Сколько про это ни говорили, а всё равно удивляешься тому, как разные люди, что кормятся на покойных писателях, становятся похожи на своих кормильцев. Достоевсковеды – сплошь,
значит, говоришь бессмыслицу, ну и скажи, например, “ёлки тебе палки”, “эх ты, едондер, пуп”, “эх ты, ериндер” и тому подобное.
Солдаты понимали это всё по-своему и рассказывали новому начальнику:
– Вот был у нас офицер, его сиятельство граф Толстой, вот уже матерщинник был, слова простого не скажет, так загибает, что и не выговоришь…»[148]
В калужском краеведческом музее я видел чудесную карту.
может, это какая-то клякса на местности.
– Чё за дела! – кричит Наполеон. – Кутузов где?
– Не знаем, ваше величество, – отвечают храбрые генералы, а у самих у кого во рту куриная ножка, а кто и вовсе в валенках.
Армия движется вперёд, понемногу редея. Итальянцы первыми рассеиваются по тёплым избам, согреваемые русскими вдовами. Большая часть испанцев убита племенным быком под Владимиром. Поляки объявляют себя русскими и норовят занять места в уездных казначействах.
Храбрый Мюрат тонет в реке Урал и, уже булькая,
Синяя черта военной истории Великой армии растворялась где-то на Оке.
Вот она, сила альтернативной истории. Наполеон вторгается в Россию, а Москвы – нет. И Бородина нет. Не нужно никакого Бородина, и вместо генерального сражения генералы режутся в штос.
Полки идут вперёд, вороватые солдаты, набранные из разных стран Европы, обрастают трофейным скарбом, добытым в боях с местными купцами. А Москвы нет.
Казалось бы, ничего особенного, карта похода Наполеона в Россию, даже масштаб указан. Но, всмотревшись в неё, я несказанно удивился: на этой карте не было Москвы. Вообще не было. Рязань была, Калуга была, Тула была, а Москвы не было. Сразу за Можайском начиналось пустое место, и следующим городом оказывался Покров.
Не лейте грязь на гениев: к ним она не пристанет, а рикошетом вернётся к вам. Не плюйте в святыню – попадёте в самого себя. Шельмование гения не принесёт ничего, кроме собственного бесчестия и презрения в глазах потомков
В мире следователя бесконечность абстрактна, а гайки счётны. В мире мужика бесконечность конкретна, а гайки бессчётны, как рыба в реке и звёзды на небе. Таков нравственный закон мужицкого Канта, вступающий в неразрешимое противоречие с нравственным законом следователя, который, разумеется, читал настоящего Канта.
Никто не может победить: ни мужик, ни прокурор, вернее, победа одного всегда гибель для обоих. Конечно, люди в мундирах могут изолировать мужиков с гайками в кармане в специально отведённых местах, а мужики, в свою очередь, могут, перестреляв барчуков, подпустить красного петуха на домики железнодорожно-станционных смотрителей. Но союз их невозможен, и вряд ли возможен третий путь.
Это текст не о судебном чиновнике и мужике, а рассказ о столкновении Запада и Востока, вместе которым не сойтись. В нём есть всё: частная собственность и её судьба в России; патриархальная жизнь, что медленно отступает, огрызаясь, под напором цивилизации. В нём есть две правды, каждая из которых не хуже другой.
Поэтому вера лечит душу, а угрюмый фаустовский путь добычи руды познания её бередит
Свойством научного знания является его повторяемость вне зависимости от личности экспериментатора, но наука честно говорит, что не может объяснить всё.