

 

Что ты видишь?

Я вижу чёрный квадрат.

Это великое произведение! – мне говорят.

Неужели ты думаешь, что галиматью и ахинею

мы поместили бы в Третьяковскую галерею?

Ты знаешь, что он стоит безумно много?

В нём художник изобразил нам идею Бога!

Подошёл поближе,

раз говорят.

Ничего не вижу —

квадрат и квадрат.

Только чёрный цвет,

только белый фон,

ничего там нет

с четырёх сторон.

Квадратная чернота,

за ней – ни черта!

А впрочем не даром же же все так с ним носятся!

Вон два очкарика подозрительно косятся.

Наверное, думают: пришёл тут лох!

Сидел бы в деревне, ловил бы блох.

Дай-ка ещё подойду поближе,

может и вправду чего увижу?

Подошёл – на краске паутина трещин,

где краска гуще, где краска тоньше…

Вот вроде вижу каких-то женщин,

людей каких-то везёт паромщик…

От напряжения цветные пятна

в глазах поплыли, то свет, то тени,

и стало сразу мне всё понятно.

Да, это точно: Малевич – гений!

 

Когда над городом бессонным

 

Когда над городом бессонным

поют пассаты и муссоны,

и быстроногие гарсоны

разносят водку и вино,

вокруг доступные девчонки,

и запахи духов так тонки,

и не болят ещё печонки —

нам всё ещё разрешено.

   

Но гаснут лампы и улыбки,

оркестр укладывает скрипки,

глаза тусклы, ладони липки,

приходит расставанья час —

тогда ничтожны наши баллы,

былых балов пустеют залы,

и вот приходят вышибалы

и к чёрту вышибают нас.

 

Моя философия

 

Люблю на девушек смотреть

при ясном свете дня!

Хоть жизни меньше чем на треть

осталось у меня,

   

мне не понять укор ханжи:

куда ты смотришь, друг?

Ты интересней покажи

чего-нибудь вокруг!

   

К тому ж не только на девиц

я пялюсь, как дурак,

но на деревья и на птиц,

на кошек и собак.

   

Так чем же девушки, скажи,

Противней, чем цветы?

Нет философию ханжи

я не пойму.

А ты?

 

Дом

 

Место, где нас понимают,

место, где нас обнимают,

водки в стакан наливают,

шутят, смеются, поют,

потчуют, есть заставляют,

ночью в кровать залезают,

громко мурлычут и лают,

спать, подлецы, не дают,

с тапками радостно скачут,

место, где ночкой горячей

мамой и папой был зачат

как-то в столетье другом.

Место, где нас понимают,

место, где нас принимают,

место, где нас поминают,

с тёплым названием «дом».

 

По мотивам стихотворений Агнии Барто

Зайка

 

Зайку вызвала хозяйка.

Под дождём осталась Зайка.

Мокнет там вторые сутки —

тяжела жизнь проститутки!

 

Мишка

 

Уронили Мишку на пол.

Заломили Мишке лапу.

Так закончилась карьера

Мишки-коррупционера.

 

Машина

 

Нет, напрасно мы решили

покататься на машине!

Под кустом у синих гор

нас с радаром ждал майор.

 

Самолёт

 

Самолёт построим сами

дочке, и жене, и маме,

только б в скважинах у нас

не кончались нефть и газ!

 

Бычок

 

«Не доска – душа моя кончается!

Не дойду! Сейчас я упаду!» —

пьяница домой идёт, качается

и, как бык, вздыхает на ходу.

 

Встреча на горном плато

 

Я вскричал: На вас горит пальто!

Он ответил грустно: Ну и что?

И ушёл по горному плато,

освещая путь своим пальто.

 

Петька Баскаков

 

Петька Баскаков всегда одинаков.

Горя не знает Петька Баскаков.

Петька Баскаков дует в дуду,

пачки дензнаков видел в гробу.

Он не ловчее других, не умнее.

Шепчут соседи: «Жить не умеет».

Тихо редеет дым над рекой.

Жить не умеет – странный какой!

 

Листопад

 

Повсюду листопад —

расцвета антипод

в кисельном небе над,

в кофейных лужах под,

у старых «жигулей»

на ветровом стекле,

в витринах бакалей —

ной лавочки «Nestle».

Засыпала листва

дорожки во дворе,

и дворник Мустафа

мечтает о поре,

когда, отправив в путь

листвы последний тюк,

он сможет отдохнуть

недельки две до вьюг.

 

Под вечер бабы грозные

 

Под вечер бабы грозные,

как утки толстопятые,

не сильно чтоб тверёзые

детей в амбарах прятали.

Страшили их страшилками,

пугали их пугалками,

дразнили их дразнилками,

кидали в них кидалками.

От страха дети плакали,

Пужались, горемычные,

а бабы толстопятые

ругались неприлично и

плясали и куражились

без совести и милости,

а детки всё тревожились,

скорей мечтая вырасти.

 

Случай в трактире

 

Плелись по городу кареты,

плоты сплавлялись по реке.

Самсон, разутый и раздетый,

сидел в казённом кабаке.

Он был раздет и безобразен.

И пьян. Пьянее, чем вино.

Мир эротических фантазий

им овладел уже давно.

Ему казалось: вспыхнут тучи

над зеркалом свинцовых вод,

и ослепительный поручик,

бряцая шпорами, войдёт.

Самсон пьянел, часы стучали,

вокруг скакали пруссаки.

От романтической печали

и фантастической тоски

ничто его не отвлекало.

Горел в камине уголёк.

И до последнего причала

был путь его ещё далёк.

   

Вдруг ветер в комнату ворвался —

вбегает раненый корнет.

Он на дуэли с братом дрался,

ещё дымится пистолет,

ещё глаза огнём сверкают,

но близок, близок смертный хлад.

«Ах, Авель, где же брат твой Каин?» —

ему в подпитии кричат.

«Я одинок и неприкаян!

Среди берёзок и ракит

лежит спокойно брат мой Каин

моею пулею убит».

«Зачем ты это всё наделал,

убийца брата своего?

Твоё лицо белее мела,

и жить осталось ничего!»

Корнет уже не отвечает.

В стакане плавает луна.

Самсон, задумчив и печален,

зовёт: «Гарсон! Ещё вина!»

И на серебряном подносе

в хрустальном штофе половой

ему казённую подносит,

качая буйной головой.

 

Снова болезнь обложила мне горло

 

Снова болезнь обложила мне горло,

снова в кармане полный дефолт.

Если попёрло – так уж попёрло!

Я уничтожен, беден и зол.

Вышибли к чёрту со съёмной квартиры,

бросила женщина, сдали друзья.

Что ж, ничего, моя старая лира,

значит опять начинаем с нуля!

Что бы ни мучило, где бы я ни был:

в жёлтом ли доме, в казарме, в тюрьме —

есть надо мной моё звёздное небо,

этого неба достаточно мне.

 

Собачий час

 

Каждый вечер, бродя лабиринтом аллей,

наблюдаю за сходством собак и людей.

   

Вот мужчина с огромной мохнатой овчаркой

по тенистым аллеям вечернего парка

марширует, как будто под бой барабана,

выражением глаз он похож на барана.

Вот боксёра боксёр на прогулку ведёт,

у обоих зубастый ощеренный рот,

нос приплюснут и в красных прожилках глаза:

кто похож на кого – очень трудно сказать.

Вот блондинка выводит гулять пуделька.

Вы таких пудельков не видали пока:

он завит и надушен, как аристократ.

– Сучка с Вами? – ему хулиганы кричат.

   

Каждый вечер, бродя лабиринтом аллей,

наблюдаю за сходством собак и людей.

 

Стрекозы

 

Ещё мы не были в проекте. Мы

ещё считались неземными,

а эти с зенками фацетными

и с лопастями слюдяными

уже кружили над болотами,

над хвощевидными лесами

и эскадрильями сторотыми

гигантских ящеров кусали.

Теперь не то. Кружа над травами,

они заметно измельчали.

Уже не монстрами кровавыми,

не бронтозавров палачами

без кайнозоевой экзотики

они влились в обитель лилий —

серебряные вертолётики

совсем не страшных эскадрилий.

 

Считалочка

 

Раз, два, три, четыре, пять

царь велел меня распять.

Шесть, семь, восемь, девять, десять,

а потом ещё повесить,

утопить, четвертовать,

закопать и наплевать.

Забегал ко мне священник,

окатил меня водой,

повязали мне ошейник,

волокли по мостовой,

волокли как волка,

суетно и долго,

превратили в месиво,

то-то было весело!

 

Турки варят кофе в турке

 

Турки варят кофе в турке,

дураки томятся в дурке,

финки прячут в платьях финки,

спиннинги лежат на спинке.

Чешки Чехова читают,

вечно чешутся, чихают

и, плевав на все насмешки,

всюду носят только чешки.

А датчане сняли дачу

в Подмосковье на реке

и сидят себе, судачат

на датчанском языке.

Польки пляшут польку.

Греки варят гречку.

Колька любит Польку

(как обычно, вечно).

Старый перс у пирса

персиком торгует.

Камни от Де Бирса

спёр Салман Радуев.

И стоят вьетнамки

в стареньких панамках.

И стоят панамки

в стареньких вьетнамках.

Ох, эти вьетнамки!

Ох, эти панамки!

Из набитой нанки,

жёлтые с изнанки.

 

Уедем!

 

Уедем! Уедем! Уедем с тобой!

В любой понедельник! На остров любой!

В любую Калугу! В любую дыру!

К медведям уедем в медвежью нору!

Но только подальше от проклятых мест,

где в окнах горит несгораемый крест,

где гроздья грустники черны над рекой,

где пахнет горелой доской и тоской,

где женщины жёстки, как горький сухарь,

где рядом с аптекой всё тот же фонарь,

где всем наплевать на свободу и свет,

здесь нет избавленья и выхода нет!

Уедем! Уедем! Как солнце взойдёт,

мы сядем с тобой в золотой самолёт!

Лишь дети заметят, копаясь в песке,

сверкающий след на небесной реке.

 

Февраль

 

Февраль – известный враль!

Слезой всплакнув капельной,

заставит снять пальто и шапку,

и опять,

опять заголосит мелодией метельной,

и будет бить в лицо,

шаманить,

колдовать,

дома обледенит,

навалит снега кучи,

а утром, словно кто смеётся над тобой,

затренькает капель —

и в небе, как лазутчик,

мелькнёт платок весны

лазурно-голубой.

 

Художественный вымысел и нехудожественная реальность

 

Дороги замело. В накидке горностаевой

стоит сосновый бор.

Горит в печи огонь, я Бунина читаю и

горячий пью кагор.

   

Ну, надо ж – занесло! Сижу на хате Катиной

(не хата, а нора!)

у стылых батарей в засаленном халате и

портвейн хлещу с утра.

 

В начале и в конце

 

Эти туфельки, эти лодыжки,

эти пальчики, эти ладошки,

эти звёздочки глаз (или льдышки?)

эта гордость породистой кошки,

эти трусики, маечки, шпильки,

шубки, бюстики, брошки, булавки!

Всё вначале восторг – как у Рильке!

А в финале абсурд – как у Кафки.

 

Грустная история

 

Не с друзьями, не один,

а пришпилен к полной даме

шёл по парку господин,

поистёршийся с годами.

   

И откуда не пойму,

свежая, как майский вечер,

утомлённому ему

вышла девушка навстречу.

   

Господин втянул живот,

и скосив глаза налево,

он подумал: «Вот же, вот —

королева! Королева!»

   

Господин пришёл домой

в сладких мыслях о подруге

и метался, как больной,

к возмущению супруги.

   

И уже ложась в кровать

со своей женой скандальной,

он никак не мог понять,

отчего всё так печально?

   

И пришёл к нему в тиши

ангел с чёрными крылами,

и задул его души

растревоженное пламя.

   

И подумал Уриил,

взвившись в небо чёрной птицей:

«Не чудил бы ты, дебил,

прожил бы ещё лет тридцать.»

 

Заслуженный успех

 

Гламурная мартышка

издать решила книжку.

Писала год, писала два,

от слов кружилась голова,

и вот она, победа —

два толстых тома бреда!

Издатель Иннокентий Форм,

поклонник обезьяньих форм,

издал произведение

с восторженным вступлением.

Известный критик Ундервуд

так расхвалил мартышкин труд,

что стало неприлично

ругать его публично.

И компетентное жюри,

прочтя творение Жюли,

вручает ей не фигу,

а приз – Большую Книгу.

И вот она уже везде —

в кино, в кофейне, в поезде,

огромные продажи,

что как-то страшно даже.

Что ж. Тяжело вздохнув при том,

открыл и я мартышкин том,

открыл, прочёл абзаца два,

там были разные слова,

пробелы, знаки, числа,

но не хватало… смысла.

Я был не слишком огорчён,

ведь смысла нет теперь ни в чём,

он был давно утрачен,

расстрелян, раскулачен,

в психушку спрятан, пропит в дым,

погиб в расцвете, молодым.

Теперь, куда не бросишь взгляд,

повсюду лишь пеньки торчат

от леса прежних смыслов,

возвышенных и чистых.

Живём на свалке, как в раю,

над нами ангелы поют,

но в шуме наших свар

не слышит их безумный век,

не хочет слышать человек,

не человек – товар…

Мы все товары на торгу,

торгуют все – и ты торгуй,

ведь ты ж не лучше всех.

Мартышке – слава и хвала!

Она всё это поняла.

Заслуженный успех.

 

Неправда

 

Неправда, что люди бросают окурки —

окурки бросают козлы и придурки.

Козлы и придурки, а вовсе не люди!

Людей обижать подозреньем не будем.

   

Неправда, что люди, гуляя с собаками,

загадили парки собачьими каками,

то сделали вовсе не люди – собаки,

питбули с терьерами, так и растак их!

   

Чтоб в пробке часок не стоять вместе с прочими,

иные, я слышал, пылят по обочине

и даже по встречке, рискуя здоровьем,

как будто воспитаны в стаде коровьем.

   

Неправда, что некоторые, как напьются,

орут и кривляются, даже дерутся!

Напраслине этой я верить не стану,

ведь так поступают одни обезьяны.

   

Макаки, собаки, ослы и коровы,

кобылы и кони, козлы и козлины

нам жизнь омрачают, а люди – ну, что вы! —

они добродушны, мудры и невинны.

 

Times Square

 

Бомж копается в помойке,

страхолюден и небрит.

После дружеской попойки

у него помятый вид.

Мудрый рабби в чёрной шляпе,

гордо выпятив живот,

в размалёванном пикапе

покупает бутерброд.

Синий ниггер в жёлтой майке

под хип-хоп танцует брейк.

Стариков зубастых стайки.

Кока-кола. Бургер. Стейк.

И куда бы ни пошёл ты,

не ищи покоя, друг —

разнорасовые толпы

затопили всё вокруг.

Как в портретной галерее:

гои, геи, чудаки,

то китайцы, то евреи,

то какие-то таки…

И над этой многолобой,

многотысячной толпой

гордо реют небоскребы:

чёрный, синий, голубой…

 

Круговорот еды

 

Я много съел растений и зверей.

Когда умру, меня съедят растения,

А их съедят животные,

А люди

Съедят и тех и тех

И вновь умрут,

И вновь пойдут на корм живой природе,

Которая прокормит их детей.

Круговорот питательных веществ —

Великое изобретенье Бога.

Природа – змей,

Который ест свой хвост.

Рождаются и умирают люди,

Животные, деревья и грибы,

Бактерии – и все едят друг друга.

Едят друг друга страны и народы,

Религии и фирмы конкурентов,

Супруга ест любимая жена,

А дети их обоих.

Очень жаль,

Но даже вдохновенные поэты

Иль те, кто ими хочет показаться,

Не брезгают поесть мясца коллег.

Все это грустно,

Грустно, господа!

Но что поделать —

Так наш мир устроен,

Иначе бы он не существовал,

И в колесе взаимопоеданья

Не прорастали б редкие цветы

Великих истин,

Красоты,

Добра…

 

Курочка Ряба

 

Как игрушку бесценную

на отцовском балконе

бог-мальчишка вселенную

держит в ладони.

Без конца сочиняет

фантастические миры

и случайно роняет

в шахту чёрной дыры.

Не печалься, боженька, —

говорит ему Курочка Ряба, —

по пустякам расстраиваться не стоит!

Помнишь, как плакали дед и баба,

когда разбили яичко золотое?

А я снесла им обыкновенное,

не золотое, но ничем не хуже.

И тебе я снесу новую вселенную.

Бог больше не плачет.

Он сконфужен.

 

Очень офисная история

 

Супервайзер мерчендаю:

– Я тебя отмерчендаю!

Суперваю мерчендай:

– Вау! Супер, супервай!

 

Пока не пропоёт петух

 

Почти не открывая век,

над лесом и рекой

летит какой-то человек

(неведомо какой).

Над ним созвездия парят,

закат давно потух.

И гонит с пастбища ягнят

подвыпивший пастух.

Он смотрит вверх и видит, тих,

как в горней вышине

летит какой-то странный псих,

играя на зурне.

Он внемлет ангелов полёт

и осязает ад,

его душа томится под,

а сердце рвётся над.

Проходят долгие года

и миллионы лет,

а он летит себе туда,

где смерти больше нет.

Стоит подвыпивший пастух,

дрожит его рука,

не в силах сдвинуться, петух

не пропоёт пока.

 

История из жизни простых людей

Нечитавшим Харуки Мураками посвящается

 

Это был Харуки Мураками.

Мелкими японскими шажками

он бежал, как будто по татами,

и кричал по-птичьи: «Ла-ла-ла!»

А за ним во след летели птицы:

сойки, чайки, зяблики, синицы…

И патрульный постовой полиции

наблюдал за ним из-за угла.

   

Звали постового Вова Лямин.

Он не очень ладил с языками,

не читал Харуки Мураками,

но зато был отставной моряк.

Он служил на миноносце «Слава»,

знал основы флотского устава,

и его любила тётя Клава

из киоска с надписью «Табак».

   

Клава – пышнотелая блондинка

в юности блистала, как картинка,

но сегодня не одна морщинка

залегла на Клавином лице.

Клава не читала Мураками,

дома воевала с «дураками» —

взрослыми почти что сыновьями,

матерясь в сердцах об их отце.

   

Их отцом был тракторист Гаврила,

злой и волосатый, как горилла.

«И чего я только находила

в этом волосатом подлеце?!» —

думала с тоской бедняжка Клава,

наблюдая, как шагает браво

бывший мичман миноносца «Слава»

с глупою улыбкой на лице.

   

Так между Вованом и Гаврилой

жизнь ее без проку проходила.

Клава с горя даже закурила,

сокрушаясь: «Не тому дала!

Жуткая морока с мужиками!»

И бежал Харуки Мураками

по-японски мелкими шажками

и кричал по-птичьи «Ла-ла-ла!»

 

Погожий вечер

 

В закатанном небе облако парит,

Его гора над городом горит,

В косых лучах заката пламенея.

Раскачиваясь в парковом пруду,

Оно плывет, а я стремглав иду,

Подбрасывая шляпу на ходу,

Едва касаясь туфлями аллеи.

Иду туда, куда ведут глаза,

Они меня ведут куда-то за

Невидимый рубеж на небосводе.

И облако во след за мной плывет,

Как будто белоснежный пароход,

Аналогично

Радуясь погоде.

 

Эпилог. Тридцать лет спустя

 

Не заботясь о награде —

Хороши или плохи —

В тёмной кухне на I-Pade

Я строчу свои стихи.

   

Кот Василий, к сожалению,

Не мурлычет песнь свою —

Если есть котам спасенье,

Он, наверное, в раю.

   

Да и старая квартира

Вместе с креслом и столом

Что квартира – четверть мира

С той поры пошли на слом.

   

Мир меняется куда-то,

А куда – не разберу!

Что-то стало сыровато,

Дело близится к утру.

   

Спать пойду.

Пусть легкой тенью

Мне придёт, как наяву,

Главное стихотворение

Для которого живу