автордың кітабын онлайн тегін оқу  Путешествия на другую сторону света

Дэвид Аттенборо

Чудесное напоминание о роли первопроходца, которую взял на себя Аттенборо, о трудностях, с которыми он сталкивался во время путешествий, и о курьезных случаях, которые с ним происходили… Сто лет назад мы узнавали об экзотических созданиях от отважных первооткрывателей в пробковых шлемах, затем проводниками информации стали профессиональные телеведущие. Дэвид Аттенборо проложил мост от одного стиля изложения к другому, и эта книга полна восхитительных историй той переходной эпохи.

Daily Express

Рассказ о захватывающих экспедициях, написанный с непревзойденным юмором и страстью.

Sunday Express

Увлекательное повествование о приключениях, которые пробудили в авторе желание всю жизнь выступать в защиту нашей планеты.

The Lady

Обстоятельный рассказ о знаменательных путешествиях времен молодости любимого во всем мире натуралиста вокруг земного шара.

Woman’s Weekly

История о путешествии в поисках ускользающего, мифического, «другого» Рая.

Wild at Home

Прекрасно написанная книга, в которой заключено все очарование, характерное для стиля Аттенборо.

WI Magazine

David Attenborough
JOURNEYS TO THE OTHER SIDE OF THE WORLD
Further Adventures of a Young Naturalist

Впервые опубликовано в Великобритании в 1981 году издательством Lutterworth Press под названием Journeys to the Past: Travels in New Guinea, Madagascar, and the Northern Territory of Australia
Это издание впервые опубликовано в 2018 году в Великобритании издательством Two Roads, импринтом John Murray Press, подразделением An Hachette UK company
Перевод опубликован с согласия The Lutterworth Press

Перевод с английского Антонины Белимовой

Аттенборо Д.
Путешествия на другую сторону света / Дэвид Аттенборо ; [пер. с англ. А.А. Белимовой]. — М. : КоЛибри, Азбука-Аттикус, 2021.

ISBN 978-5-389-19522-6

16+

После первых экспедиций в Гайану, Индонезию и Парагвай, описанных в книге «Путешествия натуралиста: Приключения с дикими животными», Дэвид Аттенборо, легендарный ведущий документального сериала о дикой природе «Планета Земля» на BBC, совершил не менее захватывающие путешествия в другую часть мира. На Мадагаскаре и Новой Гвинее, на Тихоокеанских островах и Северной территории Австралии в составе группы других энтузиастов он не только снимал природу с ее удивительной флорой и фауной — древесными питонами, райскими птицами, хамелеонами, плащеносными ящерицами, сифаками, индри, лемурами, баррамунди и другими животными, — но и стремился бережно осветить образ жизни, традиции и верования коренных обитателей этих регионов. Аттенборо наблюдал за прыжками земляных дайверов с Пентекоста, участвовал в церемониях синг-синга на Новой Гвинее и королевской кавы на Тонга, изучал наскальную живопись в Нурланджи, беседовал с мастером росписи по коре на Северной территории. И хотя с момента последнего путешествия, описанного в этой книге, прошло уже шестьдесят лет, рассказы Аттенборо никогда не потеряют свежести и очарования, ведь они пронизаны любовью ко всему живому и наполнены духом первооткрывательства.

«С тех пор многое изменилось, но я оставил рассказы об этих местах и событиях именно такими, как записал». (Дэвид Аттенборо)

© David Attenborough, оriginal publications, 1960, 1961, 1963
© David Attenborough, combined volume, 1981
© David Attenborough, introduction, 2018
© David Attenborough, photographs
© Белимова А.А., перевод на русский язык, 2021
© Издание на русском языке, оформление.
ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2021
КоЛибри®

Введение

Мне посчастливилось участвовать в ежегодных экспедициях в тропики в течение десятилетия с 1954 по 1964 год и снимать фильмы о живой природе. Изначально наши экспедиции были совместным проектом BBC и Лондонского зоопарка, и мы должны были не только снимать животных, но и ловить некоторых из них. Вот почему телевизионные передачи получили название «Зооквест» (Zoo Quest). К сожалению, проблемы со здоровьем помешали представителю зоопарка, Джеку Лестеру, принять участие в третьей поездке. Так что зоопарк получил лишь тех животных, которых нам, телевизионщикам, удалось самостоятельно поймать, а нашим приоритетом стала съемка, а не ловля животных. С течением времени наши интересы расширялись: в наших фильмах все чаще появлялись племена, которые мы встречали в путешествиях, так что название «Зооквест» стало неподходящим для этой книги. Первые три книги, которые я написал об этих путешествиях, были с небольшими изменениями переизданы в 1980 году и еще раз в 2017-м — с дополнительной правкой [1]. Перед вами — следующие три книги, также с небольшими изменениями.

Прошло уже шестьдесят лет с тех пор, как мы вернулись из последнего путешествия, описанного в этой книге. Неудивительно, что многое изменилось. Восточная половина Новой Гвинеи, находившаяся тогда под управлением Австралии, стала независимым государством Папуа — Новая Гвинея, а у долины Джими, которую тогда только начали исследовать, теперь есть не только дороги, но и собственный представитель в парламенте. Королева Салоте, которая правила Тонга во время нашего визита, умерла в 1965 году, и на престол взошел наследный принц Тауфа’ахау Тупоу IV, а после него — Джордж Тупоу V. Новые Гебриды, тогда управлявшиеся англо-французским кондоминиумом (формой колониального правления), — стали независимым государством Вануату. Крошечный австралийский городок Дарвин превратился в большой мегаполис, а земля вокруг Нурланджи — в национальный парк Какаду, в котором полно гостиниц и дорог, соответствующих новому статусу города. Азиатский водяной буйвол, который в изобилии встречался в дикой природе во время нашего посещения этих мест, был истреблен, чтобы эта прекрасная, но хрупкая экосистема вернулась к подобию ее исконного состояния. Наскальная живопись в Нурланджи, которую мы отсняли впервые, сейчас известна всему миру и даже попала на австралийские почтовые марки. Роспись по коре, созданная Магани, художником, который так много рассказал нам о своей работе, теперь находится в коллекции Австралийской национальной галереи. Людей, которые раскрасили скалы около Юендуму, сменили художники, которые используют современные краски. Их холсты сейчас продают за сотни тысяч, а то и миллионы долларов. Чтобы не задеть чувства современных аборигенов, в описаниях туземных церемониальных практик, содержавшихся в первом издании, были изъяты некоторые детали.

Охота на удава на Мадагаскаре

Телевизионная техника, конечно, изменилась до неузнаваемости. Звукозаписывающим устройствам больше не нужны кассеты, и они могут работать под тропическим солнцем. Современные телевизионные камеры — крошечные по сравнению с теми монстрами, которые мы использовали, и их больше не нужно накрывать, чтобы они не шумели. Более того, они могут сразу отображать фотографии, и больше не нужно месяцами ждать, чтобы узнать, получились ли вообще снимки, которые мы сделали.

Многое изменилось, но я оставил рассказы об этих местах и событиях именно такими, как записал.

Дэвид Аттенборо
май 2018 г.

---

КНИГА ПЕРВАЯ

«Квест» в раю

1

Долина Вахги

Среди диковинок, привезенных кораблем «Виктория», когда он прибыл в Испанию 6 сентября 1522 года после окончания первого кругосветного путешествия, были пять птичьих шкурок. Их оперение, особенно прозрачные перья, распустившиеся по бокам, были такими неповторимо роскошными и пышными, что затмевали все виданные до того. Два пера были вручены Магеллану, главе экспедиции, королем Баччача, острова в архипелаге Молуккских островов, в качестве подарка испанскому королю. Пигафетта, летописец экспедиции, упомянул о подарке и записал, что «эти птицы большие, как дрозды; у них маленькие головы, длинные клювы, тонкие, как ручки, ноги длиной в пядь. У них нет крыльев, вместо них — разноцветное оперение, похожее на шлейф, а хвост такой же, как у дрозда. Они летают только тогда, когда дует ветер. Нам сказали, что эти птицы происходят из земного рая, и поэтому их называют bolon dinata, то есть божественные птицы».

Так эти великолепные создания стали известны как райские птицы. Это был самый первый зарегистрированный вид, когда-либо попавший в Европу. Рассказ Пигафетты был достаточно бесстрастным. Несомненно, их крылья были срезаны местными кожевниками, чтобы подчеркнуть великолепие их шлейфов. Но их поразительная красота, исключительная редкость, связь с «земным раем» придала им таинственную, магическую ауру. Вскоре о них появились истории, такие же фантастические, как и их красота. Ян Гюйген ван Линсхотен в рассказе о своем путешествии на Молуккские острова, состоявшемся 70 лет спустя, писал: «Только на этих островах есть птицы, которых португальцы называют passeros de sol, то есть солнечными птицами, итальянцы называют их manu codiatas, а латиняне — paradiseas. Сами мы называем их райскими птицами за красоту оперения, превосходящую всех других птиц; этих птиц никогда не видели живыми, а после смерти они падают на землю: говорят, что они всегда летят к солнцу и постоянно держатся в воздухе, никогда не садясь на землю, поскольку у них нет ни ног, ни крыльев, а только голова и тело, по большей части состоящее из хвоста».

Отсутствие ног в описании Линсхотена легко объяснимо, ведь и по сей день местные жители обычно удаляют лапы у птиц, чтобы с них легче было снять шкуру. Заявление Пигафетты о том, что у райских птиц есть ноги, было благополучно забыто, или даже специально опровергнуто более поздними авторами, желающими не дать угаснуть романтическому флеру, окутывающему истории о птицах. Однако описание их образа жизни, данное Линсхотеном, ставит перед вдумчивым натуралистом ряд проблем. Если птицы всегда были в полете, как они гнездились и высиживали яйца? И что они ели? Вскоре были изобретены ответы, столь же нелогичные, как и фантазии, которым они должны были дать рациональное объяснение.

Один писатель рассказал, что «в задней части у самца есть некая полость, в которую самка, чей живот тоже полый, откладывает яйца, и так с помощью обеих полостей их откладывают и высиживают». Другой, объяснив, что птицы во время своего постоянного полета питались только росой и воздухом, добавил, что вместо желудка и кишок, которые были бы бесполезны такому необычному едоку, их брюшная полость заполнена жиром. Третий заметил, что в шлейфе у некоторых видов встречаются пары изогнутых жестких перьев. Надеясь придать правдоподобие историям об отсутствии ног, он написал, что «они не садятся на землю, а цепляются за ветки с помощью имеющихся у них жгутов или перьев, и отдыхают подобно мухам или другим воздушным тварям».

Даже спустя двести лет после того, как первые шкурки появились в Европе, родина птиц, «земной рай», по-прежнему оставалась неизвестной. Только в XVIII веке обнаружили, что они живут в Новой Гвинее и на прибрежных островах. Когда европейские естествоиспытатели впервые увидели живых птиц в их естественной среде, большинство окружающих их мифов были развеяно. Тем не менее романтический флер, который окружал птиц еще со времен Пигафетты, полностью так и не рассеялся, и великий шведский натуралист Карл Линней дал этому виду, вероятно описанному Пигафеттой, научное название Paradisea apoda, «безногая райская птица».

Райская птица на рисунке Альдрованди, 1599 год

Но научные открытия последних 200 лет показали, что достоверные сведения о райских птицах не менее поразительны, чем более ранние легенды, поскольку птицы обладают одним из самых роскошных и невероятных украшений из перьев, которые можно найти во всем птичьем мире. В настоящее время выделено более 50 различных видов, сильно отличающихся по форме и размеру. У некоторых, как у Paradisea apoda, есть каскады филигранных перьев, растущих из-под крыльев. У других на груди перья образуют огромные радужные щиты. У некоторых из них длинные блестящие черные хвосты, переливающиеся оттенками пурпурного цвета. А у других хвосты состоят лишь из нескольких крупных перьев. У птицы Уилсона (синеголовой великолепной райской птицы) лысая голова с ярко-голубым оперением, у птицы короля Саксонии (чешуйчатая райская птица) на голове два пера, в два раза длиннее ее тельца, каждое из которых украшено бледными жемчужно-голубыми пластинками, похожими на глазурь. Самые большие из них размером с воронов; самые маленькие, красные королевские райские птицы, чуть больше малиновок. В действительности разные виды райских птиц сходны лишь в поразительно экстравагантном оперении и в исступленных танцах, в которые они пускаются во время ухаживаний, когда демонстрируют тускло-коричневым самкам свои великолепные перья.

Безусловно, такие красивые и романтичные существа стоили того, чтобы проделать путь в тысячи километров и увидеть их воочию, и я много лет был одержим этой мыслью. Лондонский зоопарк уже несколько лет не демонстрировал эти виды, и к тому моменту, когда я обдумывал экспедицию, райских птиц у них совсем не осталось. Кроме того, по крайней мере в Великобритании не было показано ни одного фильма о диких птицах, исполняющих брачные танцы. Я решил, что поеду в Новую Гвинею, попытаюсь снять их на пленку и привезти несколько живых особей в Лондон.

Новая Гвинея огромна. Это самый большой неконтинентальный остров в мире, который протянулся на тысячи километров от одной крайней точки до другой. Его избороздили горные цепи, по высоте подобные Альпам, верхние склоны которых покрыты не снежными равнинами и ледниками, а лесами гигантских деревьев, заросших влажным мхом. Между этими зонами пролегают огромные долины непроходимых джунглей, многие из которых тогда были практически не исследованы. Вдоль побережья на сотни квадратных километров протянулись обширные болота, кишащие комарами.

Политически остров разделен на две почти равные части. Во время нашего путешествия западная его половина управлялась Голландией, а восточная — Австралией. В возвышенной зоне восточной части острова, недалеко от его центра, находится высокогорье. Здесь, в небольшом поселении Нондугл, австралийский миллионер-филантроп сэр Эдвард Холлстром разбил экспериментальную ферму и биологическую станцию. Он построил большие вольеры, в которых содержалось больше райских птиц, чем во всех зоопарках мира вместе взятых, а на станции проживал Фред Шоу Майер — один из величайших коллекционеров животных и эксперт по райским птицам. Поэтому Нондугл был идеальным местом для нашей экспедиции, если бы нам удалось получить разрешение его посетить.

Сэр Эдвард много лет был другом и благодетелем Лондонского зоопарка, и, когда я написал ему и рассказал о наших замыслах, он предложил нам использовать станцию в качестве базы для нашей 4-месячной экспедиции.

С Чарльзом Лагусом мы совершили уже три экспедиции в тропики, в которых ловили и снимали на камеру животных. Как только мы сели в самолет, стремительно мчащий нас на восток навстречу четвертому путешествию, мы погрузились в заботы, которые неизбежно беспокоили нас в начале нового путешествия. Он в уме проверял свое фотооборудование, боясь, что забыл какой-то незаменимый предмет, я же пытался предугадать все бюрократические препоны, с которыми нам предстоит столкнуться на пути в Нондугл, и пытался убедить себя, что мы предусмотрели большинство из них.

Через три дня мы достигли Австралии. Из Сиднея мы летели на север в Новую Гвинею. В Лаэ, на северо-восточном побережье острова, мы сошли с комфортабельного четырехдвигательного лайнера и пересели на менее роскошный самолет, который каждую неделю доставлял припасы в долину Вахги в центральной части горного массива.

Мы сидели на алюминиевых, похожих на полки сиденьях, установленных вдоль одной стороны и занимающих половину длины салона. Напротив нас по всей длине салона лежал груз, привязанный тросами к полу. Там были почтовые мешки, кресла, массивные чугунные детали для дизельного двигателя, картонные коробки с новорожденными цыплятами, множество буханок хлеба и, где-то среди них, 16 предметов, составлявших наш багаж и оборудование.

Нашими попутчиками были семь полуголых папуасов, которые сидели твердо и напряженно, поджав губы с застывшими гримасами на лице, невидящим взглядом таращась на кучу груза, сваленную напротив них на расстоянии пяти сантиметров. По крайней мере некоторые из них летели на самолете впервые — перед взлетом мне пришлось показать им, как пристегнуть ремни безопасности, и на их коже блестели капельки пота.

Дождь крапал на маленькие окна, но рев двигателя заглушал его шум. Снаружи я не мог различить ничего, кроме серости. Самолет качался и дрожал по мере того, как мы поднимались все выше и выше над невидимыми горами. Я слегка подрагивал от холода, а моя кожа все еще была липкой от пота, который тек с меня во влажном и жарком Лаэ.

Самолет уверенно набирал высоту, пока серое облако снаружи не начало распадаться на быструю туманную дымку. Внезапно кабина осветилась, словно включили электрический свет. Я выглянул в одно из окон. На блестящих вибрирующих крыльях самолета сверкало солнце. В нескольких километрах отсюда темные пики, похожие на острова, пробивались сквозь неподвижные клубы облаков. Вскоре в белой пелене под нами появились прорехи в форме причудливых вензелей, открывающие то змеевидный изгиб серебряной реки, то редкие хижины, но чаще всего — однообразный зеленый покров. Размеры и число этих проблесков земли под нами множились, пока наконец не слились в сплошной пейзаж из цепи холмов с острыми вершинами, возвышающихся один за другим. Одни из них были густо покрыты лесом, а другие — лишь однообразной коричневой травой. Их гребни проносились под нами, пока неожиданно не прекратились, и мы летели теперь уже не над дикими склонами, а над обширной зеленой долиной. Это была Вахги.

Через некоторое время появились участки земли, расчищенные для взлетных полос. Одна из этих взлетно-посадочных площадок была экспериментальной фермой в Нондугле. Наш самолет низко пролетал над зданиями станции. Из одного из сараев выехал небольшой грузовик, который медленно двинулся вниз вдоль тонкой красной линии, которая прорезала ландшафт, соединяя дома с взлетно-посадочной полосой. Мы с трудом приземлились, и, пока мы с Чарльзом неуклюже выбирались наружу, грузовик мчался как ненормальный по травяной полосе и завизжал, скрипя тормозами, остановившись под крылом самолета. Из него выпрыгнули двое мужчин. Один — приземистый, крепкий мужчина в широкополой шляпе с пятнами пота и костюме цвета хаки — представился Фрэнком Пэмбл-Смитом, управляющим станцией. Другой, постарше и худее, был Фред Шоу Майер.

Вместе мы разгрузили вещи с самолета. Фрэнк беззлобно выругался, обнаружив, что там не было кое-каких запчастей для его сельскохозяйственной техники, и пару минут сплетничал с пилотом. Потом двигатели снова заработали, и самолет с ревом понесся вниз по полосе, поднялся в воздух и направился к следующей станции, которая была всего в четырех минутах лета. Фрэнк позаботился о том, чтобы наши вещи погрузили в прицеп грузовика, который ждал неподалеку, а потом увез нас на грузовике к себе домой знакомиться с женой и пить чай.

Когда мы сидели и ели ячменные лепешки в его чистой гостиной, я увидел поразительного мужчину — высокий, полуголый, с большой бородой, он неподвижно стоял снаружи. Его коричневые руки и волосатая грудь почернели от сажи, а лицо было раскрашено точками и полосами красного, желтого и зеленого цвета. Его талию опоясывал широкий тугой кушак из тканого волокна, на передней части которого висел узкий отрез шерстяной ткани, доходящий ему до голеней. Под него наподобие турнюра был подсунут густой пучок листьев. На нем было множество украшений из жемчужных раковин: пояс из небольших раковин свешивался на веревке вокруг его талии; огромный жемчужный нагрудник висел на шнуре на его шее; широкий полумесяц окружал его подбородок, частично пряча бороду; а в проткнутую перегородку своего носа он вставил длинный тонкий серп, вырезанный из края жемчужной раковины. Но самым ошеломительным и блистательным его украшением, однако, были не жемчужные ракушки и не раскраска, а его гигантский головной убор. Он состоял из перьев по меньшей мере 30 разных райских птиц, принадлежащих к пяти различным видам. Рубиновые, изумрудные, бархатно-черные и синие, эти чудесные перья образовали невероятно великолепную корону.

Его великолепие еще более поражало на фоне окружавшей его обстановки: он стоял на свежескошенной лужайке, за спиной у него был проволочный забор теннисного корта, а рядом был припаркован ярко-красный трактор. Я понял, что разглядываю его как цирковую выставку или туристическую достопримечательность. Но когда я посмотрел на возвышавшиеся позади дикие горы, теннисный корт, трактор и фарфоровая чашка, из которой я пил, поразили меня своей неуместностью. Это я был в цирке, а человек снаружи, а также тысячи его соотечественников в лесах были зрителями.

Фрэнк заметил мой взгляд. «Это, — сказал он, — местный предводитель — luluai. Его зовут Гарай, он один из самых богатых местных мужчин и самый дружелюбный. Я сказал ему, что вы двое придете искать райских птиц, и я думаю, что он рассчитывает первым заняться тобой, если назреет какая-то сделка».

Покончив с чаем, мы вышли, чтобы познакомиться. Он с воодушевлением пожал нам руки, но в этом движении чувствовалась какая-то неопределимая неловкость человека, не привыкшего к этому жесту. Он широко улыбнулся, обнажив идеальный набор массивных белых зубов.

«Арпи-нун» [2], — сказал он.

«Арпи-нун», — ответил я, радуясь, что могу использовать практически единственные слова на пиджин-инглиш, которые знал. К сожалению, я не мог добавить ничего другого, потому что нельзя говорить на пиджине, просто добавляя «um» или «eе» к обычным английским словам. Это отдельный язык, с собственным синтаксисом, грамматикой и словарем. Он был создан сравнительно недавно, в основном самими новогвинейцами, чтобы общаться, а значит, и торговать не только с белыми чужаками, которые приехали в их страну, но и друг с другом, поскольку в Новой Гвинее говорят на нескольких сотнях различных местных языков.

Словарь пиджина взят из разных источников. Некоторые слова происходят из малайского языка — susu — молоко и binatang. Последнее слово, которое я выучил в Индонезии годом ранее, значит животное, а здесь, в более узком смысле, означает насекомое. Есть также немецкие слова, поскольку эта часть Новой Гвинеи была когда-то немецкой колонией, — raus, вон, прочь; mark, марка, слово, которое все еще используется для обозначения шиллинга; и kiap, искаженное kapitan, которым сейчас называют правительственного чиновника. Есть, конечно, и множество меланезийских слов. Но основная часть словаря заимствована из английского. При переходе от одного языка к другому многие из этих слов слились, а их согласные смягчились так, чтобы соответствовать родному языку, так что, когда они написаны согласно официальному правописанию, необходимо подключать воображение, чтобы определить их происхождение, — например, kisim (him) — значит ему; pluwa (floor) — пол; solwara (sea) — море; motaka (car) — машина. Правописание может быть настолько путаным, что для некоторых разговоров на пиджине в этой книге я использовал менее правильные, но более понятные варианты. Некоторые слова приобрели новое значение — stop означает присутствовать, а не прекратить, а fella (парень) добавляется к словам для обозначения некой сущности. Значение некоторых выражений изменилось так сильно, что импровизировать неразумно, потому что некоторые ваши замечания, пусть и совершенно непреднамеренно, будут выглядеть бестактными.

Фрэнк рассказал Гараю, зачем мы приехали в Нондугл. Он сказал: «Посмотри, эти два масты хотят найти разных птиц и разных насекомых. Гарай, ты знаешь места, где найти птиц, и ты им покажешь эти места, и масты дадут Гараю много шиллингов».

Гарай усмехнулся и с воодушевлением кивнул. Я сказал Фрэнку, что мы также надеемся снять фильм о местных жителях и их церемониях.

«Представь, что у тебя и твоих будет синг-синг [3], — продолжил Фрэнк, — а эти два масты сделают картину об этом синг-синг».

Гарай ответил потоком слов на пиджине, говоря так быстро и с такой незнакомой интонацией, что я не его мог понять. Фрэнк перевел.

«Завтра вечером, — сказал он, — в поселении Гарая будет церемония ухаживания под названием kanana. Вы хотите пойти?»

Теперь настала наша очередь с воодушевлением кивать.

«Эти два масты хотят сказать “большое спасибо”, — сказал Фрэнк. — Тогда завтра ночью приду и покажу место, где вы увидите канану этих людей».

На следующий вечер Гарай пришел в бунгало Фрэнка, чтобы сопроводить нас на канану, как обещал. Мы шли за ним через банановые рощи и скрипящие на ветру заросли бамбука. Воздух был холодным и вибрировал от звуков насекомых. Было около полуночи, но нам не нужны были факелы, чтобы найти дорогу: была полная луна, а небо было чистым.

Через четверть часа мы добрались до селения Гарая, окруженного казуаринами и банановыми деревьями. Он провел нас мимо нескольких низких, круглых соломенных хижин. Через щели между столбами, которые образовывали стены, видны были проблески огня и доносился приглушенный шум разговоров. Мы остановились перед хижиной другой формы, которая была больше других. Она была около 12 метров в длину, и через ее соломенную крышу с обоих концов проступали вершины пары столбов. Один из столбов символизировал женскую фигуру, второй — мужскую. Над ними чернели банановые деревья, тени на фоне звездного неба.

Гарай указал на низкий вход. «И вы, два масты, идите смотреть, остановитесь где-то внутри», — сказал он.

Мы заползли внутрь на четвереньках. Я тут же почувствовал дурноту от удушающей жары и сдавливающего горло едкого дыма. Я ничего не видел, потому что мои глаза так жгло, что я не мог открыть их. Когда, через несколько секунд, я заставил себя это сделать, я все еще мало что видел из-за слез, ослепляющих меня.

Согнувшись, прижимая ладони к саднящим глазам, я неуклюже прокладывал себе дорогу мимо сидящих близко друг к другу на земле фигур, пока не нашел свободное место в дальнем конце хижины, где я мог бы сесть. После этого, к моему облегчению и удивлению, глаза перестали слезиться, потому что дым висел только на балках, а внизу воздух был чистым. Я посмотрел по сторонам.

Дым исходил от костра, который тлел в центре земляного пола, только его пламя освещало хижину. Рядом с ним, спиной к одному из черненных сажей центральных столбов, сидел старый бородатый мужчина. Кроме нас самих, он был единственным мужчиной в хижине; люди, о которых я спотыкался, когда вошел, все были молодыми и пышущими здоровьем девушками. Они сидели в два ряда друг против друга и с любопытством посматривали на меня, хихикая между собой.

Ни у одной из девушек не было такого великолепного головного убора, какой мы видели у Гарая в первый день, поскольку из-за низкой крыши хижины носить его было бы непрактично. Вместо этого на них были маленькие шапочки, связанные из шерсти древесных кенгуру или опоссумов, а к их головам были прикреплены венцы из сверкающих зеленых жуков, заключенных в каркас из расщепленного тростника. Их лица были раскрашены точками и полосами разных цветов, и у каждой был свой рисунок, продиктованный не ритуальными требованиями, а собственными фантазиями. У большинства из них были ожерелья из бисера или полукольца из жемчужных раковин вокруг шеи или в носу, и на каждой — широкий пояс, сотканный из волокна орхидеи, который носят незамужние девушки. Их тела были смазаны свиным жиром и сажей и лоснились в тусклом, неверном свете огня.

Как только мы нашли место, чтобы посидеть, внутрь заползли несколько мужчин во главе с ухмыляющимся Гараем. Они расселись среди девушек, но лицом к стенам хижины. Как и девушки, они были великолепно украшены и раскрашены, но, кроме того, у большинства из них в шапочки были вставлены листья папоротника. Однако не все они были молоды. У некоторых были густые бороды; некоторые, как Гарай, как мы знали, уже были женаты, но, хотя канана — это ритуал занятия любовью, это не возбранялось, поскольку Вахги — это полигамное общество. Все эти люди были специально и лично приглашены на церемонию, и многие приехали из деревень за много километров отсюда.

В течение нескольких минут, пока люди устраивались, слышались сплетни и смех. Потом один из них начал смущенно петь. Один за другим к нему присоединялись другие голоса, пока все они не сплелись в медленном напеве. По мере того как песня набирала ход, мужчины и девушки начали раскачиваться из стороны в сторону, вращая головами. Переливы песни гипнотически повторялись, и качающиеся тела сближались, каждый мужчина склонял торс к девушке, сидящей лицом к нему справа. Чем больше они сближались, тем больше усиливалось монотонное пение, пока, с закрытыми глазами, пары лиц не касались носами и лбами. В исступлении каждая пара крутила головой от щеки к щеке в экстазе чувственного восторга.

Некоторые танцоры довольно быстро оторвались друг от друга, и рассеянно смотрели по сторонам, не обращая внимания на своих партнеров. Большинство из них, однако, продолжали раскачиваться, потеряв голову от удовольствия, с лицами, соединенными воедино.

Песня смолкла, и наконец все отделились и начали болтать. Одна из девушек закурила длинную сигарету, сделанную из газеты, и пускала ленивые клубы дыма. Каждый мужчина отползал в сторону от девушки, с которой танцевал, и садился рядом со следующей в ряду, так что все, как в танце Пола Джонса, поменялись партнерами. Как только пение возобновилось, танцоры начали раскачиваться, и снова, когда песня достигла кульминации, лица встретились и раскачивались щека к щеке.

Несколько часов мы просто сидели и смотрели. Стало так жарко, что я снял рубашку. Огонь едва тлел, и под конец единственное, что я мог разглядеть в танцорах, был блеск смазанного маслом тела или движущаяся тень крыла белой совы, которое один из мужчин носил на своей шапочке.

Одна из смуглых фигур неподалеку от меня издала хитрый смешок. Это был Гарай.

Он прошептал: «Эй, смотри» — и указал на пару, которая отделилась от общего танца и сидела в тени. Руки их обвивали друг друга, а ноги девушки лежали на коленях мужчины.

«Сплели ноги», — сказал Гарай.

В ходе церемонии канана танцорам запрещено трогать друг друга. Они могут касаться только лицами. За соблюдением правила следил старик, сидевший в центре. Но девушки энтузиазмом, с которым они трутся носами, могут показать, нравятся им их партнеры или нет. Если в паре оба привлекают друг друга, то они могут покинуть ряд танцоров и «сплести ноги», и такая симпатия, завязанная во время кананы, часто приводит к браку. Все это очень похоже на субботние танцы в Англии.

К трем часам ночи ряды танцоров значительно поредели. Мы вылезли из хижины в холодную ночь.

На следующий день Гарай, выглядящий очень уставшим, но не растерявшим своей кипучей энергии, сопровождал нас на прогулке по близлежащим холмам.

Мы шли пешком не более десяти минут, когда я услышал отдаленные звуки барабанов и песен. Мы прошли через заросли аланг-аланга и увидели спускающуюся нам навстречу эффектную процессию.

Во главе ее шагали несколько мужчин. Ослепительные в своих огромных перьевых головных уборах, они несли трезубчатые копья. Но они были лишь вестниками еще более впечатляющего зрелища. За ними шел человек, державший гигантский штандарт, шириной в метр, сверкавший великолепным цветом. Это было знамя, сотканное из тростника и травы, украшенное дюжиной блестящих жемчужных раковин, ковриками, сшитыми из драгоценных раковин каури, диадемами из багряных перьев попугая, а вокруг его обода было 30 или 40 шлейфов райских птиц. За знаменосцем шли другие мужчины, женщины и дети, каждый из которых нес куски копченой свиньи — бочок, хребет, ногу, голову или внутренности, завернутые в листья. Один человек держал в руках барабан, ударами которого он сопровождал свои крики, когда вся процессия двигалась нам навстречу через аланг-аланг.

Мы посторонились, чтобы пропустить их, и Гарай рассказал мне, что происходит. Эти люди пришли с холмов по другую сторону долины Вахги, чтобы забрать невесту. О свадьбе договорились задолго до этого. Представители обеих семей встретились и договорились о точном размере выкупа в перьях, ракушках и свиньях, который жених должен внести за невесту. Цена была высокой, и на сбор всего выкупа ушли бы годы. Вот почему родители невесты согласились, что брак состоится при выплате существенной части суммы — при условии, что после этого будут производиться регулярные платежи, пока не будет выплачена вся сумма. Тогда жених совершил несколько долгих и трудных вылазок в лес, охотясь за перьями райских птиц. Некоторые жемчужные раковины он взял взаймы у родственников, другие получил, работая на одного из более старших и богатых мужчин в деревне. Наконец он собрал достаточное имущество для залога, и два дня назад он и другие члены его семьи отправились в долгое шествие в деревню невесты. С собой они несли залог — жемчужные ракушки, мясо свиней и перья райских птиц, которые были аккуратно завернуты в защитные чехлы из сухих листьев, жестко закрепленные колотым тростником, чтобы во время путешествия не была испорчена их филигранная красота. Прошлой ночью компания спала в лесу. Поднявшись на рассвете, они соорудили огромное знамя и украсили его ракушками и перьями так, чтобы все видели щедрость и высокое качество выкупа. Сейчас они приближались к дому невесты, который находился всего в часе пути. Гарай поговорил с одним из воинов, который шел за знаменем, и попросил разрешения следовать за ними.

Километр за километром мы двигались за свадебной группой. Наконец мы вышли из буша и начали пробираться через длинный травянистый отрог, который вел к дому невесты. За сотню метров от него нам пришлось перелезать через забор, который служил защитным ограждением, пережитком военного времени, закончившегося всего несколько лет назад. С другой его стороны стоял знаменосец, дожидавшийся отстающих. После того как все собрались и привели себя в порядок, процессия медленно и с достоинством двинулась в деревню.

Невеста и ее семья сидели на небольшой поляне перед своей хижиной, ожидая прибытия знамени. Я не был уверен, кто из сидящих невеста, пока Гарай не указал мне на нее. Из всей группы она казалась самой маловероятной кандидатурой на эту роль, поскольку была не только относительно старой, но и держала на руках маленького ребенка. Гарай объяснил, что она была вдовой.

Свадебная процессия

Знамя прочно закрепили на земле посреди поляны, а невеста и ее семья поднялись, чтобы официально поприветствовать гостей. Они обнимались, хватая друг друга за плечи и талию с несколько притворной учтивостью, совсем как на европейских свадебных церемониях, где малонезнакомые друг другу люди жмут руки, становясь законными родственниками.

Все сели, и один из старших сопровождающих жениха, крупный мужчина с роскошной бородой и головным убором с кипой коричневых перьев казуара, произнес речь, шагая взад-вперед перед своей аудиторией и декламируя в стилизованной и сценической манере. Невеста слушала с открытым ртом.

Свинину выложили аккуратным прямоугольником под казуариной, и четыре коричневых копченых головы лежали в итоге в один ряд. Когда речь закончилась, другой человек взял кусок мяса. Мужчины со стороны невесты сидели в ряд, ожидая своей очереди. По мере того как родственник жениха предлагал им мясо, каждый мужчина откусывал несколько кусочков жирной, сальной плоти, которые затем клались на банановый лист. За этим распределением еды наблюдали с жалким беспокойством несколько понурых собак, но ни одной не досталось даже самого маленького кусочка, поскольку каждый мужчина, откусывая свою долю, забирал ее для своих женщин.

Знамя теперь было разобрано, а перья и раковины выложены в ряды на коврике. Вся мужская половина родственников невесты расселась на корточках поблизости, и, когда каждый предмет поднимался со знамени, разгоралась долгая и местами жаркая дискуссия о том, кому он будет принадлежать.

Когда все закончилось, мужчины взяли свинину, распаковали приготовленные овощи, которые были укрыты банановыми листьями, и начали пировать. Невеста покинула свою семейную группу и села рядом с мужем, и наконец-то наступила расслабленная атмосфера праздника. Один мужчина любезно приправлял каждому еду разжеванным имбирем и специями, которые он сплевывал на каждый кусок. Уже наступил вечер, и, увидев, как все едят с таким аппетитом, я вспомнил, что сам ничего не ел с раннего утра. Один из мужчин, заметив мой взгляд, предложил мне жирный кусок свинины, обильно сдобренный разжеванным имбирем. Это был добрый и гостеприимный жест. Надеясь, что меня не сочтут невежливым, я покачал головой и указал на связку бананов. Мужчина с усмешкой дал мне один, и мы присоединились к остальным.

Сэр Эдвард Холлстром, владелец станции в Нондугле, всю жизнь интересовался тропическими птицами и сельским хозяйством. Здесь он построил огромные вольеры, в которые можно было собрать коллекцию райских птиц для зоопарков всего мира. Однако эта часть его плана не была реализована полностью. Австралийские иммиграционные законы запрещали ввоз в Австралию скота из опасения случайного занесения болезни. Этот закон распространялся и на райских птиц, несмотря на то что каждый год тысячи птиц самых разных видов летают из Новой Гвинеи в Австралию и обратно, не обращая внимания на бюрократические ограничения. Все основные коммерческие авиакомпании, которые летают в восточную часть Новой Гвинеи, следуют через Австралию, поэтому без специального разрешения — а исключения практически никогда не делались — птиц из Нондугла нужно было вывозить во внешний мир на длительном морском рейсе, не заходя ни в один австралийский порт. Такой рейс было очень трудно устроить, и нам самим пришлось бы столкнуться с этой проблемой, если бы мы собирались заново пополнить коллекцию райских птиц в Лондонском зоопарке.

Тем не менее в Нондугле была коллекция райских птиц, не имеющая аналогов в мире, и орнитологи из разных стран приезжали туда изучать их.

За птицами присматривал Фред Шоу Майер. Это был тощий, немного сгорбленный кроткий человек с поседевшими волосами. Повстречайся он вам на улице, вы бы подумали, что он настолько робок, что никогда не осмеливался покинуть свой офис или отправиться куда-то дальше пригорода своего города. Тем не менее Фред был одним из величайших коллекционеров животных. Родившись в Австралии, он путешествовал по самым диким и опасным уголкам мира в поисках птиц и млекопитающих, насекомых и рептилий. Он странствовал и по голландской, и по австралийской части Новой Гвинеи; ради конкретного вида птиц он специально отправлялся на отдаленные острова. Он ловил животных на Молуккских островах, на Яве, Суматре и Борнео, а его коллекции в настоящее время являются ценным достоянием многих научных учреждений, включая Лондонский музей естественной истории. Многие из существ, найденных им в ходе экспедиций, были ранее неизвестны науке. Он открыл три вида райских птиц, а некоторые животные в его честь официально были названы «шоумайерскими» — дань уважения его мастерству со стороны зоологов.

Но, увидев его впервые, вы никогда бы не подумали ни о чем подобном. Он был настолько скрытным, что часто его трудно было отыскать, так как все свои дни он посвящал птицам в вольерах. Он вставал задолго до рассвета, чтобы приготовить пищу для птиц, чтобы они могли поесть сразу после восхода солнца, как в дикой природе. Он признавал, что его местные помощники, вероятно, вполне могли бы и сами составлять птичий корм, но мягко говорил, что предпочитает делать эту работу сам. Ранним утром было очень холодно, и Фред обычно носил несколько длинных шерстяных кофт, тяжелые армейские ботинки и странные шапки охотников за оленями с откидывающимися на уши отворотами; в этом платье, при свете парафиновой лампы, он смешивал в больших мисках специальную еду из нарезанной кубиками папайи, плодов пандана и вареных яиц. У каждой группы птиц были свои потребности. Некоторым нравилось мясо в рационе, поэтому приходилось искать для них головастиков и пауков; другим нравились личинки ос или желтки вкрутую сваренных яиц. Иногда, когда другого мяса не было, Фред доставал из холодильника предназначавшуюся ему на ужин свежую баранину и использовал ее. Остаток дня он проводил, гуляя по вольерам, убирая за своими питомцами и заботясь о них. Неудивительно, что среди местных жителей его знали как «Господина Голубя».

На попечении у Фреда было много разных видов птиц: попугаи всех размеров и цветов; стаи огромных голубей сине-серого цвета с хохолками тонких перьев с крапинками серебра; в декоративном пруду было несколько редчайших в мире видов уток — полосатых уток, которых поймали в горном озере за Нондуглом.

Но нас интересовали именно райские птицы. Здесь мы с Чарльзом увидели некоторые виды, которые до сих пор были известны нам только по иллюстрациям в книгах. День за днем мы гуляли по вольерам, наблюдая за птицами и пытаясь запомнить их резкие грубые крики, чтобы потом, когда мы отправимся в лес, мы могли различить их голоса и понять, какие птицы находятся недалеко от нас.

Хохлатые бронзовокрылые голуби

Некоторые птицы в вольерах были похожи на дроздов и имели тусклую окраску. Так выглядят самки и молодые самцы, поскольку их великолепные шлейфы вырастают только тогда, когда им исполнится четыре-пять лет. Тогда они настолько меняются, что становится чрезвычайно сложно сопоставить самок и неполовозрелых самцов с полностью покрытыми перьями и весьма непохожими на них взрослыми самцами. Большая часть самцов попала к Фреду еще птенцами, ибо если охотник Вахги ловил взрослую особь, то соблазн убить ее ради шлейфа часто перевешивал награду, которую Фред может за нее предложить, какой бы высокой она ни была. Многие такие птицы прожили в вольерах так долго, что успели вырасти, и мы восторгались их красотой — великолепная синяя райская птица с ее дымкой из синих сапфировых перьев, окаймленных красным; величественная, высокомерного вида астрапия принцессы Стефании, глянцево-черная, с глоткой, покрытой рябью переливающейся зелени; удивительная чудная райская птица с двумя загнутыми жгутиками, выходящими из ее короткого хвоста, с зеленой грудью, багряной спиной и сверкающими желтыми перьями вокруг плеч. По своей грации она была несопоставима с другими видами райских птиц и казалась первым неумелым опытом какого-то любителя, пытавшегося придумать самую экстравагантно украшенную птицу.

Я был особенно очарован двумя видами. Первый из них — чешуйчатая райская птица — размером со скворца. У нее одно из самых замечательных перьевых украшений. Это пара длинных головных перьев, вдвое длиннее тела, которые растут на затылке и украшены рядом жемчужно-голубых пластин, сверкающих перламутром. Второй — реггинова райская птица, обитающая в лесах, окружающих Нондугл. Это классический и наиболее известный местный вид, который описал Пигафетта, а Линней назвал Paradisea apoda. Как и в описании Пигафетты, у этой птицы зеленое ожерелье, желтая голова и длинные филигранные перья, растущие из-под крыльев. Отличие в том, что у первой птицы были золотые перья, а у реггиновой — ярко-красные. Я с большим вниманием наблюдал за птицами в Нондугле. К сожалению, они были не в полном оперении, но мы с Чарльзом надеялись встретить их в дикой природе, чтобы, возможно, снять их брачные танцы. Именно ради них мы приехали в Новую Гвинею.

Местные жители высоко ценили птиц за их перья, которые они использовали не только для украшения, но и в качестве основной валюты при заключении многих сделок. Уже через несколько дней мы смогли убедиться в масштабах охоты на птиц. Фрэнк слышал, что скоро состоится большой синг-синг в Миндже, местечке в нескольких километрах отсюда, через реку Вахги, на другой стороне долины. Место для синг-синга представляло собой широкую площадку скошенного аланг-аланга, похожую на футбольное поле, которое было специально расчищено для этого случая. Сразу за ним пролегал глубокий, покрытый кустарником овраг, а позади возвышалась южная граница долины — Куборские горы, крутые и желто-зеленые, ясно различимые в безоблачном небе. Танцоры должны были спуститься с гор, чтобы посетить некоторых представителей их клана, поселившихся в долине. По пути они будут останавливаться в каждом поселении, чтобы присоединиться к танцу местных жителей, так что весь путь, который обычно занимает несколько часов, растянется на несколько дней. Никто не мог нам точно сказать, зачем им нужно было прийти сюда. Возможно, они собирались заключить какую-то сделку или совершить ритуальный обмен едой и подарками, подтвердив тем самым свою племенную связь, или же они были в долгу перед своими родичами и собирались выполнить свои обязательства, устроив большой праздник.

Ближе к середине утра на площадке аланг-аланга появились несколько женщин из Минджи, обильно раскрашенных и в полном церемониальном облачении. Они пришли посмотреть представление.

Через час мы услышали слабые песнопения, и я увидел в бинокль высоко на одном из отрогов горы вереницу крошечных фигур, появляющихся из скопления хижин. Пока я смотрел на них, Чарльз заметил другую похожую группу, спускающуюся с одного из горных хребтов справа. Каждые несколько минут вереница останавливалась и сбивалась в кучу. При этом звук пения нарастал и сопровождался слабыми ударами барабанов. Тогда куча снова вытягивалась в линию и медленно продолжала двигаться вниз. Наконец они достигли оврага и исчезли в кустах. Пока они, невидимые, карабкались в нашу сторону, пение становилось все громче и громче, когда вдруг, внезапно и театрально, танцор оказался на ближайшей стороне оврага. Сжимая барабан, с развевающимся головным убором, он медленно двигался к нам, продолжая петь. Воины друг за другом следовали за ним в бесконечной веренице, и к полудню, когда солнце уже светило немилосердно ярко, площадка для синг-синга была заполнена сотнями дико поющих танцоров.

Они разбились на группы по пять человек в ряд, всего десять рядов, и яростно топали, колотя в барабаны и хрипло крича. Их танец, хотя и простой, полностью поглотил их. Пыль, поднятая их голыми ногами, поднималась вокруг них и липла к струйкам пота, стекавшего по их груди и спине, и казалось, что они пребывали в трансе.

Иногда они останавливались, даже тогда продолжая качаться под отбиваемый барабанами ритм, поднимаясь на носки и сгибая колени, и их переливающийся полог из головных уборов колебался, как беспокойное из-за сильных волн море. Многие мужчины смазали свои мускулистые тела красной глиной; почти все они засунули листья красного кустарника в повязки на руках и надели браслеты из меха опоссума. Некоторые из них были вооружены копьями или луками и стрелами, а один или двое из них несли гигантские каменные топоры, лезвия которых были заключены в длинный изогнутый кусок дерева, покрытый декоративным плетением, который, казалось, служил противовесом тяжелому лезвию.

Я был поражен великолепием их головных уборов. Много райских птиц разных видов было убито ради этих перьев. Почти у каждого мужчины два пера чешуйчатой райской птицы были проткнуты через нос и закреплены в центре лба, так что перья образовывали великолепный, украшенный бусинами обод в верхней части лица. У некоторых мужчин было так много перьев чешуйчатой птицы, что они вставили их и в свои головные уборы. У одного воина их было 16, в дополнение к перьям 20 или 30 малых райских птиц, реггиновых птиц, великолепных райских птиц, астрапий принцессы Стефании и синих райских птиц.

Чарльз снимает видео во время подготовки к празднику

Это было одно из самых впечатляющих, но при этом печальных зрелищ, которые я когда-либо видел. Я сделал приблизительные подсчеты. Там было больше 500 украшенных перьями танцоров. Все вместе они должны были убить по меньшей мере 10000 райских птиц, чтобы украсить себя для этой церемонии.

---

2

В долину Джими

Я надеялся, что мы сможем снять танцы райских птиц в лесу неподалеку от Нондугла несмотря на то, что это, без сомнения, потребовало бы больших затрат времени и терпения. Однако стало ясно, что у нас гораздо больше шансов сделать это, если мы покинем Вахги и отправимся в более дикое и менее населенное место.

У меня также появился новый замысел, поскольку мое воображение было захвачено эффектными каменными топорами, которые имели некоторые танцоры Минжи. Фред рассказал мне, что, когда Вахги была впервые обследована 25 лет назад, они повсеместно использовались в долине, но теперь их практически полностью вытеснили новые металлические топоры. Оставшиеся каменные топоры доставали только по случаю церемоний. В Вахги их никто больше не делал, и их покупали у племен, живущих в долине Джими, расположенной по ту сторону гор к северу.

«И какова вероятность найти райских птиц в долине Джими?» — спросил я.

«Очень большая, — ответил Фред, — потому что местное население невелико. И вы не только сможете отыскать райских птиц и место, где производят топоры, но и встретить пигмеев, которые предположительно живут где-то поблизости».

Однако организовать путешествие в долину Джими было нелегко. Это была неконтролируемая территория. Туда допускались только лица со специальными разрешениями. Выдавал разрешение окружной комиссар на станции Маунт-Хаген рядом со входом в долину Вахги.

Через радиопередатчик Нондугла мы отправили ему сообщение с просьбой о встрече, и, когда в Нондугле приземлился следующий самолет с запасами, мы поднялись на борт и полетели в Хаген.

В офис окружного комиссара нас проводил один из его заместителей. Сам комиссар, грубовато-добродушный австралиец в безупречном, аккуратно выглаженном хаки, сидел за столом и изучающе смотрел на нас из-под своих густых бровей.

Нервничая, я постарался как можно лучше объяснить свое предложение: мы с Чарльзом пойдем в долину Джими и проведем там месяц, пытаясь снять фильм о райских птицах и о создании каменных топоров. Я добавил, что мы, по возможности, хотели бы вернуться другой дорогой, чтобы посмотреть как можно больше территории страны.

Окружной комиссар молча слушал, пока я не закончил, а затем достал карту из ящика и разложил ее на столе.

«Смотрите сюда, — сказал он грубо. — Джими — довольно дикая страна. До сих пор мы отправили туда всего несколько разведывательных патрулей». Он провел пальцем по пунктирным линиям, которые пересекали большое белое пятно на карте.

«Пару лет назад пилоты, летевшие из Вахги в Маданг на северном побережье, сообщили, что видели горящие деревни, и люди пришли из-за холмов, рассказывая истории о массовой резне женщин и детей. Я послал патруль для расследования, и он попал в разгар племенной войны; они попали в засаду, несколько полицейских получили ранения, и им пришлось срочно уходить. Тогда я пошел туда с другим патрульным офицером, Барри Гриффином, и примерно дюжиной вооруженных местных полицейских. Мы нашли место для станции в деревне Табибуга, и я оставил там Гриффина, чтобы он отстроил ее и попытался установить некое подобие порядка. С тех пор он покидал ее всего однажды или дважды, а потом отдыхал здесь, в Хагене, всего день или около того. Несмотря на то что все, похоже, складывается хорошо, очевидно, что у него полно дел. Я позволю вам пройти, только если он будет вам рад. В первую очередь, если вы будете таскаться по Джими в поисках птиц и каменных топоров, вам понадобятся сопровождающие. Он единственный парень, который может их обеспечить, и, возможно, он посчитает, что у его полицейских много других дел, чтобы позволять им тратить время на поиски птичек. Кроме того, он может вообще не захотеть, чтобы вы приходили. Он один из тех мужиков, которые по-настоящему любят одиночество и не просят ни о чем другом, кроме как оставить их в покое и позволить продолжать свою работу. Никто не приезжал к нему с того времени, как он впервые построил это место, и ему может не понравиться появление на его пороге, как гром среди ясного неба, двух странных парней без опыта в стране. И если он так решит, я точно не буду приказывать ему вас принять».

Комиссар остановился и пристально посмотрел на нас.

«Если он согласится, я бы посоветовал вам пойти в Табибугу тропой, ведущей через горы. По ней ему обычно доставляют припасы. Это два дня пути, сейчас это достаточно удобный переход, и люди в близлежащих деревнях готовы быть носильщиками. Добравшись до Табибуги, вы сможете договориться с Гриффином о том, как будете проводить время. Я знаю, что он собирается патрулировать земли к западу от станции, и может позволить вам его сопровождать. Если вы хотите покинуть долину по другому маршруту, то лучше пересечь реку Джими, подняться на другую сторону в горы Бисмарка и выйти в место под названием Айоме в долине Раму. Там есть взлетно-посадочная полоса, и вы, без сомнения, сможете арендовать самолет, который заберет вас. Что скажете?»

«Да, сэр», — сказал я.

«Очень хорошо, — ответил он, поднимаясь, — когда Гриффин в следующий раз выйдет на связь по радио, я расскажу ему об этом плане. Но имейте в виду, если он откажется, вся поездка отменяется».

Внезапно он усмехнулся. «Надеюсь, вам, парни, нравится ходить, — добавил он, — потому что, если ваш план сработает, идти придется чертовски много».

Четыре дня спустя мы в Нондугле получили сообщение по радио от окружного комиссара: Гриффин согласился принять нас, и двое его полицейских будут ждать нас в конце тропы в Вахги через неделю, чтобы сопроводить в Табибугу.

Сразу же после этого мы сильно нагрузили себя подготовкой к походу. Мы слетали в Лаэ, чтобы купить еду для себя, мешки риса для носильщиков, парафиновые лампы, кастрюли и отрезы брезента, которые можно было использовать для палаток. Мы сходили в офис авиакомпании и договорились, что небольшой одномоторный самолет прилетит в Айоме через четыре недели, чтобы забрать нас из путешествия и доставить обратно в Нондугл. Мы купили мешки соли и бисера, ножи, гребни, губные гармошки, зеркала и жемчужные раковины, чтобы расплатиться с носильщиками и вознаградить тех, кто принесет нам животных. Также мы запаслись большим количеством спичек и кипами старых газет, которые, как мы знали, высоко ценились в отдаленных уголках высокогорий.

Мы вернулись в Нондугл и попытались распределить все наши вещи по тюкам весом 20 килограммов. Это было нелегко, так как единственные весы в Нондугле недавно сломались, и пришлось действовать наугад. Снова и снова я наполнял походный ящик, поднимал его и решал, что он ужасно тяжел и превышает установленный вес, так что никто не сможет нести его дольше нескольких минут. Затем мне приходилось доставать из него что-то и класть вместо этого более легкие вещи: например, одежду.

Наша экспедиция была рассчитана на месяц, и в это время мы не могли надеяться, что найдем пищу и кров. Груда необходимых вещей казалась огромной, и, как бы тщательно я ни проводил расчеты и ни сокращал личные вещи, я неизбежно приходил к выводу, что нам потребуется огромное количество носильщиков.

Однажды вечером я признался Фреду.

«Может быть, мы путешествуем с комфортом и берем с собой слишком много роскошной еды и одежды, — сказал я, — но, похоже, нам потребуется около сорока носильщиков».

«О! Это хорошо, — ответил Фред мягко. — Мне никогда не удавалось ограничиться меньше чем семьюдесятью, а ты знаешь, как утомительно пытаться нанять столько людей, когда местные не очень настроены сотрудничать».

Тем не менее я все еще очень волновался, когда за день до встречи мы обнаружили, что у нас так много багажа, что его невозможно уместить в джип. Вместо этого нам пришлось погрузить большую его часть в фермерский прицеп, подсоединить к трактору, которым управлял один из старших помощников Фрэнка на ферме, и отправить его вперед. Во второй половине дня мы с Фрэнком и остальной частью вещей поехали следом.

Квиана, маленькое поселение неподалеку от начала тропы к Табибуге, состояла всего из трех небольших хижин и house-kiap, домика, покрытого соломой и построенного из плетеного тростника вокруг деревянного каркаса. Два огромных, мускулистых местных полицейских уже ждали нас. Они были босы и с голым торсом и носили только аккуратные повязки-хаки вокруг талии и полированные кожаные ремни, к которым были подвешены штыки в ножнах. Внешне они сильно отличались от бородатых, с крючковатыми носами людей Вахги — их, как и большинство новогвинейских полицейских, наняли на побережье.

Старший энергично поприветствовал меня.

«Арпи-нун, маста», — сказал он и передал мне письмо. Оно было от Барри Гриффина. Он написал, что податель записки, Вавави, — заслуживающий доверия полицейский, который хорошо знает тропу и будет сопровождать нас в Табибугу. Он перечислил названия деревень по пути, предложил нам переночевать в Карапе и закончил тем, что с нетерпением ждет встречи с нами.

Вавави собрал большую толпу сельских жителей на открытом пространстве перед домиком. Это были типичные мужчины из Хагена, бородатые и голые, но с поясами и турнюром из листьев. У большинства за поясом был нож или топор, свешивающиеся на их голые бедра, лезвием к плоти, в самой опасной, на мой взгляд, позиции. Казалось, они только недавно проснулись, поскольку у многих был сонный взгляд, их турнюры были помяты и испачканы. У некоторых на лице остались размытые остатки раскраски. Было холодно, поскольку солнце еще не взошло, и мужчины сложили руки на своей голой груди, чтобы сохранять тепло.

Под руководством Вавави наш багаж был доставлен и разложен в длинную линию. Будущие носильщики с унынием смотрели на тюки, время от времени поднимая какой-нибудь, чтобы подтвердить свои худшие опасения, и тайком двигаясь в сторону другого, который казался легче. Однако Вавави живо перемещался между поклажей, назначая по паре человек на каждый тюк.

Закончив, Вавави забрал свое ружье у мальчишки, который, раздувшись от гордости, держал его для него, посмотрел на меня, и, убедившись, что я готов, крикнул распоряжение носильщикам. Они подняли свои грузы и последовали за Вавави, который шел по широкой красной земляной тропе, ведущей в горы.

Первые полтора километра или около того тропа пролегала вдоль узкой крутой долины. Под нами бурлила и пенилась маленькая речка, врезающаяся в загромождения валунов на пути к реке Вахги. Солнце наконец взошло, согревая наши тела и растворяя остатки тумана, который висел вокруг нас. Один из носильщиков пел во всю глотку «Хуууу-аааа» и протягивал последнюю нижнюю ноту, насколько хватало легких. После того как он начал, к нему присоединились остальные, и получившийся в результате гам звучал непрерывным, растянутым «ааааа» с отрывистым, более высоким облигато — «хуу». Эта музыка звучала весь день и стала нашим постоянным спутником в пути в течение следующих нескольких недель.

Вскоре тропа начала петлять и зигзагообразно подниматься вверх по хребту длинной горной цепи, поросшей травой. Босоногие носильщики храбро плелись наверх и месили пальцами жидкую грязь, в которой увязали и скользили мои подбитые гвоздями ботинки. Примерно каждый час Вавави останавливался, и, пока все отдыхали, он перераспределял грузы таким образом, чтобы каждый носильщик по очереди брал один из наиболее тяжелых тюков.

К полудню мы миновали последнюю симпатичную казуарину и покинули зеленеющий буш, который до сих пор покрывал склоны. Мы вошли в редкий лес с чахлыми деревьями, ветви которых заросли мхом и извивающимися ползучими побегами. В какой-то момент тропа виляла по влажным склонам скал, доставлявшим множество неудобств. Я задержался, чтобы помочь, чем мог, пока не подняли все тюки. Чуть выше склон начал уменьшаться, и казалось, что мы приближаемся к вершине перевала. Легкая дымка обвивала мрачный лес. Я шел медленно, смотря на землю, пробиваясь по валунам и ощущая легкое удушье, так как мы находились на высоте более 2400 метров. Я заметил, что носильщики впереди снова остановились. Мне показалось, что это не лучшее место для отдыха, и я решил пройти вперед и перейти гребень перевала, чтобы подыскать более укрытое место. Но, приблизившись к ним, я увидел, что они не сидят, а столпились вокруг Вавави и горячо спорят.

«Они говорят, что не хотят больше идти», — сказал Вавави, когда я подошел к нему.

Конечно, они выглядели замерзшими и уставшими, но я не видел реальной причины, почему они внезапно забастовали как раз тогда, когда, казалось, худшая часть восхождения была позади. Я не подумал о том, что мы будем делать, если они бросят свои тюки в этом отдаленном и уединенном месте. Стараясь говорить как можно убедительнее, я объяснил, что мы уже на вершине, теперь будет легче, и оптимистично добавил, что отныне тропа пойдет вниз. Отдохните хорошенько, сказал я, и мы хорошо заплатим вам, когда достигнем следующей деревни; но нужно идти дальше. Я сомневаюсь, что они поняли, что я пытался сказать, и мне ответил сам Вавави. Причина, по его словам, заключалась в том, что гребень перевала обозначал границу их племени. Дальше находилась территория другого племени, которое было «очень плохие люди. Они кушать люди».

«О, — сказал Чарльз тихо, — он имеет в виду, что они каннибалы».

Мы оба рассмеялись, поскольку ситуация казалась надуманным приключенческим романом, фарсом. Тут в тумане я разглядел верхушку головного убора из перьев, выступающую из-за груды валунов в 200 метрах от нас. Я моргнул в изумлении, а затем заметил еще одну неподалеку. Улыбка быстро сошла с моего лица.

«Ну, каннибалы они или нет, — ответил я со слегка притворной веселостью, — думаю, они ждут нас там».

Внезапно орда людей с оглушительными криками выпрыгнула из-под камней и бросилась к нам, размахивая ножами и топорами. В моей голове билась лишь одна мысль: я должен срочно убедить их, что мы настроены дружественно. С сердцем, готовым выскочить из груди, я подошел к ним и протянул правую руку. Я забыл весь свой скудный словарный запас на пиджине и, к своему удивлению, громко сказал в абсурдно великосветской манере: «Добрый день». Это не возымело никакого эффекта, поскольку они не могли меня расслышать из-за своих свирепых криков. В считаные секунды они напали на меня. К моему совершенному удивлению, одни схватили мою правую руку и качали ее вверх и вниз. Другие схватили меня за левую руку, а те, кто не успел ухватиться, довольствовались тем, что жестко хлопали меня по плечу. «Арпи-нун, маста, арпи-нун», — скандировали они.

Несколько минут я провел в недоумении: зачем им понадобилось прятаться, а затем так пугающе нападать на нас, если их намерения были на самом деле дружелюбными? Затем меня осенило: это воинственное представление на границе было, вероятно, их привычным делом в «холодной войне» с племенами Вахги. Оно было призвано подчеркнуть их силу и воинственность, чтобы соседи не сочли их слабаками и легкими мишенями для грабежа. Однако мужчины Вахги, казалось, едва ли могли на кого-то напасть. Сидя на пятках в жалких позах, они дрожали под моросящим дождем. Вавави построил их в линию и пересчитал.

«Четыре на десять и три человека, маста», — сказал он. Я открыл свою коробку, вытащил пакет с монетами и вручил Вавави 43 шиллинга. Согласно постановлению правительства, это была плата за один день услуг носильщика, и это был последний раз, когда мы могли использовать деньги до возвращения в Нондугл. Как только носильщик получал свою плату, он разворачивался и спускался вниз по тропе в туман.

Наши новые носильщики были более веселой компанией. Они с энтузиазмом схватили тюки и с триумфальными криками галопом понеслись вперед. Земля начала проседать, и я поспешил вперед, желая спуститься под облака и посмотреть в первый раз на долину Джими. Я воображал, что она будет похожа на Вахги — широкую, заросшую травой долину с протекающей в ее низовьях серебряной рекой, но, когда она наконец открылась моему взору, я увидел нечто совсем другое. Подо мной протянулся обширный дикий массив: сложный лабиринт переплетающихся хребтов и гор, полностью покрытых лесом. Я не видел ни рек, ни лугов аланг-аланга, ни деревень — ничего, кроме бесконечного покрова деревьев.

Хребет, с которого мы спускались, казалось, пролегал в сторону небольшой долины, расположенной слева поблизости от нас. Один из членов племени подошел и поравнялся со мной. Я указал на долину. «Джими?» — спросил я. Он расхохотался, покачал головой и указал рукой вдаль, сощурив глаза. Затем с видом терпеливого учителя, объясняющего элементарную вещь особо глупому ребенку, он, держа свою левую руку перед моим лицом, по очереди коснулся четырех своих вытянутых пальцев.

«Боже правый, — сказал я Чарльзу, — мы должны пересечь еще четыре долины, прежде чем доберемся до Джими».

«Скорее он имеет в виду, что у нас впереди еще четыре дня пути», — с грустью ответил Чарльз.

Я попытался выяснить, что именно хотел показать мой спутник четырьмя пальцами, но безуспешно. Я так никогда и не узнал этого. Это был лишь один из случаев, когда языковой барьер оказывался непреодолимым. На меня накатила волна одиночества, не рассеявшаяся даже тогда, когда нас догнали поющие носильщики. Мы входили в новую девственную страну, в которой для нас не было места. Правда, впереди в горной впадине, среди бесконечных деревьев, один австралиец расчистил лес и построил себе дом, но он был лишь минутной щербиной в пейзаже. Тропа под моими ногами также была его творением, но это была лишь тонкая нить, связывающая нас с ним. Если бы я сошел с нее и пять минут прошел в другом направлении, я бы оказался на земле, которую раньше не видел ни один европеец.

Мы уверенно шли по тропе, огибающей гребни хребтов, зигзагообразно спускающейся по крутым грязным склонам и ныряющей в лес. Каждый километр или около того мы встречали группы племен, стоящих на пути, чтобы посмотреть на источник криков. Когда мы проходили мимо, они с энтузиазмом подключались к нашему каравану и присоединялись к общему крику.

Около трех часов дня мы впервые после выхода из Вахги увидели признаки поселения — низкий частокол из острых столбов, прерывающихся только узким зазором, окруженных колышками с нарисованными на них племенными знаками. Полчаса спустя мы вышли из леса в деревню — два ряда соломенных хижин, вытянувшихся вдоль гребня хребта, окруженных голыми участками красной земли и казуаринами по краям. Все население собралось, чтобы встретить нас. Женщины сидели в одной группе, мужчины — в другой. Лулуай и его помощники стояли в отдалении перед самой большой хижиной, которая, как я полагал, была домиком, построенным для патрульного офицера. Когда мы направлялись к нему и проходили мимо сидящих на корточках жителей, они приветствовали нас оглушительным криком. Старейшина проводил нас в домик. Наш первый день пути был окончен.

Вавави снова проконтролировал раскладывание багажа и расплатился с носильщиками, на этот раз ложками соли. Каждый получил соль, аккуратно завернутую в листья, спрятал ее за пояс и отправился обратно в лес. Пока собирались наши кровати, я сидел снаружи на краю хребта, прислонившись спиной к казуарине, и разглядывал деревья в долине подо мной. К моему удовольствию, я услышал крик малой райской птицы, но, хотя я долго высматривал ее сквозь очки, я так и не смог ее увидеть. Когда наступил вечер, облака спустились с долин вниз, так что видна была только деревня. Мы с Чарльзом приготовили ужин и неохотно пошли спать.

Сразу после рассвета нас разбудило громкое пение йодлем. Лулуай стоял среди казуарин, приложив руки ко рту, и его голос эхом разносился над покрытой облаками долиной. В ответ на его призывы 40–50 носильщиков собрались у входа в домик; во многих из них я узнал людей, которых мы вчера днем встретили на дороге. Прямо перед тем, как мы собрались в путь, начался дождь. Было холодно и неудобно, но наши тюки были водонепроницаемыми, и носильщики просто прикололи несколько широких листьев к своим шапочкам, чтобы предохранить голову от влаги. К полудню мы прошли через слой облаков, и дождь прекратился.

Плата носильщикам солью

Наше продвижение теперь стало триумфальным, так как, по мере того как мы шли, мы как снежный ком собирали все больше и больше туземцев, которые семенили рядом с нами. Хаотичные «хууу-аааа» предыдущего дня теперь не прекращались. Я жаждал немного покоя и ускорился, чтобы оторваться от носильщиков, но основная группа, распевавшая песню, побежала за мной, и убежать было невозможно.

В час дня мы внезапно увидели вдалеке небольшой просвет в буше, и я заметил внизу крошечное красное пятно в темно-зеленом лесу. Через бинокль я разглядел несколько прямоугольных зданий и посередине флаг, развевающийся на вершине вышки. Это была Табибуга.

Через час мы добрались до нее. Наш приход был чрезвычайно театральным. В нашем эскорте теперь было несколько сотен человек. Авангард состоял из 30–40 воинов с раскрашенными лицами и головными уборами из перьев, продвигавшихся короткими перебежками. Во время каждой они кричали вдвое громче обычного, яростно топали правой ногой и махали ножами и копьями. Вавави забрал свое ружье, которое большую часть дня нес один из местных, и шагал с ним на плече прямо за нами в истинно военной манере. Наши носильщики, возбужденно крича, делали все возможное, чтобы, несмотря на свою ношу, бежать и прыгать, как не обремененные грузом воины впереди. Пока мы заполняли огромный плац Табибуги, я увидел, что нас ожидает по меньшей мере 1000 человек. Они присоединяли свои крики к общему бедламу и отступали с дороги, когда наш авангард направился вперед к большому зданию, которое возвышалось над станцией. На веранде я увидел человека в белом, который сидел и читал, совершенно не реагируя на буйную демонстрацию вокруг. Он даже не взглянул на происходящее. Когда мы были не дальше чем в 20 метрах от него, он поднял голову, встал и медленно пошел ко мне.

Наш багаж прибывает в Табибугу

«Гриффин, — сказал он, пожав мне руку. — Простите за шум. Мои ребята немного взволнованы, потому что вы первые европейцы, которые пришли сюда с тех пор, как я здесь. Думаю, они считали, что есть только я, и они, вероятно, очень расстроены тем, что есть еще парочка».

Табибуга была творением Барри Гриффина. Он прибыл в долину главным образом затем, чтобы успокоить враждующие племена, и поэтому решил создать свой патрульный пост посреди наиболее беспокойного региона, который находился не на равнине в нижнем течении Джими, а высоко среди гор и оврагов неподалеку от вершины долины, в нескольких километрах от самой реки. Чтобы создать подходящую ровную площадку в этой холмистой стране, на склоне хребта он расчистил широкую платформу шириной в 100 метров. Она стала плацем. Рядом с ним находился офис Барри, зал суда, в котором он отправлял правосудие, и магазин с ножами и топорами, тканями, бусинами, краской и ракушками. Внизу располагались жилища его туземного персонала, огороды, загоны для свиней и коз, а также дом для больных (house-sick) — крошечная больница, которой управляли два местных санитара. На гребне хребта, под высокой сосной, располагался его собственный дом с видом на станцию, построенный так близко к краю, что уборная нависала над ним и держалась на сваях — служившее душем брезентовое ведро было расположено удобно, потому что вода просачивалась прямо через рыхлый плетеный тростниковый пол и стекала вниз по склону.

Помимо ванной комнаты, его дом состоял всего из одной большой комнаты с окнами без стекол, закрытыми ставнями, и летней кухни, соединенной с главным зданием коротким крытым проходом. Все внутри было устроено безукоризненно. Журналы были сложены в аккуратные стопки в зависимости от даты выпуска, типа и того, были ли они прочитаны или нет. Сапоги у двери выстроены в четкую линию. Одеяла на походной кровати в углу были аккуратно сложены и накрыты вышитым покрывалом. На столе стояла только ваза с лесными цветами. Нигде не было видно бытовых домашних безделушек, которые скапливаются у большинства людей. Это был дом человека, любящего чистоту.

Сам Барри был высоким и стройным, с коротко стриженными черными волосами. Пока мы вежливо разговаривали в его доме, я не мог по его лицу понять, доволен ли он или раздражен нашим прибытием. Он говорил тихо и почти не шевелил губами. Отрывистым приказом он подозвал своего слугу, который вошел с тремя бутылками пива на подносе. Они были сварены в Австралии, и здесь, в Джими, они ценились как бутылки лучшего шампанского в Лондоне. Когда мы пили, он, казалось, расслабился.

«Ну, — сказал он, — я удивлен встрече с вами и чувствую облегчение. Все, что я узнал по радио из Хагена, — то, что вы орнитологи и снимаете фильмы, что показалось мне странной смесью, и я не знал, ждать ли голливудских типов в кричащей одежде и очках в роговой оправе или пожилых бородатых парней с сачками для ловли бабочек. Приятно видеть, что вы ни те ни другие. В любом случае пойдемте есть».

Помимо хлеба и картофеля, ужин полностью состоял из консервов — языков ягнят, побегов спаржи и фруктового салата, — и, хотя Барри отзывался о них пренебрежительно, он явно залез в тщательно припрятанные запасы роскошных товаров, чтобы приготовить этот ужин. Я тревожился о том, чтобы не злоупотреблять его гостеприимством, и предложил разбить лагерь дальше на хребте. Барри тихо ответил, что, если нам угодно, он устроит нам ночлег в доме, и когда наступила ночь, снова пришел слуга и поставил еще две походные кровати с одеялами.

На следующий день за завтраком мы спросили Барри о райских птицах. Он не был настроен оптимистично.

«Сомневаюсь, что местные жители принесут вам райских птиц или многое расскажут вам о деревьях, на которых они танцуют. Они довольно ревнивы и скрытны в отношении своих птиц. Если у кого-нибудь на его земле есть дерево для танцев, то все птицы, которые к нему слетаются, считаются его собственностью, даже если они пролетают над чужой землей. Он может наблюдать за молодой птицей несколько лет, ожидая, пока у нее отрастут перья, так что он очень расстроится, если кто-то другой успеет подстрелить ее раньше его, когда перья уже находятся во всей красе. Из всех дел, которые мне приходится пытаться рассматривать в местном суде, самыми проблемными и кровопролитными являются ссоры по поводу земли, женщин и райских птиц — не обязательно в таком порядке. Так что, как вы понимаете, они не любят, когда незнакомцы знают, где находятся деревья. Тем не менее я попросил лулуая станции прийти сегодня утром и попробую убедить его рассказать вам что-нибудь».

Когда пришел лулуай, он встал в дверях и почтительно кивнул, когда Барри быстро заговорил с ним на пиджине. «Если вы пойдете с ним, — сказал мне Барри, — он покажет вам дерево для танцев».

Я последовал за лулуаем по скачкообразно спускающейся грязной тропе от дома через плац и лежащую за ним маленькую деревню. Вскоре здания станции были далеко позади. Мы шли по густому лесу — влажным зарослям деревьев и ползучих растений, перемежающихся элегантными папоротниками. Наконец мы подошли к гигантскому фиговому дереву, которое возвышалось над окружающим его бушем. На его массивном морщинистом стволе была вырезана лестница с насечками. Должно быть, они были сделаны уже давно, так как их края смягчились и скрылись за отросшей корой. Посмотрев вверх, на ветви, я увидел грубую деревянную хижину на высоте 12 метров над землей. Лулуай с помощью жестов и пиджина объяснил, что птицы прилетают потанцевать на ветке в нескольких метрах от хижины. Когда приходит время, ночью он забирается в укрытие и ждет до рассвета с луком и стрелами наготове. С восходом солнца самец прилетает на ветку и начинает свое представление. Тогда один звук спущенной тетивы лука превратит напыщенный и яркий фонтан перьев в неподвижный окровавленный труп.

Я с трудом забрался на ствол, цепляясь за свисающие жилистые побеги, и увидел ветку, на которой танцевали птицы. Она недавно использовалась, поскольку кора была очищена от побегов, и на ней были следы свежих царапин. Учитывая возраст насечек внизу, было ясно, что засада используется уже много лет. Здесь, должно быть, были убиты целые поколения птиц.

Листва фигового дерева была настолько пышной, что ни с земли, ни, как я понял потом, из самой засады невозможно было ясно рассмотреть место, где танцует птица. Этого было достаточно, чтобы прицелиться из ружья, но не для камеры. Здесь мы снимать не сможем, даже если какие-то птицы остались в живых, чтобы потанцевать.

Когда я спустился, я спросил у лулуая, бывают ли на дереве еще птицы с перьями. Он покачал головой. Возвращаясь на станцию, мы прошли мимо его хижины. Он оставил меня на мгновение, заполз в хижину и вернулся с сухой шкуркой райской птицы. Сквозь ее клюв была продета ветка бамбука, чтобы на головном уборе ее можно было закрепить головой вниз, а великолепными перьями — вверх. Он подстрелил ее неделей ранее на фиговом дереве.

На следующий день плац наводнила тысяча представителей племени мильма. Они пришли не из района неподалеку от Табибуги, а из местности, которая находилась практически в целом дне пути на другой стороне одного из больших притоков реки Джими. Два года назад они воевали с маракасами, аборигенами Табибуги, и именно эта война вынудила построить здесь патрульный пост. Когда здесь появился Барри, он обнаружил, что мильма были изгнаны маракасами со своей земли и деревень. Первым делом он приказал маракасам оставить свою новоприобретенную территорию и восстановил мильма на их исконных племенных землях. Теперь они раз в неделю приходили на патрульный пост, принося с собой маниоку, папайю, ямс и сахарный тростник, который нужен был Барри, чтобы кормить сотрудников станции, и обменивали их на ножи, ракушки и ткани из хранилища Барри. Барри был вынужден выделять для этих визитов специальный день недели, чтобы следить за тем, что на станции не будет большого скопления маракасов, если встреча двух врагов приведет к новым вспышкам старых ссор.

На первый взгляд мильма напоминали народ Вахги, потому что они носили бороды, их лица были раскрашены, их носы были проткнуты полумесяцами из жемчужных ракушек и они были одеты в широкие пояса с вязаными полами впереди и турнюром из листьев сзади. Тем не менее они производили более дикое, свирепое впечатление. Почти на всех была коричневая, пушистая шкура с хвоста древесного кенгуру, подвешенная к шее и свисающая на грудь. В их головных уборах были не только райские птицы, но и перья сов, орлов и какаду, и, хотя они были выцветшими и грязными, они придавали мужчинам вид варварской мужественности, которая резко контрастировала с цветастой, но слегка изнеженной пышностью людей Вахги. И почти все мильма были вооружены ножами, луками и стрелами, огромными трехконечными дротиками и боевыми копьями длиной в три метра.

За несколько дней до нашего прибытия Барри послал к этим людям с просьбой принести сюда животных и птиц, и после того, как он коротко представил нас, а переводчик станции, turnim-talk, перевел им его речь, они начали подходить к нам один за другим и передавать загадочные свертки.

Когда мы распаковывали каждый и изучали содержимое, я оценивал ценность свертков с точки зрения редкости и состояния, а Барри соответственно оценивал его с точки зрения торговли. Первым был овальный тюк, завернутый в листья и укутанный аккуратно связанными жгутами из ползучих растений. Я открыл его и обнаружил гигантское зеленое яйцо казуара. Хотя оно не было нам нужно, мы заплатили за него горстку голубых бусин. Второй мужчина с неприкрытой гордостью извлек осколок бамбука, на который были нанизаны несколько десятков одинаковых жуков. Хотя он несколько неправильно понял просьбу Барри, он явно потратил много времени, собирая их, и мы заплатили ему две горстки бусин. Третьим и четвертым приношениями были яйца кустарникового большенога, белые и очень большие, хотя и меньше, чем у казуара. Пятый мужчина передал мне кусок бамбука, прикрытого на открытом конце скрученной травой. Я вытащил затычку и осторожно вытряхнул на землю змею. Переводчик отпрыгнул назад с непонятным, но яростным упреком. Я взял палку, прижал голову рептилии к земле и, схватив ее большим и указательным пальцами, поднял. Это был красивый изумрудно-зеленый питон, украшенный ломаной линией белой чешуи вдоль позвоночника. Я знал, что Лондонский зоопарк захочет иметь такую красивую и интересную змею, но, к сожалению, увидел, что у питона на голове большая рана, от которой он наверняка скоро умрет.

Затем последовали три совершенно разных объекта. Все они были сделаны из камня. Это были тонкая полированная головка топора, обладающая гладкой прелестью китайского нефрита, навершие булавы из грубого камня размером с теннисный мяч и в форме продырявленного ананаса и тяжелая каменная чаша. Последняя была хорошо известна и тем не менее таит в себе загадку. В центральных высокогорьях аборигены часто находят такие чаши, возделывая свои поля. Но сами они никогда их не мастерили и не знают их назначения. Вероятно, это реликвии более раннего народа, который жил в горах Новой Гвинеи до прибытия нынешнего населения.

Маленькие златобокие фиговые попугайчики

Еще более заманчивым было последнее предложение. Воин протянул коричневую руку, и я увидел двух крошечных птенцов, сжавшихся в его ладони. Их тела были покрыты перьями, торчавшими из их гусиной кожи, что придавало им голубоватый оттенок небритого подбородка. У них были непропорционально большие клювы такой формы, которая безошибочно выдавала попугаев, но, пока они не до конца оперились, я не мог точно сказать, что это за вид. Я надеялся, что это могут быть златобокие фиговые попугайчики, особенно редкий и интересный вид семейства попугаевых, который встречается только в Новой Гвинее.

Крайне важно было сразу же немного покормить их, и я взял их в дом. Тем самым в течение следующих нескольких дней безупречный дом Барри превратился в подобие пристройки зоопарка. Появление попугаев он перенес со стоическим спокойствием. К счастью, маленькие создания были достаточно взрослыми, чтобы есть самостоятельно, и охотно клевали бананы. Но я знал, что они не смогут долго продержаться на одних бананах. Для меня было жизненно важно научить их также есть семена. Я привез с собой небольшой запас семян подсолнечника, но попугаи, никогда прежде не видевшие их, не рассматривали эти блестящие, полированные и безвкусные предметы в качестве пищи. Поэтому в этот и последующие дни я потратил много времени, раскрывая каждое семечко, доставая ядра и вставляя их в бананы. Птенцы в своем рвении съесть бананы неумышленно склевали несколько ядер и вскоре почувствовали вкус к ним. В конце концов перед отъездом из Новой Гвинеи птички с энтузиазмом очищали и с удовольствием ели семена. К этому времени птенцы полностью оперились, у них сформировались блестящие зеленые тела, багряные лбы и щеки и маленькие голубые пятнышки над глазами. Это действительно были златобокие фиговые попугайчики. Размером не больше воробья, они были самыми ручными из всех существ, которых мы привезли в Лондонский зоопарк, — и самыми первыми подобными птицами, которых там когда-либо видели.

3

Создатели топоров

Хребет, на котором Барри построил свой дом, оказался прекрасной точкой обзора для наблюдения за птицами. Каждый день мы видели несколько райских птиц, но они всегда были так далеко, что нам не удавалось как следует их снять даже с помощью самого мощного телеобъектива. Иногда мы также замечали их, когда гуляли по лесу, но это были такие мимолетные мгновения, что сфотографировать их также не удавалось. Чтобы снять их, нам нужно было найти какое-то место, куда они регулярно наведывались, и построить рядом укрытие, чтобы мы могли с камерами наготове ждать появления птицы. Нам подошло бы дерево для танцев или гнездо, но, хотя мы и искали, мы так и не смогли их отыскать, а местные жители, как и следовало ожидать, изображали полное неведение.

В ходе наших исследований мы обнаружили несколько змей, палочника длиной почти 30 сантиметров, множество древесных лягушек с яркой окраской, сонм огромных гусениц и многих других мелких существ, которые попали в прицелы наших камер, но эти животные казались нам очень неадекватной заменой нашей главной добыче — райским птицам.

Прохладными вечерами мы сидели с Барри около печки, набитой пылающими дровами, которая стояла у стены его гостиной, и планировали наш маршрут к Айоме. Барри никогда не проходил его целиком за один раз, но прошел большую часть маршрута со своим патрулем во время различных походов, и мы смогли составить расписание с помощью его эскизов карт. Он рассказал, что каменные топоры до сих пор делают в деревне Менжим, которая расположена в двух днях пути вниз по долине Джими, по ту же сторону реки и примерно так далеко от нее, как Табибуга. Поход в Менжим будет непростым, поскольку единственная тропа пересекает многочисленные долины притоков, под прямым углом впадающих в реку Джими. Чтобы пройти от одной из них к другой, нужно каждый раз подниматься на высокие перевалы по крутым склонам, поросшим джунглями, а затем несколько десятков сотен метров спускаться к следующей реке. Менжим расположен на одном из этих притоков, Ганзе. Оттуда мы планировали за один день спуститься вниз по долине Ганза к самой Джими, где в месте под названием Тумбунги мы могли бы пересечь его по самодельному тростниковому подвесному мосту. На другой стороне лежат горы Бисмарка, страна пигмеев. Чтобы пересечь главный хребет, нам нужно подняться на высоту более 1800 метров, и потребуется пять трудных дней, чтобы завершить свой путь в Айоме, в долине Раму, огромной реки, которая стекает с северных склонов Новогвинейского нагорья и впадает в море Бисмарка (Новогвинейское море).

В результате этих расчетов мы узнали, что для достижения Айоме потребуется по крайней мере восемь полных дней пути. Дату нашей встречи с чартерным самолетом в Айоме нельзя было изменить, и, если мы слишком долго задержимся в Табибуге, у нас может не остаться времени для съемок в путешествии. Я спешил поскорее отправиться в путь. Однако Барри неожиданно столкнулся с какими-то проблемами на станции, которые, по его мнению, не терпели отлагательства и не позволяли ему уйти до их разрешения. Так что мы договорились, что мы с Чарльзом пойдем дальше в Менжим, а Барри присоединится, как только сможет.

Спустя шесть дней после прибытия в Табибугу, рано утром мы двинулись в путь. Вавави снова пошел с нами. Он показывал дорогу, мы с Чарльзом шли за ним, а позади следовала длинная, хаотичная колонна носильщиков. Из них трое самых ответственных и осторожных несли клетки, в которых были два маленьких попугая и несколько змей. В первый час или около того путешествие было обманчиво легким, тропа мягко спускалась вниз по хребтам, заросшим аланг-алангом, и иногда проходила сквозь небольшие участки леса. Вавави отправлял вперед бегунов, чтобы призвать смену носильщиков, и, как только мы достигали новой племенной территории, мы встречали людей, ждущих на границе, чтобы нести наш багаж дальше.

Примерно к 10 часам мы добрались до Квибуна, первой деревни на нашем маршруте. Здесь мы остановились отдохнуть. Местные жители окружили нас группой и оживленно болтали, и, пока носильщики подкреплялись маниоком, я достал большую перламутровую раковину из походного ящика, в котором лежали наши товары для торговли. Мы пришли искать «каменные топоры» и «всяких птиц», которые «не ранены», объяснил я, размахивая раковиной в воздухе, и я хотел бы обменять «эту ракушку» на хороший экземпляр того или другого. Жители деревни слушали меня в недоумении. Затем один из них покинул группу, зашел в свою хижину и вернулся с топором.

Как и те топоры, что мы видели на синг-синге в Минжи, этот был Т-образной формы, его каменное лезвие было надето на длинное, изогнутое деревянное топорище, но он был меньше и полностью покрыт черной клейкой смолой. Он явно много лет лежал без дела над дымящимся огнем на стропилах хижины этого человека, и он принес его мне только потому, что из всех своих орудий он дорожил им меньше всего. Это было, однако, именно то, что мне было нужно, поскольку его возраст указывал на то, что он был сделан и, возможно, использовался в бою до появления в Джими первых металлических орудий, и я с удовольствием обменял его на жемчужную раковину.

Больше никто не показал ничего интересного, поэтому мы ушли и продолжили путь на запад. Еще через два часа пути моя походка стала менее энергичной. Я полагал, что в этой дождливой стране будет много ручьев, и поэтому не брал с собой бутылки с водой. Но солнце яростно светило в ясном небе, обжигая кожу, пыль с аланг-аланга облепила мои губы, а горло болезненно пересохло. Мы шли километр за километром, не встречая ни одного самого маленького ручейка, из которого мы могли бы напиться. Чарльз, казалось, переносил обезвоживание еще хуже, чем я. Он так сильно потел, что не только рубашка, но и штаны спереди и сзади стали влажными и из пол своих штанин он часто мог выжать целую чашку жидкости. Это был тревожный знак, потому что, хотя день и был жарким, путь не был труднее того, который мы проделали до Табибуги, и я боялся, что у него может быть какая-то лихорадка. Поскольку он не мог пить, чтобы восполнять эту постоянную потерю воды, вскоре он почувствовал себя совсем плохо, но, несмотря на это, храбро брел вперед.

Около полудня мы спустились в глубокую долину, внизу которой мы нашли широкую реку. На ее берегу Чарльз наконец-то смог утолить жажду. Мы долго отдыхали, а затем начали длительное восхождение по крутым лесистым склонам с другой стороны. Барри посоветовал нам переночевать в деревне Вум, и вот наконец мне показалось, что я вижу ее вдали, на гребне высокого холма. Она выглядела невероятно далекой, и те два часа, что мы до нее добирались, показались бесконечными. Вавави шел рядом со мной, смеясь над моей усталостью, и мы вместе вошли в деревню. Я присел возле маленького домика, который Барри приказал построить во время своего последнего визита, и попросил воды. Деревенский лулуай принес мне ее в длинных полых стеблях бамбука. Я жадно пил и окатил прохладной водой грудь. Я расточительно поливал ею лицо и шею и смыл грязь.

«Это место, Вум, это отличное место, — сказал я Вавави. — Переход окончен. Я чувствую, словно сейчас умру».

«Имя этого места — Ченга, — посмеиваясь сказал Вавави. — Вум гораздо дальше».

«Вавави, — сказал я решительно, — я сплю в этом месте. Разберем кровати, быстрее».

Когда Чарльз час спустя приковылял в деревню, его ждала большая кружка чая и кровать. Он рухнул на нее в изнеможении и признался, что чуть не заболел по дороге наверх.

На следующий день он почувствовал себя намного лучше, но путешествие было едва ли не более трудным, чем в предыдущий день. Несколько раз нам приходилось спускаться на три сотни метров, скользя и скатываясь по грязной лесной дорожке, переходить вброд реку, а затем, задыхаясь и потея, тащиться вверх в гору с другой стороны долины, чтобы вернуться на исходную высоту. Каждый раз я надеялся, что Вавави сообщит, что река в долине над следующим водоразделом — это и есть Ганз, но только позже днем, когда мы отдыхали на гребне перевала, он объявил, что Менжим лежит прямо под нами. К этому моменту у меня открылось второе дыхание, и я с разбегу бросился по крутой извилистой тропе. Услышав пение наших носильщиков, жители деревни Менжим проделали часть пути наверх, чтобы встретить нас, и, когда я рысью пробегал мимо них, не желая сбавлять темп, они приветствовали меня, улыбались и пожимали мою руку, так что я почувствовал себя олимпийским атлетом, на стадионе вступающим на последний круг марафона.

Долина Ганза была прекрасна, и, поскольку это был конец этого этапа нашего путешествия, она казалась мне особенно привлекательной. Река бурлила и лилась сквозь лес гигантских сосен, и на ее берегу на просторной поляне мы наконец-то нашли саму Менжим. Дом был большим и просторным, и, пока носильщики несли наши тюки, жители деревни принесли нам в подарок ананасы, азимины и плоды хлебного дерева. Только один из них, молодой человек с большим листом и двумя пучками перьев какаду, вставленных в волосы, понял мой пиджин. Гордый своими уникальными способностями, он сидел на веранде и терпеливо ждал, чтобы стать переводчиком, когда бы нам ни понадобилась его помощь.

Именно он согласился на следующее утро отвести нас туда, где делают топоры. Это место находилось всего в нескольких минутах ходьбы от деревни на склоне холма, ниже в долине. Группа мужчин сидела у костра рядом с небольшим ручьем, обтесывая кусочки камня, болтая и напевая за работой. Когда мы подошли, они поднялись на ноги и столпились вокруг нас, пока переводчик покровительственно объяснял им, кто мы такие и что хотим посмотреть. Я спросил, откуда они берут камень, и для разъяснения один из старых мастеров перешел ручей. Через несколько минут поисков он нагнулся, поднял большой влажный валун и, пошатываясь, вернулся и положил его к нашим ногам. Он был продолговатой формы, и несколько мастеров присели вокруг него и начали живо переговариваться. Один из них галькой нацарапал линии вдоль его длины, показывая нам точку на нем, и объяснил, что, если ударить по нему в этом месте, он расколется продольно.

«Смотри, — восхищенно сказал переводчик, — этот хороший камень очень большой. Будет большой топор».

И вправду, с такой длиной валуна лезвие топора вышло бы гигантским, намного больше, чем у всех топоров, которые мы видели до этого.

Однако предложенный метод раскалывания не всем пришелся по вкусу, и несколько мужчин посоветовали сделать иначе. Старик терпеливо выслушал их всех. Затем он принял решение, взял тяжелый камень, аккуратно положил его на точку, по которой он предполагал ударить по валуну, и поднял его над головой. Он застыл в воздухе, а потом со всей силы бросил камень вниз.

Все замерли на мгновение, а затем раздался смех мастеров. Валун раскололся, но поперек своей длины, точно под прямым углом к направлению, которое было так тщательно размечено. Кажется, все восприняли эту неудачу как большую шутку.

Толмач вытер с глаз слезы от смеха. «Ну вот, два маленьких топора», — сказал он.

Когда старик отошел от комичности положения, он снова поднял свою каменную кувалду и ударил по большей из двух частей. На этот раз он добился большего успеха, поскольку она аккуратно раскололась на длинные гладкие пластины. Он продолжал бить по остаткам валуна, пока тот не превратился в кучу стружки и десяток пластин. Он выбрал самую большую из них и отдал остальные другим мужчинам. Затем он сел, взял гальку и терпеливо начал обтесывать выбранный им фрагмент, чтобы придать ему форму лезвия топора. Каждые несколько минут он поднимал будущее лезвие и, удерживая узкий конец между большим и указательным пальцами, постукивал галькой по нижнему концу так, чтобы камень зазвучал. Сделав это, он широко улыбался, и я полагал, что по звуку удара он определяет, безупречен ли камень и нет ли в нем трещин.

Обтесывание лезвия топора

«Топоры завершают в этом месте?» — спросил я толмача.

«Нет, — ответил он. — Пойдем».

Мы последовали за ним вниз по течению ручья к реке и увидели еще большую группу людей, сидящих среди кучки валунов на берегу и шлифующих и полирующих топоры. Они использовали точильные камни из крупного песчаника, и толмач сказал нам, что их тоже находят в виде валунов из реки. Не существует единообразного метода работы. Один мужчина вставил свой точильный камень в мягкий стебель банановой пальмы и, держа его перед собой, ритмично тер о него лезвие топора со всех сторон, останавливаясь каждые несколько минут, чтобы окунуть лезвие в реку и оценить результат. Другой делал наоборот: положил лезвие на землю и методично шлифовал его довольно маленьким точильным камнем. Те, кто уже закончил работу над головкой топора, аккуратно обтесывали режущий край. Другие делали деревянные топорища, плели декоративные тростниковые чехлы и переплетали деревянные рукоятки.

Полировка лезвия топора

Я спросил переводчика, сколько времени нужно, чтобы закончить один топор. «Иногда три луны, — ответил он. — Иногда шесть лун».

Если это так, то лишь потому, что люди подходили к своей работе без всякой спешки, поскольку, судя по тому, что мы видели, я убедился, что, если бы человек был готов упорно трудиться каждый день, он мог бы закончить один топор за две-три недели. Но нелепая всецелая поглощенность задачей — в значительной мере западная привычка; эти люди работали только тогда, когда чувствовали расположение к работе.

Установка рукоятки

Это была удивительная сцена: наблюдая за этими полуголыми ремесленниками, за их головными уборами из перьев, которые качались во время работы, слушая их песнопения, почти заглушавшие шум реки, мы наблюдали жизнь каменного века. Но мое внимание привлекла одна значительная чужеродная деталь. Один человек, во всех других отношениях похожий на своих товарищей, делал последние штрихи на своей рукоятке не каменным лезвием, а блестящим металлическим ножом. Если мы и наблюдали каменный век, то мы застали один из его последних этапов. Кроме того, у топоров, которые делали эти мастера, не было реальной прикладной функции. Лезвия были слишком тонкими, размах — слишком широким, режущий край был слишком тонким, чтобы топор можно было использовать по назначению. Если бы им рубили дерево, он бы раскололся и разбился. В бою его огромное громоздкое топорище было бы чрезвычайно неудобным.

Готовый топор

Эти топоры были больше, вычурнее и декоративнее короткого, покрытого сажей рабочего образца с острым как сталь лезвием, который я приобрел в Квибуне; но, на мой взгляд, они, несомненно, не имели практической ценности. Несмотря на великолепный внешний вид, они были декоративными и нефункциональными. Эти мужчины делали их только для ритуальных целей — для демонстрации на синг-синге или, возможно, для того, чтобы включить их в выкуп за невесту, поскольку иногда этого требовал обычай.

В будущем с каменными топорами могут произойти две вещи. Когда мастера поймут, что их изделия больше не пригодны для дела, они могут начать использовать более мягкий и легко обрабатываемый камень и делать клинки еще более декоративными; или же племенные традиции, уже ослабленные учением миссионеров, больше не будут требовать присутствия топоров на ритуальных церемониях. Когда это произойдет, каменный век в этой части Новой Гвинеи закончится.

В ту ночь, когда мы сидели в домике, на веранде появился с сообщением разукрашенный туземец. К моей радости, он принес его в треснутой палке. Я едва поверил в существование такого обычая, так напомнившего старые приключенческие романы, но у аборигенов Новой Гвинеи нет карманов в их скудных одеяниях, негде хранить письмо, чтобы не помять и не испачкать, и треснутая палка все еще служит лучшим решением.

Я снял завязку сверху и достал письмо. Оно было от Барри. Он закончил свои дела в Табибуге и присоединится к нам на следующий день.

Я позвал толмача с веранды и объяснил, что мы должны задержаться в Менжиме еще на один день, пока не прибудет патрульный офицер. Теперь, когда я увидел «камень-топор», я хотел бы увидеть «райскую птицу, делающую синг-синг на дивай» (поскольку мы путешествовали без европейцев, наш уровень пиджина подрос, и diwai, «дерево», стало одним из недавно усвоенных мною слов). Я подчеркнул, что мы не причиним вреда птицам, не будем стрелять в них и не будем пытаться их поймать. Мы хотели только посмотреть на них и направить на них нашу «коробку-картинку». Если кто-нибудь покажет нам танцующих птиц, я дам ему жемчужную ракушку высочайшего качества — «первую ракушку».

Глаза переводчика сверкнули. Он сказал: «Я знаю. Дерево птицы рядом».

С трудом веря в нашу удачу, я договорился, что он должен забрать нас завтра рано утром и отвести к дереву. «Мы не видим райскую птицу, — предупредил я, — мы не даем ракушку».

Переводчик не хотел рисковать. Он позвал нас не просто на рассвете, но посреди ночи, или так мне показалось, когда я сонно натягивал одежду при свете факела. Мы взяли камеры и поковыляли вниз по дороге, ведущей из деревни, и наши ботинки неестественно громко стучали по камням. Мы перешли реку по упавшему стволу дерева и подошли к плантации маниоки. При слабом сером предрассветном свете я видел за ней несколько казуарин.

«Солнце придет, — прошептал переводчик. — Райская птица придет на синг-синг на дерево».

Мы кивнули и продрались в центр группы кустов, где установили камеру. Затем мы уселись и стали ждать. Окружавшие нас листья были тяжелыми от росы, и мне было холодно, хотя я надел толстый свитер. Медленно, почти незаметно, серое небо светлело. Я с нетерпением ждал, пока прилетит птица, но каждый раз, когда я говорил об этом, Чарльз, держа свой экспонометр, возражал, что на самом деле ужасно плохо, если она прилетит так скоро, поскольку еще недостаточно света для съемки. Наконец он с неудовольствием признал, что, если он откроет диафрагму своего объектива в самом широком диапазоне (тем самым, не преминул он добавить, уменьшив глубину фокуса до минимума), у него будет как раз довольно света, чтобы снять тусклое изображение.

Когда он сказал это, я услышал птичий зов, в котором узнал крик малой райской птицы. Она оказалась позади нас, и я медленно повернулся, чтобы посмотреть на нее. Раздался еще один зов, и мое внимание привлекло движение на далеком дереве, на котором я различил расплывчатую фигуру птицы. Она крикнула в третий раз и пролетела дугой над нами, ее великолепные перья тянулись за ней. Затем она села на казуарине перед нами. Как назло, она устроилась в самой густой части листвы дерева и исчезла из виду.

Пока я отчаянно искал ее в бинокль, она начала звать с новой поспешностью в голосе. Крики продолжались какое-то время, показавшееся вечностью, и все, что мы видели, — бесконечное волнение листвы. Потом наступила тишина. Внезапно птица взлетела с дерева и улетела вниз по долине.

Малая райская птица

«Это все, — громко объявил переводчик. — Маста дает самую первую ракушку».

«И не вернется?» — спросил я.

«И не вернется, совсем», — ответил он утвердительно.

«Хорошо. Я даю, — сказал я. — Иди назад. Мы ненадолго останемся».

Торжествуя, переводчик покинул нас. Мы с грустью прождали еще полчаса в слабой надежде, что птица может вернуться. Я обследовал деревья с помощью бинокля, и от нечего делать направил его на азимину, растущую рядом с нами. К моему удивлению, я обнаружил, что смотрю на два больших глаза, всматривающиеся в меня сквозь листву.

Я передал бинокль Чарльзу. Он также увидел их, но никто из нас не мог представить, кому они могут принадлежать. Райская птица уже не вернется, поскольку солнце уже высоко поднялось в небо, так что мы встали из нашего укрытия и пошли к азимине, чтобы изучить ее повнимательнее.

Я посмотрел на дерево. В верхней кроне листьев я увидел белое пушистое существо размером с кошку. Это был кускус, одно из самых очаровательных млекопитающих Новой Гвинеи, существо, которое я очень хотел взять с собой в Лондон. Пока я смотрел, он разогнулся и, близоруко моргнув, начал спускаться ко мне, хватаясь за ствол своим длинным изогнутым хвостом. По пути он натолкнулся на лозу, которая обвила ствол, и остановился, чтобы задумчиво сжевать несколько листьев. Затем он продолжил спускаться ко мне, и на мгновение я решил, что он придет прямо мне на руки. Чтобы принять его, я сделал небольшое движение. Он закружился и стремительно удрал назад по стволу в укрытие из листьев.

Мы были в тупике. Он не спускался, пока мы стояли там, а я не мог забраться наверх, потому что азимина была настолько тонкой, что не выдержала бы моего веса. Единственным выходом было срубить ее. Я достал свой нож-бушкрафт и начал это делать. Кускус вновь появился среди листьев и внимательно смотрел на то, что я делал. Вскоре с каждым ударом дерево начало качаться. Это не понравилось кускусу, поэтому он немного спустился и, обвив хвостом ствол и обхватив себя задними ногами, наклонился, схватил ближайшую ветку куста и перешел на нее с азимины. Это оказалось неразумным, так как куст был низким, и я мог на него забраться. Я опустил нож и снял свитер, потому что трусливо предпочитаю ловить таких существ с помощью ткани, так как считаю, что это сводит к минимуму шансы быть укушенным. Когда я подошел к нему, кускус угрожающе буркнул на меня и отступил на несколько сантиметров. Однако ветка, на которой он держался, была тонкой и начала сгибаться под его весом. Он не мог уйти дальше. Я набросил на него свой свитер и поймал его сзади за шею, отцепил его хвост и, свирепо рычащего, опустил вниз.

Кускус

Кускус, как и все дикие млекопитающие Новой Гвинеи, является сумчатым и имеет мешочек как у кенгуру. Ареал его распространения широк, поскольку он встречается не только в Новой Гвинее, но и на севере Австралии и на многих островах восточной части Индонезии. Он бывает самых разных цветов. Наша добыча была необычной: чисто белого цвета, хотя обычно они коричневые или белые с оранжевыми пятнами. У него был влажный розовый нос, голые лапы, и он свернул хвост, как пружину от часов. Радость от того, что мы нашли его, на время перевесила разочарование от того, что нам не удалось увидеть танец райской птицы, и мы поспешили назад в дом, чтобы приготовить комфортную клетку.