автордың кітабын онлайн тегін оқу Перекрестки судеб
Михаил Демин
Перекрестки судеб
© «Центрполиграф», 2024
© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2024
…И пять бутылок водки
Повесть
От автора
Я впервые встретил его в таежном якутском селе – в помещении местной почты. (Меня занесла туда журналистская скитальческая судьба.) Я стоял у прилавка, сочинял текст телеграммы. Мимо меня, сквозь толпу, внезапно и резко протиснулся парень – невысокий, сухой, с угрюмым и нервным лицом. Он приблизился к окошку и коротко спросил, жуя папиросу:
– Мне – нет?
– Нет, – сказала девушка за прилавком.
– Но… Ты уверена? Может, спуталась, забыла мое имя – проверь!
– Дак чего ж проверять, – откликнулась та певуче, – чего проверять-то? Я ж тебя знаю: Игорь Беляевский… – и быстро, исподлобья глянула на него. – Тебя ни с кем не спутаешь… – И потом, привычно, ловко перебрав пухлую пачку писем: – Нету! Не пишут! Позабыли, видать…
Он отвернулся. Раскашлялся, хватаясь за грудь. И, ни слова более не сказав, – вышел, стуча тяжелыми сапогами. Проводив его взглядом, девушка вздохнула легонько:
– Третий месяц уже ходит, все ждет какого-то письма. Как приехал, так все время и ждет… От кого – интересно?
И потом – поджимая губы – добавила задумчиво:
– От женщины, наверное… От кого же еще?!
За моей спиной завозились. И кто-то сказал – баском:
– Странный вообще-то тип. Непонятный. Он – кто, откуда?
– Черт его знает, – отозвался из толпы негромкий голос, – ничего толком о нем не известно. Только слухи всякие бродят…
– Какие же слухи?
– Ну, всякие. Будто бы он – старый вор. Был крупным блатным. А потом – что-то случилось… Что-то с ним произошло… Предал он, что ли, кого-то – не знаю. История, словом, темная.
– Но почему он – здесь? – спросила девушка. Она с интересом прислушивалась к разговорам. – Что он тут делает?
– Работает… Шофером, что ли… Говорят, он – под контролем милиции.
– То-то он и ходит, как волк, – все один и один, – сейчас же сказал первый голос. – Ни с кем не якшается, ни на кого не смотрит. Не может нормальным людям в глаза глядеть – ясное дело!
– А все-таки он интересный, таинственный, – сказала из-за прилавка девушка. – Что-то в нем есть… Какая-то загадка… Ах! – Она повела плечиком. – Люблю загадки!
– Мужика тебе, Ленка, надо, – хохотнули в толпе, – поядреней, покрепче – вот и вся твоя загадка! А этот – что ж… Тощий, кашляет, – опять же не подходит.
И долго еще запрудившая почту толпа гудела, обсуждая загадки и слухи, связанные с угрюмым этим парнем. Его недолюбливали здесь – это чувствовалось… Люди вообще не любят непонятного.
И когда я на следующий вечер пришел поужинать в сельскую чайную, – я увидел его сидящим отдельно от прочих, за бутылкой водки, в дальнем углу.
Свободных мест в зале не было. (По вечерам сюда, как обычно, собирались местные выпивохи – лесорубы, охотники, плотогоны.) Пустовал только столик Беляевского… Официант – шустрый старичок с клочковатой бородкой – сказал мне, прищуриваясь:
– Можете там – в углу. Но предупреждаю: осторожно! Один из наших – Семен – недавно подсел вот так… Ну, понятно – шумел по пьяному делу… Этот парень сразу его укоротил. Врезал ему справа – так, что Сенька через весь зал на горбу проехал.
Я направился в угол. Попросил разрешения – сесть. Парень молча кивнул. Я уселся и заказал пельменей и водки. И некоторое время мы помалкивали, думали каждый – свое… Но потом, как-то незаметно, разговорились.
В жизни бывают минуты, когда груз пережитого становится непереносимым. Душа как бы пробуждается от оцепенения и ищет возможности раскрыться. Сокровенное выплескивается наружу. И тогда – необходим хороший собеседник, слушатель… И как это и водится, лучшими слушателями зачастую оказываются совершенно чужие, случайные люди.
Такая минута как раз и наступила сейчас. И вот почему мне повезло! Игорь раскрылся вдруг, разговорился – и то, что я услышал, наполнило меня печалью и удивлением.
– Я начинал, как король, а кончил – в полном дерьме, – заметил он, усмехаясь сумрачно и вертя в пальцах стакан. – Размахивался на большое, а сорвался – на пустяке. А все потому, что однажды в жизни решил быть добрым. Поступил не по правилам, а просто – по совести… Пожалел… Поверил в случай! И вот потерял все. Остался один. А один – кому я нужен? Не нужен даже – самому себе…
Он поднял стакан и опрокинул его в глотку – жадно, порывисто, одним толчком. Затем передохнул медленно. И закурил, закутался в дым.
Мы долго сидели в тот вечер. Он рассказал мне свою историю. Она – любопытна и заслуживает того, чтобы передать ее вам. Началась она, кстати, в сибирских таежных местах… По существу, это – повесть об одиночестве. И еще – о роли Случая. О Случае, который подстерегает нас на каждом шагу и порою – неотвратимо и стремительно – меняет всю нашу судьбу. И не всегда, далеко не всегда, дано нам знать заранее: что он несет нам, этот Случай? Что в нем кроется? Кто это, в сущности – Бог? Или дьявол?
Глава 1
В кабинете начальника хабаровской железнодорожной милиции заливисто и резко прозвучал телефонный звонок.
– Слушаю, – сказал, снимая трубку, начальник. – Откуда? Из Владивостока? Комиссар? – Тень озабоченности прошла по его лицу. – Давайте!
«Что бы это значило? – подумал он. – Что случилось? Зачем я понадобился Владивостоку?»
Низкий медленный голос проговорил – в самое его ухо:
– Полковник?
– Так точно, слушаю вас.
– Привет, – сказал комиссар. – Я вот почему звоню… – Он умолк, чиркнул спичкой, закуривая. – В поезде номер тринадцать едет группа бывших заключенных. Уголовники. Рецидивисты. Ребята, в общем, тяжелые. Трое из них – учти это – были в свое время осуждены за дорожные кражи и бандитизм. Скоро жди их у себя. Ну и – будь начеку. Сам понимаешь, может всякое случиться…
– Есть, – сказал полковник.
– И передай дальше – по линии. Пусть там тоже приготовятся.
– Они когда же освободились? – поинтересовался начальник милиции.
– Недавно.
– Все вместе? Одновременно?
– Нет, не совсем… Но те, кто вышел раньше, – околачивались в городе, дожидались друзей. Очевидно, у них была специальная договоренность… Они, понимаешь ли, следуют все по одному маршруту – на юг.
– Та-ак, – протяжно сказал полковник, – значит, группа… И – сколько же человек?
– Шесть.
– Ого!
– Вот то-то, – донеслось из трубки. – Потому и звоню.
– Ну а поименно – кто да что? Вот что мне интересно…
– Тебе нужны все подробности?
– Да нет, общие сведения. Ну, и клички ихние – если они, конечно, известны…
– Известны, – сказал комиссар, – нам все, брат, известно.
Сведения, полученные начальником милиции, были таковы. Три железнодорожных вора, входящие в данную группу, отбыли – каждый – по десятке. Звали их: Олег Никишин (кличка – Копыто), Петр Баруздин (кличка – Малыш), Василий Ильин (кличка – Васька Сопля). В этой компании имелся также один налетчик, осужденный на двадцать лет, но досрочно актированный в связи с болезнью – Анатолий Жигачев (прозвище он носил смешное и замысловатое – Архангел с Овчинными Крыльями). Находился среди них, кроме того, украинский ширмач, карманный вор, Константин Зорин, по кличке – Хуторянин. Приговоренный к восьми годам заключения, он в лагерях вел себя довольно смирно, ходил исправно на работу и в результате освободился по зачетам – на два года раньше срока… Ну а возглавлял всю эту группу, явственно верховодил в ней, некто Интеллигент (паспортных имен Интеллигент имел множество; настоящее же имя его было – Игорь Беляевский), тридцати двух лет, происходящий из семьи служащих, холостой, неоднократно судившийся. Беляевский был – судя по всему – преступником опытным и разносторонним. Профессий он имел столько же, сколько и паспортов. Промышлял квартирными кражами, подвизался в качестве майданщика – поездного вора. Не брезговал он также и налетами, и этот последний свой срок сидел как раз за грабеж. Срок он получил по указу, но – небольшой, всего лишь пять лет. И теперь, отбыв его полностью, возвращался на родину, в Полтаву.
Возвращался не один – сумел как-то собрать, сколотить целую шайку. И сделал это, конечно же, неспроста! Что-то, очевидно, было у него на уме; какие-то дела, какие-то планы… Но – какие? Какие?
После разговора с комиссаром полковник некоторое время сидел погрузившись в раздумья. Потом он потянулся к селектору. Нажал кнопку вызова. И, наклонясь к аппарату, – приказал:
– Усилить наряды на платформах и у выхода из вокзала. Немедленно, слышите! Тринадцатый идет точно по расписанию?
– Вроде бы – точно, – отозвался голос из селектора.
– Ну, ладно. Выполняйте! И пришлите ко мне начальника опергруппы… Он – где? Ага… Ну, как придет – сразу ко мне.
С минуту он помолчал. И потом:
– Да, и вот еще что: соедините-ка меня с соседним участком, с Евдокимовым.
Дав отбой и достав папиросу, полковник неторопливо прошелся по кабинету. Старый криминалист, он много повидал на своем веку. И как ему казалось, – неплохо понимал психологию уголовников. Теперь он старался представить себе всех этих «бывших заключенных», всю группу; пытался вжиться в образы блатных и предугадать их поступки…
«Едва освободившись, обретя свободу – что бы я сделал на их месте? – думал он. – Наверняка поспешил бы отъехать подальше. Подальше и без хлопот. Главное для них – уйти из-под надзора, скрыться, исчезнуть… Они же ведь знают, что этот их маршрут известен властям. Ну а раз так, – шкодить в данных обстоятельствах глупо. Тут как раз надо ехать тихо! Конечно, комиссар прав: может всякое случиться… И надо быть начеку… Но скорее всего, настоящие дела начнутся у них не здесь, не сегодня, а – позже. На юге. В тех местах, куда они стремятся так дружно».
Он остановился возле стола. Смял в пепельнице окурок. И снова – резким движением – надавил кнопку селектора.
– Подготовьте телефонограмму для полтавского угрозыска, – сказал он. – Текст будет вот какой…
Так, весь этот день, по великой сибирской дороге – по городам и крупным станциям страны – надрывались телефонные звонки, летели депеши, перекликались голоса: «Едет группа рецидивистов, матерых уголовников. Будьте начеку! Примите меры!»
А виновники всего этого переполоха – ничего не ведая и ни о чем не беспокоясь – мирно полеживали на полках плацкартного вагона. Интеллигент и Хуторянин курили, поглядывая в окно. Трое других (Копыто, Малыш и Васька Сопля) дремали, усыпленные мерным, ровным рокотом колес. А старый налетчик – Архангел с Овчинными Крыльями – растянувшись на верхней полке и подложив руки под голову, негромко напевал, тянул надрывную блатную песню.
Песня называлась «Лагерный вальс». Архангел исполнял ее с чувством. Голос у него был хриплый, диковатый, но все же – не лишенный приятности:
Звон проверок и шум лагерей
не забыть никогда мне на свете.
Изо всех, самых лучших друзей,
помню девушку в синем берете…
…И не мало найдется людей,
пролетит словно осенью ветер,
пронесется сквозь жуть лагерей,
мимо девушки в синем берете.
Мы с тобой два экспресса ночных,
что в тиши обменялись гудками
и в ночной темноте разошлись,
на минуту блеснув огоньками.
Интеллигент и Хуторянин курили, поглядывая в окно. Там, за полотном, пролетали – рябя и вращаясь – хвойные заросли, кущи березняка. Широкий ветер шел по вершинам деревьев. Ветер врывался в раскрытое окно вагона, обдавая пассажиров запахом дыма и острой смолистой свежестью.
Смеркалось. Наплывали туманы. Сквозь желтоватую мглу тускло просвечивало солнце, медленно тонущее в неохватных лесах.
– Воля, – протяжно, с хрипотцой, выговорил Хуторянин. И вздохнул легонько. – Вот она – воля! Черт его знает, как это получилось, но вот я – старый дурак – до сорока лет уже дожил; борода, можно сказать, в член упирается… А настоящей воли так и не повидал до сех, не удосужился. Одно только и видел: небо в крупную клетку… А жизнь, она – вот она. Эх! – Он смял недокуренную папироску – растер ее в пальцах. И сейчас же потянулся за новой. – Так бы вот слез на первой же остановке – и пошел, пошел бы…
– Куда? – сухо спросил Игорь.
– Куда глаза глядят, – усмехнулся Хуторянин. – Какая разница? Кругом хорошо.
– Хорошо там, где нас нет, – пробормотал Игорь.
Он по-прежнему, не отрываясь, смотрел в окно – все смотрел и думал о чем-то. Таежный простор – непомерный, дышащий дикой волей – лежал перед ним и манил, и звал… Тайга то подступала к полотну вплотную, то вдруг редела, распахивалась, открывая обширные вырубки, околицы сел, строения железнодорожных станций и разъездов. Поезд был скорый, курьерский; мелкие станции он проскакивал без остановки, только чуть замедляя ход у семафоров. Тогда – на какое-то мгновение – серая, смазанная картина за окном обретала детальность, распадалась на отдельные кадры. Возникала будка стрелочника, дощатая платформа, людская толчея у прилавков станционного рынка. Как на замедленной мультипликационной пленке, фигуры людей застывали в движении. Был отчетливо виден каждый жест – незавершенный и словно бы замерший, но все же исполненный скрытой стремительности: чья-то рука, приподнятая в призыве, лицо, повернутое в беззвучном окрике, ребристые меха гармони, широко растянутые на груди у подгулявшего парня, косо наклоненный в беге женский силуэт.
Сипловатый голос за спиною Игоря сказал негромко:
– Баб-то, баб-то сколько! Ах, черт… Я, когда сидел, думал: на свободе и людей-то уж не осталось. Вся страна – в лагерях… А тут, гляди, что творится! Живут, плодятся, мельтешат. На гармошках вон наяривают. Вон, гляди, девчонка в сарафанчике – ишь, торопится куда-то, ножками виляет.
Игорь обернулся: покачиваясь от быстрого хода поезда, стоял позади Архангел. Он пристально, сощурясь, смотрел в окно, и выражение его лица было мечтательное, странное – такое же, как у Хуторянина.
– Живут, – повторил Архангел, – ничего…
– Что значит – живут? – резко возразил Интеллигент. – Ох, не завидуйте, ребята, фраерской жизни!
Он помрачнел и как-то весь напрягся сразу; настроение, овладевшее друзьями, ему не понравилось. Он чувствовал, что и Хуторянин, и Архангел, да и прочие урки – все они мечтают сейчас об одном: о покое, о тихих житейских радостях. Отвыкшие от воли – почти забывшие о ней за долгие годы лагерных скитаний, – они теперь взирают на нее с тоскливою нежностью и умилением. И если сейчас же, немедленно, не повлиять на ребят, не отвлечь их, не образумить – кто знает, к чему приведет нежданная эта их расслабленность? В любую минуту компания может распасться, рассеяться… А допустить этого Интеллигент не мог, не хотел.
Он давно уже вынашивал мысль о создании своей, надежной, крепко спаянной группы! С грустью видел он, как утрачивается былая сплоченность блатных, как теряют свою непреложность старые воровские правила и устои… Началось все это после Отечественной войны – в конце сороковых годов – в ту пору, когда российские тюрьмы заполонили недавние фронтовики. Среди них было множество бывших уголовников, профессионалов. Однако воровская среда их обратно не приняла – отвергла. Отвергла потому, что блатной – по древним законам – входить в контакт с властями не имеет права. Любая служба для него – позор. Тем более – служба в армии. Блатной в погонах – уже не блатной. Для отщепенцев такого рода существует особое прозвище – суки. Презрительная эта кличка ложится как несмываемое клеймо. Людей, отмеченных таким клеймом, с каждым годом накапливалось все больше и больше… И наконец, случилось неизбежное.
Преступный мир раскололся. Образовались два враждебных лагеря – и повели между собою затяжную яростную войну. Суки восстали против блатного закона – ортодоксы упорно отстаивали его. В истории отечественных тюрем и лагерей война эта известна как «время большой крови». Называют ее так же «сучьей войною». С течением времени она разрослась, обрела невиданные масштабы и охватила, по сути дела, всю страну. Велась эта резня беспощадно. Блатные превосходили численностью сук, но все же полностью одолеть их не могли; бывалые солдаты, фронтовики, те не боялись крови. Наоборот – жаждали ее. И к тому же еще – опирались на поддержку властей… Силы, таким образом, были как бы уравновешены. И это увеличивало трагизм положения. Конца поножовщине не предвиделось, и трещина, однажды расколовшая монолитный мир, неотвратимо углублялась, ширилась, ветвилась…
Игорь наблюдал все это воочию; лично участвовал в кровопролитной резне (он входил в категорию «законников», «честных блатных») и испытал немало бедствий и разочарований. К концу срока он растерял почти всех своих старых друзей; одни из них погибли, другие – завязали, вышли из игры, начисто порвали с уголовной средою.
А некоторые – ссучились, переметнулись к врагам. Таких, правда, насчитывалось немного, но все же они были, были!
Игорь отчетливо сознавал, что процесс распада, в сущности, необратим; привычные связи ослабевали, взаимное доверие, верность принципам – все постепенно утрачивало свою прочность… Он сознавал это и томился. И так, незаметно, родилась у него мысль об обновлении уголовного мира, о воскрешении былой его чистоты. Начинать приходилось с малого – что ж, для почина вполне хватало тех людей, каких он себе уже подобрал! Небольшая эта группа должна была – по его замыслу – явиться основой будущей организации, ее ядром, той веточкой, которая – будучи опущенной в насыщенный раствор – вызывает активный процесс кристаллизации. Партнеров он себе подбирал придирчиво, тщательно, еще будучи в заключении; за полгода до конца срока. Все они выглядели надежными, своими. Все прошли сквозь лагерные кошмары – сквозь поножовщину и кровь – и остались незапятнанными. Игорь ни с кем из них близок ранее не был, но слышал о них много. Они пользовались неплохой репутацией. На них можно было положиться в любой ситуации! В любой – но, как выяснилось – не в этой.
Нынешняя эта ситуация оказалась на поверку самой путаной и сложной.
– Не завидуйте, ребята, фраерской жизни, – угрюмо и насмешливо повторил Интеллигент, – завидовать нечему. Вам кажется – все тут по-доброму… Но ведь это же – показуха, бутафория. Та блесна, на которую ловятся дураки.
Станция промелькнула и канула. И сразу же в окошко хлынула темнота. Заря за лесами истлела, горизонт подернулся плотною синевой. Глядя в ночь и чувствуя за спиной удручающее, тяжкое молчание, Игорь говорил:
– Конечно, я понимаю, вас тоска заела… Но погодите: доберемся до места, раскрутимся, обживемся – будем как короли ходить! А кто так может ходить? Уж во всяком случае, не фраера… Работяги, они везде работяги – что в лагерях, что на свободе. Участь у них скорбная: паши – за баланду. Вкалывай. Горб наживай! И всё. Просвета нет.
Впереди, по ходу поезда, внезапно вновь обозначился свет. Приблизился разъезд. Из гудящей тьмы выплыла дощатая стена сарая. Дверь сарая была распахнута, и там – в освещенном проеме – предстала глазам путников диковинная фигура.
Опираясь сложенными ладонями на рукоять совковой лопаты (очевидно, он разгребал в сарае уголь), стоял тщедушный мужик с косматой нечесаной бородой, в драном ватнике и галошах. Галоши были надеты на босу ногу. Под растворенным ватником видна была голая, вся в темных подтеках, щуплая грудь. Зато на голове у него (несмотря на летнюю пору) была надета зимняя шапка-ушанка. Шапка сидела косо и как-то боком; одно ее ухо поднималось сзади торчком, другое свисало поперек лба. Мужик стоял, полуоткрыв рот, задрав белесые свои брови, и – разглядывая поезд – жадно взирал на чужой, пролетающий мимо, заманчивый и недостижимый мир. И на лице его попеременно отражались то восторг, то ужас, то робкая, завистливая грусть.
Он шибко вертел головой, провожая взглядом каждый вагон, и, в такт этим движениям, ухо зимней его засаленной шапки моталось, как у собаки…
– Вот он! – подавшись к окошку, воскликнул Интеллигент. – Вот он, фраер, – натуральный, истинный! Смотрите, урки, – вот он каков! – хорошо смотрите. Запоминайте на всякий случай… Такую вы, что ли, ищете себе участь?
За спиной его послышался смех – это смеялся Хуторянин. Архангел что-то пробормотал в половину голоса. Слов его Интеллигент не разобрал, но интонация была понятной – презрительной, высокомерной.
Тогда Игорь встал, потягиваясь. Невысокий, жилистый, с широкой грудью, с сухим и нервным лицом, он был скор в движениях и нетороплив в словах. Поворотившись к друзьям, он сказал протяжливо:
– А все-таки, братцы, хорошо…
Интеллигент улыбался. Он торжествовал сейчас. Нелепая эта фигура мужика появилась вовремя, в самый раз! Она возникла как иллюстрация к его монологу; ничего более точного и впечатляющего нельзя было подыскать при всем старании.
– Едем на Украину – к солнцу, к теплу, – сказал он, – сами себе хозяева… Хорошо! Свобода, конечно, это вещь! Это, пожалуй, единственное, что еще ценно по-настоящему. Только не надо дешевить; не надо ею баловаться, на пустяки ее разменивать… Она дорого стоит – свобода!
Он вдруг почувствовал себя полководцем, только что выигравшим сражение. Сражение, правда, небольшое. И таких еще немало будет впереди – он понимал это. Но все же был доволен случившимся. Дело было начато – и весьма удачно. Ребята опомнились, снова стали ручными… Теперь их можно и побаловать; нельзя же все время натягивать вожжи!
– А не рвануть ли нам? – проговорил он игриво. – По маленькой… Для разогрева, а? Братцы? У нас еще осталось что-нибудь в загашнике?
Смуглый, носатый, похожий на цыгана, Хуторянин сказал, закуривая:
– Вряд ли осталось. Вторые сутки уж гудим. Надо у казначея нашего спросить… Он, я помню, на Имане что-то покупал.
– Так буди его! – закричал Архангел. – Эх, пить будем и гулять будем!.. – Резкие коричневые морщины на лице его разгладились, разошлись, сивая борода задралась. – Всех давай буди! Целый день кемарят, лавки жмут – это что такое?!
Артельным казначеем был Васька Сопля – беловолосый вологодский парень, избранный на это поприще за деловитость и расчетливость. Он сказал, пробудясь и густо позевывая:
– Водяры нету, не осталось, все еще утром высосали. Есть только самогоночка, две бутылки. Я у бабы у одной приторговал – на всякий случай. Божилась, что – хлебная…
Когда все расселись, сгрудившись возле откидного столика, Интеллигент аккуратно – примерившись глазом – разлил по кружкам мутный самогон. Затем возгласил:
– За нас, за нашу кодлу![1] Чтоб она была – нерушима!.. – поднял кружку – залпом вытянул из нее. И сейчас же напрягся, закаменел, наморщась. Лицо его побагровело. Глаза увлажнились.
– Ну как? – спросил, ухмыляясь, Васька Сопля. – Хороша?
– Хороша-а-а, – медленно, сдавленным голосом, выговорил Игорь. Он вытянул губы – подышал. Утерся ладошкой. И затем – потряся щеками: – Хороша… Будь она проклята…
– Пошла?
– Пошла… Но что здесь намешано? Какое-то адское варево.
– Н-да, крепкая отрава, – выпив и переведя дух, пробормотал с натугой Хуторянин, – наврала, Васька, твоя торговка. Это – не из хлеба. Это из бензина.
– Или из чесоточной мази, – предположил Малыш.
– А вернее всего, просто – из дерьма, – мрачно резюмировал кто-то.
– Вот ведь подлая баба, – сказал Васька. Опростав кружку, он долго, задумчиво вертел ее в пальцах – разглядывал, нюхал. Потом добавил, поднимая брови: – Цену заломила, как за коньяк! А это что ж… Действительно, из дерьма – не иначе…
– Насчет дерьма, ребята, вы ошибаетесь, – сказал, отдышавшись, Интеллигент. И прищурился лукаво. – Из этого продукта можно такую самогонку сварганить – хо, го! – Он сложил щепотью пальцы, поднес их ко рту и издал губами смачный поцелуйный звук. – Мне как-то однажды довелось попробовать… Первый класс! Экстра!
– Врешь, – сказал изумленно Васька Сопля. – Божись!
– Вот чтоб мне век свободы не видать, – скороговоркой произнес Игорь. И перекрестился размашисто.
– Еще божись!
– Пошел к чертовой матери, – отмахнулся Интеллигент, – раз я говорю – все точно. Да и что тебя тут удивляет?
– Ну как же, – развел тот руками, – все-таки… И где ж это было?
– В Миргороде, – пояснил Игорь, – недалеко от Полтавы. В тех краях, куда мы как раз и едем… Роскошные места! – Он умолк, озираясь. – Кто-нибудь из вас в Миргороде бывал?
– Я, – отозвался Архангел, – давно, еще в детстве. Уж и не помню ничего. Одно только смутно: зелень, сады, базары…
– Вот-вот, – поднял палец Игорь, – сады! Таких нигде в целом свете не сыскать… Там-то все и случилось.
Он достал из кармана пачку папирос – вскрыл ее и пустил по кругу. Ребята задымили. Хуторянин сказал, привалясь плечом к шаткой, вздрагивающей стене:
– А ну-ка! Расскажи…
– Ладно. Слушайте. – Игорь уселся поудобнее. – Только чтоб тихо было! – Прикурил – прижмурил глаз от дыма. И начал не торопясь.
РАССКАЗ ИНТЕЛЛИГЕНТА
– Произошло это уже давненько – летом 1947 года. Как-то ночью четверо урок – среди которых был и я – молотнули склад центрального полтавского универмага. Товар был погружен на машину и той же ночью отвезен в Миргород; там уже ждали нас перекупщики. Работа, в общем, получилась солидная. Однако на складе – помимо ценных вещей – мы прихватили второпях и всякую ненужную мелочь: какую-то вату, ящик с дрожжами… Все это отсеялось при сортировке. Перекупщикам дрожжи были не нужны. Пришлось их ликвидировать – кинуть в привокзальную уборную, в выгребную яму… Вот таково начало этой истории! А теперь представьте себе осень. Прозрачную, золотую миргородскую осень; необъятные огороды, пышные сады… Сады эти, повторяю, знамениты; таких черешен и груш, как в Миргороде, нет нигде! Об этом как раз и вспомнил я с друзьями, когда проезжал – спустя три месяца – по местной дороге. Мы возвращались в Полтаву. И выглядели на сей раз отменно – все в кожаных регланах и при хороших грошах. Грошей у каждого из нас было полно! В Киеве нам подвернулся еще один богатый куш; вообще это была полоса везения, период большого фарта… Итак, попав проездом в Миргород, мы подумали вдруг о тамошних садах – и тотчас решили слезть. Был, как я помню, полдень; следующий полтавский поезд шел часа через три. Можно было спокойно, без суеты, посидеть здесь и пообедать. Торчать в вокзальном ресторане не хотелось; мы расположились на вольном воздухе, на лужайке. Базарчик находился неподалеку. Оттуда мы натащили уйму всякой жратвы. И фрукты, фрукты; мы навалили их горою! Теперь не хватало только выпивки… Продуктовый, торгующий водкой ларек, оказался – как водится – закрыт. Что делать? Мы кинулись к торговкам. И уже через четверть часа перед нами стояли две литровые бутыли. Баба, продавшая нам самогонку, предупредила, что посуда ей будет нужна. «За тарой, – сказала она, – я вернусь попозже». Она ушла, а мы развалились на травке и приняли – по первой… Что ж, самогоночка оказалась подходящая, крепкая. Имелся в ней, правда, какой-то необычный привкус – но какой, мы так и не разобрали. Да это нас, в общем-то, и не беспокоило. Главное, чтоб были градусы. А они – были! За первой порцией последовала вторая… А затем перед нами возникла фигура оперуполномоченного. Он был грузен, усат, похож на опереточного Тараса Бульбу. Он сказал: «Ребята, я вас знаю. Вы пасетесь на этой дороге уже давно. И я интересуюсь: сколько времени вы тут намерены ошиваться?» Ну, мы, конечно, его успокоили, разъяснили, что задерживаться не собираемся – пообедаем и отчалим со следующим поездом. «Дел у нас здесь нету никаких, – сказали мы ему, – и ты, папаша, зазря не нервничай, лучше выпей-ка с нами по-доброму!» Он согласился. Сказал, разглаживая усы: «Что ж, за ваш отъезд!» Выпил стакан. Как-то странно помрачнел, нахмурился.
И потом: «Вы где эту самогонку доставали? У кого?» Мы, понятно, не ответили. Кто-то из ребят начал его тут же стыдить: зачем же ты, мол, батя, провоцируешь нас на неприличные поступки? Это, мол, нечестно. Мы тебя уважаем, но выдавать людей не собираемся… Он рассердился. Начался спор. А тут как раз она сама и подошла, эта баба. Вернулась за тарой! Он увидел ее – и весь затрясся, побагровел. «Ах ты, стерва, – кричит, – ты что же это делаешь? Чем торгуешь? На дерьме наживаешься!» Шум поднялся отчаянный. Сбежался народ: кто хохочет, кто отплевывается… Представляете? Ну, мы пристали к участковому: в чем дело? Что тут стряслось? И вот что в результате выяснилось… Месяца три назад – по его словам – в станционной уборной вдруг забушевало дерьмо; поднялось, закипело и разнесло сортир на куски. Было такое впечатление, словно там взорвалась бомба. Дерьмо затопило весь привокзальный район. От него не было спасения. Запах его прочно стоял над Миргородом, причем к нему явственно примешивался мощный, густой спиртной дух. От этого духа сразу же очумели свиньи и куры – они бродили по улицам совершенно пьяные. Тогда же люди видели и другое диво: хмельных, кривляющихся воробьев… Всем этим заинтересовались местные самогонщики – быстро разобрались в ситуации и принялись за дело.
И вскоре появился небывалый, крепчайший первач. Его продавали из-под полы на рынке, выносили к поездам…
Все поезда, проходившие в течение лета через Миргород, снабжались первачом в изобилии, и, таким образом, спекулянты успели напоить им почти половину населения Украины; ведь городишко-то этот расположен на самой оживленной трассе: на линии, связующей два крупнейших республиканских центра – Харьков и Киев. Вот таковы были подробности, сообщенные участковым. Рассказывая, он чуть не рыдал. «Мы, – говорит, – думали, что истребили самогонщиков, пресекли – ан нет… Отрава по-прежнему в продаже. И нет ей конца. И – самое главное – никак нельзя выяснить: с чего же все началось, кто затеял кошмарную эту диверсию?» Ну, нам-то, конечно, сразу стало ясно – в чем суть… Роковой этой бомбой оказался тот самый ящик с дрожжами, который – помните? – мы когда-то бросили в выгребную яму. Так что бедствие, постигшее республику, произошло, в сущности, по нашей вине… Мы это поняли – и предпочли исчезнуть как можно быстрее.
Так, при общем смехе, закончил Игорь свой рассказ.
Малыш спросил его – утирая слезящиеся глаза:
– Ну а самочувствие, самочувствие-то ваше после этого – какое было? Небось сразу по кустам разбежались?
– Разбежались, – подтвердил Игорь.
– Замутило, значит!
– Да нет… Самогонка, право же, оказалась вполне пригодной. Только вот признаваться в этом было, конечно, неудобно… Потому мы и разбежались; для вида – понимаешь? – для приличия. А в натуре…
– А в натуре – если б она сейчас здесь была, – хихикая и дергаясь, спросил Копыто, – ты бы выпил?
– Ну, не знаю, – уклонился Интеллигент. – Вот приедем на место – тогда и потолкуем.
Кодла – блатное окружение, воровское общество.
Глава 2
Утром состав подошел к Хабаровску. Стоянка здесь, по расписанию, должна была быть большая – тридцать минут. Интеллигент уже заранее (когда поезд, гремя и посвистывая, выбирался из путаницы подъездных путей) напомнил шпане:
– Осторожно! Зря не шнырять, не шкодить! – и – оглядев свое пестрое воинство – добавил веско: – Не забывайте старый уговор! Дорога должна быть чистой… Гадить на ней нельзя.
Поезд дернулся и замер. За окнами обозначился фронтон вокзала. Топоча и толкаясь, пассажиры ринулись к выходу. Смешавшись с толпою, урки высыпали на перрон и сразу же увидели милиционера. Массивный, затянутый в желтую портупею, он стоял, прочно расставив ноги. Стоял недвижно, как монумент. Толпа разбивалась об него и обтекала его, бурля… Милиционер был не один. Поодаль маячили другие фигуры в портупеях, в фуражках с красными околышками.
– Ой-ой-ой, – встревожился Архангел. – Сколько красноголовых… – Он повернулся к Игорю – мигнул глазом. – Ты говорил: осторожно… Да тут, милок, хошь не хошь – а придется поостеречься. Куда денешься? Вон они – шпалерами стоят!
– Надо сматываться, ребята, – нахмурился Интеллигент. – Здесь, я чувствую, что-то неладно… Айда в вагон!
Когда урки снова собрались в купе, Интеллигент заметил, что недостает Хуторянина; он как-то сразу отбился ото всех и затерялся в толпе…
– В буфет, наверно, подался, – сказал лениво Малыш.
И тотчас же Копыто добавил:
– А может, шустрит уже где-нибудь, работает.
Они всегда держались вместе – громоздкий, костлявый, медлительный Малыш и юркий, маленький, востроносый его партнер. Что их объединяло? Трудно сказать. Контраст между ними был разительный. В отличие от флегматичного Малыша, Копыто постоянно пребывал в движении – суетился, мелко хихикал. И все время что-то лениво жевал. И теперь он – одновременно двигая челюстями и скалясь – проговорил, косясь на окно:
– Душа, видать, не выдержала. Душа-то у него широкая, истинно воровская. Такая толчея на перроне – разве удержишься! Это же для карманника – лафа!
– Толчея среди мусоров? – удивился, сдвигая брови, Интеллигент. – Странно. Для работы это не место. Неужели он?.. Нет, не должно быть! А впрочем…
Игорь встал. Снова сел. Поджал озабоченно губы. Затем решительно двинулся к дверям.
– Пойду прошвырнусь по перрону! – кинул он на ходу друзьям. – Посмотрю: как там да что… А вы – сидите!
Он разыскал Хуторянина довольно быстро. Тот стоял у вокзальных дверей и внимательно разглядывал доску объявлений. Обширный этот стенд был весь залеплен всевозможными справками, извещениями о продаже и купле, рекламными афишами.
– Эй, ты чего тут торчишь? – окликнул его Игорь.
– Да просто так… – Хуторянин пожал плечами. – Просто… – Он как-то замялся вдруг; вид у него был растерянный и немного смущенный. – Вот читаю – от нечего делать. А что?
– Так ведь тебя же ребята ждут; не знают уже, что и подумать… Все в сборе – одного тебя нет!
– Ах так, – пробормотал Хуторянин, – что ж, ладно. Пойдем.
Он поспешно зашагал к поезду. Игорь задержался на миг – приблизился к стенду, к тому месту, где только что стоял Хуторянин. И тотчас же в глаза ему бросилось крупное, четко набранное объявление о наборе рабочих на новые стройки Алтая.
А спустя неделю Хуторянин исчез. Друзья хватились его уже за Уралом. Поначалу думали: он отстал в Свердловске. И ожидали, надеялись, что он догонит их в пути. Но время шло, отставший не появлялся, и тогда все единодушно решили, что он, вероятно, уже задержан где-нибудь. «Захотел подработать, – так думалось ребятам, – нырнул в чей-нибудь карман… И заловился, засекся». Они долго толковали так, осуждая товарища за суетливость, за нарушение уговора и одновременно – сочувствуя ему… И только один Игорь помалкивал, сторонясь этой темы.
Хуторянин отбился от своих намеренно и по иным причинам; он просто решил начать новую жизнь. Решил устроиться на работу – Игорь твердо знал это. Но разъяснять блатным смысл происшедшего не хотел. Наталкивать ребят на эту мысль было опасно. Пусть уж лучше они думают, что Хуторянин остался вором, оплошал, ошибся, но – не предал своих!
Игорь с беспокойством приглядывался теперь к друзьям; его уже не покидала глухая, скрытая тревога. Победа, одержанная им в начале пути, оказалась ложной. В сущности, он ничего не достиг! Мало того, что-то подсказывало ему, что неприятности на этом не кончатся – нет, не кончатся… И верно: предчувствия не обманули его!
Вслед за Хуторянином внезапно дезертировал из кодлы старый седой налетчик, Архангел с Овчинными Крыльями; он ушел в тот день, когда поезд прибыл в Казань.
Там, на вокзале, слоняясь в толпе, Архангел встретил давнего своего приятеля (когда-то они вместе тянули срок на Беломорканале). Человек этот, как выяснилось, давно уже завязал и работал ныне железнодорожником – был старшим мастером ремонтной бригады. Взволнованные встречей, они долго и шумно вспоминали былое – пересмеивались, шутили. Потом посерьезнели, перешли на шепот. А затем отправились к пивному ларьку.
Вернулся к ребятам Архангел перед самой отправкой. Он был заметно под хмельком. Торопливо собрав в вагоне свои вещички, он сказал, отводя глаза:
– Остаюсь, братцы… Не обижайтесь. И не поминайте лихом.
– Что ж ты собираешься тут делать? – спросили его.
– Не знаю, – пожал он плечами. – Вот корешок старый встретился – зовет к себе… Жить, говорит, пока у меня будешь. А там посмотрим.
– На старое ремесло, значит, не надеешься? – едко усмехнулся Малыш.
– Да куда я теперь гожусь! – махнул рукою Архангел. И решительным движением забросил за плечо вещевой мешок. – Года, брат, не те. Да и нюх – тоже… Я как старый кот – мышей ловить уже не способен. Ну, в крайнем случае пошустрю маленько, а потом что – опять в конверт? Нет, ребята, увольте. Нового срока мне теперь не отбыть; загнусь, не выдюжу… А пожить еще все-таки охота!
– Но что за жизнь тебя ждет? – воскликнул Игорь. – Подумай.
– А-а-а, – небрежно и устало протянул Архангел, – что про это думать? Какая карта выпадет – так и ладно будет. Я на любую масть согласен, лишь бы – не крести, не казенный дом!
Вот так она и начала разваливаться, эта группа! Прошло совсем немного времени, а уже от нее осталась ровно половина… Последним отсеялся, вышел из игры, Васька Сопля – артельный казначей.
Случилось это при таких обстоятельствах.
С некоторых пор (компания уже приближалась к Украине) Васька зачастил вдруг в соседний вагон. Несколько раз друзья заставали его там стоящим в тамбуре и оживленно беседующим с какой-то девушкой – тоненькой, длинноногой, в опрятном платьице, в тугих, струящихся за плечами, пшеничного цвета косах. Стало ясно: казначей влюбился!
Как-то раз – проходя по составу в вагон-ресторан – увидал эту парочку и Игорь.
Круглолицый и рослый, Васька стоял, прислонясь к оконному косяку. Ворот пестрой его ковбойки был расстегнут, обнажая сильную шею, рукава – засучены до локтей. В углу прямого рта дымилась изжеванная папироска. Покуривая и щурясь, он светло смотрел на девушку, а та говорила что-то, теребя переброшенный на грудь пушистый кончик косы. Подойдя ближе, Игорь услышал:
– Так, значит, вы – геолог. Ах, это интересно! Я, знаете, сама мечтала поступить на геологический… Но – не получилось. Не прошла по конкурсу. А как бы мне хотелось! У вас, у геологов, очень интересная жизнь. Столько романтики! – Она смешно, по-детски, всплеснула руками. – Опасности, поиски, приключения…
– Н-да, это верно, – пробормотал, косясь на проходящего товарища, Васька, – опасностей у нас хоть отбавляй. Чего-чего, а уж этого – навалом!
– Как я вам завидую!
– Ну, – усмехнулся Васька, – завидовать-то особенно нечему…
Вечером следующего дня Интеллигент снова увидел эту девушку. Поезд стоял в поле, на глухом полустанке; очевидно, выбился из графика и дожидался теперь свободного пути. Вокруг – шелестя и поблескивая – простирались голубоватые овсы. Овсяные волны тянулись до самого горизонта. И там, у кромки, вставало багряное зарево молодой луны. Отблески этого зарева трепетали на стенках вагонов, на лицах людей. Утомленные ожиданием, пассажиры высыпали наружу – бродили, разминаясь, по насыпи, переговаривались негромко.
Игорь сразу же различил в полутьме знакомую тоненькую девичью фигурку. Рядом с нею стояла какая-то женщина – закутанная в платок и, судя по всему, немолодая. До Игоря донеслось:
– Геолог! Дура ты – веришь каждому проходимцу. Ты на его рожу взгляни!
– Ну как ты, мама, так можешь? Он очень милый. Я ему верю.
– Верь, да оглядывайся…
– Что же мне – документы у него спрашивать?
– А – спросила бы! Что тут такого? Или хочешь, я сама спрошу?
– Нет, нет. Пожалуйста… Вот он приедет к нам домой – там и поговоришь с ним.
– Домо-о-ой? Да ты очумела! Небось уже и адрес наш дала?
– Нет еще… Но он просил. И я не вижу причины – почему бы…
– Не давай, слышишь! Не смей! Вот морока на мою голову. Пойми, глупая, пойми: нельзя доверяться первому встречному. Почем ты знаешь – кто он и чего он хочет? Ну, чего он хочет, это, в общем-то, понятно… Мужики все одинаковы. Им главное – взять свое. Таких дурех они только и ищут. Вот таких – которые верят всему.
И, помолчав, переведя дух, женщина в платке добавила – с ожесточением:
– Геолог! Разве так геологи выглядят? Они в плацкартных не ездят. Они в мягких вагонах катаются.
– Но как же быть? – медленно, запинаясь, сказала девушка. – Он спрашивал адрес – и я пообещала…
– Так дай ему другой какой-нибудь адрес.
– Какой же?
– Не знаю. Придумай. Какая разница? Пиши любой – лишь бы отвязаться… Нам все равно нынче ночью сходить.
Первой мыслью Игоря было – разыскать Ваську и передать ему то, что он сейчас услышал. Однако, вернувшись в купе, он застал там ребят, увлеченных картежной игрою. Васька Сопля проигрывал, нервничал – и Интеллигент решил не отвлекать его пока, не тревожить. «Подождем до утра, – подумал он, – торопиться некуда».
Игра шла большая и затянулась допоздна. Интеллигент задремал незаметно. А когда проснулся – утро давно уже минуло. В окна вагона ломилось густое полуденное солнце. Постукивая на стыках, поезд шел уже по миргородской ветке; путешествие приближалось к концу.
Игорь глянул в окошко – сожмурился от слепящего света. Потом вдруг вспомнил о «геологе» и, спуская ноги с лавки, позвал:
– Эй, Сопля, как спал? Какие сны видел?
Ответом ему было молчание. Купе оказалось пустым. Позевывая, вышел Игорь в коридор – и увидел стоявших там Малыша и Копыто.
– А где же Васька? – сейчас же спросил Интеллигент.
– А черт его знает, – лениво процедил Малыш, – куда-то уперся еще ночью… Перед утром… Ничего никому не сказал…
– Наверное, в соседнем вагоне ошивается, – подал голос Копыто, – у этой своей красотки. Где ж ему быть?
– У красотки? – повторил, насупясь, Интеллигент. И мгновенно вспомнился ему вчерашний вечер – лунное зарево, силуэты двух женщин в полумгле. И негромкий их разговор. И слова, произнесенные матерью: «Нам все равно нынче ночью сходить». – У красотки, вы думаете? Не знаю, не знаю. Вряд ли…
– Ну, так еще где-нибудь, – повел бровью Малыш, – какую-нибудь новую бабенку надыбал… Сопля – он такой! Он падкий на них – как муха на навоз.
– Жрать захочет – придет, – уверенно вставил Копыто, – вернется, никуда не денется!
Но Васька так и не вернулся. Что произошло с ним? Трудно сказать. Вероятно, он получил желанный адрес и бросился на поиски его, не ведая об обмане, не зная, что это – фальшивка…
Обманутый сам, он обманул также и своих друзей. Обманул их и бесстыдно предал. После его исчезновения обнаружилось, что все артельные деньги пропали. А денег было немало! Ребята рассчитывали на них. Теперь они остались без копейки.
Глава 3
Когда за окнами проплыли пышные кущи миргородских садов, Малыш заметил меланхолически:
– Н-да. Такие дела. Теперь даже и эту здешнюю самогонку – отраву эту – и то не купишь. Не на что. – И, помолчав, добавил, с хрустом сжимая гигантский свой кулак: – Вот же негодяй Васька! Ну, попадись он мне…
– А все почему? – сказал, двигая челюстями, Копыто. – Все ведь – из-за баб. Из-за этих гадюк болотных. Гибнут люди, рушатся правила – все из-за них! Что они с нашим братом делают, что вытворяют – уму непостижимо!
– Бабы – это ладно, – проворчал Малыш, – не о них разговор…
Он поворотился к Интеллигенту – глянул на него, сощурясь. Затем спросил:
– Ну? Атаман? Что делать будем?
Интонация, с какой это было сказано, не понравилась Игорю. В словах Малыша ему почудилась некая плохо скрытая ирония… И, передернув плечами, он хмуро сказал:
– Во-первых, какой я вам атаман? С чего ты взял? Мы не деревенские бандиты, мы – урки. Урки законные, чистой породы… Атаманов у нас нет.
– Ну, ладно, – усмехнулся Малыш. – Не атаман, так – старшой… Суть не в этом. Ты с самого начала взялся командовать, распоряжаться, ведь так? Ну, вот и докомандовался! Хотел, чтоб все у нас было – артельное… Видишь сам – какой результат! Всю дорогу мешал нам работать, бубнил: надо, мол, тихо. Шкодить, мол, в пути нельзя… Что ж, мы поверили, послушались – а теперь что? Что мы кусать-то будем? До Полтавы еще почти сутки езды…
– Главное – доехать, – сказал Игорь. – А уж там раскрутимся; все, что надо, достанем.
– Что же там, ждут нас? – хихикнул Копыто. – С оркестром встречать готовятся?
– Без оркестра, конечно, – с полной серьезностью возразил Игорь, – но – ждут.
– Кто же? – поднял брови Малыш.
– Один мой дружок полтавский. Костя Хмырь. Я его с детства знаю. Вместе росли… Он малый бывалый, оттянувший два срока за мошенничество.
– Он, значит, кто? – деловито осведомился Копыто. – Фармазон? Или просто – спекулянт, барыга?
– И то и другое вместе, – подумав, проговорил Игорь, – в общем – повторяю – человек нужный, надежный. В нашем деле без таких все равно не обойтись. А этот, как-никак, свой…
– Ты с ним что же, заранее списался? – спросил погодя Малыш.
– Ну да. Еще весной. Когда на шестнадцатом лагпункте был. У меня там знакомые вольняшки завелись – так вот, с их помощью…
– Значит, ждут, – протяжно проговорил Копыто, – что ж, дай бог! Если все точно…
Интеллигент сказал все точно. В Полтаве их действительно ждали… Однако он сильно удивился бы, узнав, что не один только Хмырь интересуется данной компанией.
Были в городе и другие люди, заранее осведомленные о предстоящем приезде рецидивистов и по-своему активно готовящиеся к этому.
В управлении Полтавского угрозыска (примерно в ту самую пору, когда исчез Васька Сопля) происходил разговор между двумя работниками оперотдела. Один из них – широкий, приземистый, с гладким, бритым наголо черепом – сидел за столом, развалясь, задумчиво перебрасывая какие-то бумаги. Другой – сухощавый и узколицый, с рыжеватыми, аккуратно подбритыми усами – неспешно, заложив руки в карманы, расхаживал по кабинету.
Бритоголовый (парторг управления, по имени Викентий Павлович Проценко) говорил, облокотясь о стол, похрипывая одышкой:
– Черт его знает – что делать? Ума не приложу… Вот опять пришло отношение из прокуратуры. Интересуются отчетностью за первый квартал. А там у нас – два нераскрытых дела… И в прошлом месяце одно. Квартирный грабеж. Да еще с убийством. Итого – три! Ты понимаешь, Наум Сергеевич? Ведь это же позор.
– Позор, – согласно покивал Наум Сергеевич.
– Ну а что же ты скажешь? Что посоветуешь?
– А что я могу сказать? – Не вынимая рук из карманов, Наум Сергеевич остановился. Высоко поднял плечи и так застыл посреди кабинета. – По моей группе ни одного такого дела не значится. У меня все чисто – сам знаешь. А за других я не могу отвечать. И не хочу, признаться… Да и вряд ли они примут мои советы.
– А что бы ты, к примеру, мог посоветовать? – спросил, подаваясь к нему, Проценко.
– Да я же повторяю: меня и слушать не станут!
– А ты мне скажи! – усмехнулся парторг. – Я потому тебя и вызвал одного, понимаешь? Говори, выкладывай! Обсудим на пару.
– Н-ну, если так, – помедлив, проговорил Наум Сергеевич.
– Именно так. И перестань метаться. Не бегай. Сядь!
– Что ж, единственный выход – по-моему – заново перетасовать колоду, – сказал, присаживаясь на край стола, Наум Сергеевич. – Переиграть все и найти другие фигуры – понимаешь? Мы убьем сразу двух зайцев: выправим отчетность и одновременно нанесем ущерб блатным… Пусть даже те, кого мы возьмем, будут и неповинны в данных преступлениях – все равно, раз это воры, значит, в чем-то они, без сомнения, виновны; что-нибудь у них непременно числится в прошлом. Или – ожидается в будущем… Так что в принципе мы будем правы! Наша задача ведь – борьба с преступным миром, не так ли? Ну а в этом плане хороши любые средства. Любые! Самые рискованные!
– Которыми ты, собственно, и пользуешься, – небрежно, как бы вскользь, проговорил Проценко.
– В общем, да, – сказал Наум Сергеевич, – пользуюсь. При вашем согласии…
– Или – попустительстве, – натужно пробормотал парторг.
– Как бы то ни было, – заметил, отходя от стола, Наум Сергеевич, – со мной всегда все в порядке. Дела, проходящие по моей группе, закрыты все до единого! И прокурорский надзор еще ни разу ни к чему не придрался. Чего о Новицком, например, сказать нельзя.
– Д-да, это верно…
Проценко помолчал, насупясь. Постучал ногтями по столу – по груде бумаг. Затем поднял к собеседнику глаза:
– Ну а если мы примем твой вариант… У тебя – конкретно – есть кто-нибудь на примете. Только – конкретно… а?
– Надо подумать, – поджал губы Наум Сергеевич, – да, надо подумать…
Внезапно он встрепенулся, шагнул к парторгу. И потом – негромко, медленно, глядя на него в упор, сказал:
– Послушай, дней десять назад мы приняли телефонограмму из Хабаровска – помнишь?
– Ну? И что же?
– Так вот же тебе решение проблемы! Если я не ошибаюсь, там было сказано, что к нам сюда едет группа блатных. Во главе со здешним, полтавским жуликом…
Как его имя? Дай бог память… Кажется – Беляевский, не так ли?
– Так, так, – подтвердил Проценко, сразу оживившись, начиная уже догадываться, постигать – в чем суть. – Фамилия Беляевский. Кличка – Интеллигент. Судя по всему, он со своей шпаною должен прибыть со дня на день… Если уже не прибыл.
– Нет, – уверенно заявил Наум Сергеевич, – пока не прибыл. Я знаю точно.
– Откуда? – удивился парторг. – Из каких источников?
– Из агентурных, – скупо и четко сказал Наум Сергеевич.
– Но эта твоя агентура – надежна?
– Вполне.
– Кто же это?
– Один человек, – уклончиво ответил Наум Сергеевич, – он на меня давно работает. И еще ни разу не подводил.
– Значит, как только Интеллигент появится – ты будешь сразу же извещен?
– Конечно, – пожал плечами Наум Сергеевич, – а как же? Моя система работает бесперебойно. Стоит ему только слезть здесь с поезда, и сразу же он окажется в капкане.
Полтава, Полтава! Блатные ожидали ее с нетерпением. Долгий путь утомил их и принес немало разочарований. Хотелось поскорее добраться до места, сменить обстановку – и потому последние эти версты пути казались особенно долгими и томительными.
Угрюмо рассевшись по вагонным лавкам, ребята курили папиросы – курили на пустой желудок. Они ничего не ели с утра и не успели опохмелиться. Да и табак был тоже на исходе. Малыш всю дорогу помалкивал, насупившись, упершись локтями в расставленные колени. Копыто брезгливо посасывал окурок и напевал вполголоса – бормотал тягуче:
Ремесло я выбрал кражу,
из тюрьмы я не вылажу,
и тюрьма скучает без меня.
Малыш шевельнулся, шумно вздохнул. И подхватил басовито:
И сколько б я по тюрьмам ни сидел,
не было мгновенья, чтоб не пел…
Примостясь в уголке, у окна, Игорь поглядывал на друзей и думал о том, что судьба всегда почему-то идет наперекор его стремлениям, разрушает все помыслы и планы. Вот и на сей раз: так все вроде бы хорошо задумывалось, начиналось… А в результате – завершилось распадом, бегством, предательством. Одна надежда теперь – на эту парочку! Она не предаст, не отколется. Малыш и Копыто – воры природные, другой участи у них нет. И поют они сейчас про самих себя; они, кстати, отлично спелись. «А вот как будет между ними, – думал Игорь, – и мною? Они, конечно, раздражены, устали, теперешняя их отчужденность понятна. Но все же нельзя допускать, чтобы они в дальнейшем отбивались от рук. Что ж, бог даст, приедем в Полтаву – все снова наладится… Там они станут смирными… Скорее бы, скорей бы уж добраться туда!»
– Душно здесь, – пробормотал Малыш, – пойтить, что ли, проветриться…
Он медленно встал и, поворотясь к приятелю, мигнул глазом:
– Айда!
И сейчас же, соскользнув с лавки, Копыто одернул пиджачок. И неслышно, мягко шмыгнул вслед за Малышом.
Сгустилась ночь за окнами. Потекли, заструились мерцающие брызги звезд. Смешиваясь с ними, плескались и гасли багряные искры, вылетавшие из трубы паровоза; огненная вьюга бушевала над трассой. Неумолчно и гулко стучали на стыках колеса – они отсчитывали последние километры…
Игорь глянул на часы: двенадцать без четверти. Осмотрелся. Купе пустовало. «Где ребята, черт возьми?» – подумал он с беспокойством и вышел в коридор – осмотреться.
Вагон затихал помаленьку; людская толчея и гомон сменялись сонным покоем. Кто-то похрапывал уже, кто-то рассказывал звучным полушепотом очередной дорожный анекдот.
– Ходит по степи мужик с ведром – ловит сусликов, – неторопливо, со смаком повествовал любитель анекдотов, – подойдет к норе, посвистит. Ну, суслик, конечно, отвечает. Тогда мужик плещет в нору из ведра. Суслик выскакивает. И он его – в торбу. Ну, вот… Подходит он, значит, к очередной, большой норе. Свистит. Ждет. И оттуда вдруг – со свистом – выскакивает паровоз! – Рассказчик умолк и затем добавил – при общем смехе: – Это он ошибся – подошел к тоннелю.
По соседству с этой компанией – в конце вагона – помещалась другая. Там шла игра. Стучали костяшки домино.
А возле самых дверей, вытянувшись на нижней полке, лежал громоздкий, длинноногий парень. Широкие ступни его в нитяных, заштопанных носках свисали с полки и загораживали проход.
– Эй, дядя, – сказал Игорь, – убери протезы – дай пройти.
– Чего? – сонным мятым голосом спросил парень, приподнимаясь. – Чего надо?
– Убери свои ноги, говорю!
Бессмысленно глядя на ноги, парень моргнул. Пошевелил ступнями. И затем сказал – вновь вытягиваясь на полке:
– Это не мои ноги.
– А чьи же? – изумился Игорь.
– Не знаю… Мои – в сапогах!.. А эти – нет, не мои.
«Ого! – подумал Игорь, – остроумный ответ. Сапоги, стало быть, с него уже успели снять. Кто же это постарался – уж не мои ли мальчики? Ах, это было бы неосторожно. Хотя что ж, они вольны поступать, как им хочется! Дорога кончена – начинаются дела… Но где же они все-таки?»
Мальчиков в вагоне не оказалось. Обеспокоенный этим, Интеллигент отворил тяжелую, ведущую в тамбур дверь. И там, в полутьме, сразу же увидел знакомые фигуры.
Малыш и Копыто стояли, прижимаясь к стене – у вагонного фартука, – и о чем-то тихо и торопливо толковали меж собой.
– Ну, – сказал Игорь, – что вы тут таитесь?
– Да вот, решаем – что делать, – сказал Малыш, – куда покупку девать?
– Покупку? – Интеллигент шагнул к ребятам. – Какую?
– Хорошую, – сказал Копыто, – богатую.
Он хихикнул, потирая ладони. Слегка отодвинулся от стенки. И, потянувшись туда взглядом, Игорь увидел большой порыжелый кожаный чемодан.
– А почем вы знаете – богатая это покупка или нет? – Игорь пнул чемодан носком сапога. – Может, здесь одни клопы…
– Да чудак, все точно, – заспешил Копыто, – все – наверняка. Этот угол[2] из того самого купе, где Васька Сопля пасся, усекаешь? Там его девчонка ехала с матерью. Ну и с ними – еще одна пассажирочка. Она, понимаешь ли, только что из Питера – ездила хоронить свою тетку. Получила наследство: столовое серебро, какие-то брошки, колечки, то-сё… Сама обо всем рассказывала, хлесталась, а Васька услышал. И мне рассказал – аккурат в ту ночь, когда мы играли с ним, когда он сбежал, негодяй… А теперь мы решили пробежаться по майдану и заглянули в то самое купе. А она одна в нем. Спит! А чемодан – в головах корячится… Что ж, мы – ясное дело – с ходу его приласкали… Не оставлять же! Ведь эдакий фарт – ты подумай.
– Н-ну, раз такое дело, – пробормотал Интеллигент.
– Надо теперь сообразить – что с углом этим делать, – сказал Малыш. – Оставлять его так нельзя… А ну, не дай-то бог, хозяйка очнется, рюхнется – что тогда? Погорим с ходу.
– Н-да. – Интеллигент покусал губу, помедлил в раздумье. – Сделаем так… Вынем товар, переложим в свои мешки, а сам этот угол – ликвидируем.
– Что ж, верно, – кивнул Малыш.
Он нагнулся – тронул чемодан. И внезапно выпрямился, замер в напряжении. Затем стремительно рванулся к тамбурной двери.
Кто-то был там, по другую сторону двери! Кто-то хотел отворить ее и войти в тамбур.
Угол – чемодан.
Глава 4
Дверная ручка дернулась – повернулась, скрипя. Дверь уже начала поддаваться… Малыш налег на нее, навалился всем корпусом. И, поворотив к друзьям лошадиное, с отвисшей челюстью, лицо, прошипел отчаянно:
– Тикайте!
– Но – куда? – растерянно поднял плечи Игорь. – В наш вагон нельзя. Сразу увидят, поймут…
– Там ведь уже спят, – пробормотал Копыто.
– Не все, – нахмурился Игорь, – у самых дверей играют – в козла режутся, подлецы, треп разводят. Днем-то, в суете, как раз легче было бы… А сейчас – нет. Не годится.
– Ну, что вы?.. Эй! – хриплым, сдавленным шепотом, окликнул их Малыш. – Соображайте! Быстрее!
– Да вот, – усмехнулся Интеллигент, – думаем.
Однако на раздумья времени уже не было; ручка вертелась все сильнее. В дверь ломились – начали стучать… Оставалось последнее средство: немедленно прыгать с чемоданом под откос. В практике поездного ворья такое случается нередко. Этот способ был хорошо знаком всем троим!
– Но кто будет прыгать? – спросил, запинаясь и ежась, Копыто. – Я не могу.
– Эт-то еще почему? – грозно осведомился Игорь.
– Не справлюсь. Расшибусь. У меня же – я давно говорил – нога не в порядке. Кость перебита.
– Ко-о-ость, – протянул Игорь, – эх ты…
Он еще хотел что-то сказать, но промолчал, махнул рукой. И не колеблясь, не раздумывая, шагнул к наружной двери вагона – рванул ее решительно. В лицо ему ударил хлесткий ветер. Послышался вольный, стремительный гром колес.
Секунду спустя чемодан уже был у Интеллигента в руках. Примерившись, выбрав удобный момент, Игорь резким движением сбросил его в темноту. Потом ступил на подножку. И, уцепившись за поручни – повисая на них всей тяжестью – крикнул, захлебываясь от ветра, перекрывая посвист и гул:
– Значит, так, ребята! Встретимся – как уславливались – на малине у базара. Не забудьте: дом восемнадцать, вход со двора, первая дверь направо.
Навстречу ему бешено летела земля; поблескивала, рябя, щебеночная насыпь, текли неясные тени. Клубы мрака перемежались зыбкими световыми пятнами. И все внизу казалось смутным, неотчетливым, ненадежным. Интеллигент знал, как опасно прыгать с поезда ночью, на полном ходу. Беда здесь возникает нежданно и очень часто. И в принципе подстерегает всех! В судьбе у каждого майданника есть момент, когда такой вот ночной прыжок становится роковым, последним… Игорь знал все это, но – что же поделаешь? – вынужден был идти на неизбежный риск. Отказываться от прыжка было нельзя, неудобно. Авторитет его – и так уже заметно пошатнувшийся – тогда бы рухнул окончательно… А этого он допустить никак не мог.
С трудом разжав, расцепив судорожно стиснутые пальцы, он взмахнул руками, оттолкнулся от подножки и прыгнул навстречу ветру – в густое месиво света и тьмы…
Упал он удачно – на бок и довольно мягко, – скатился по насыпи и рухнул во что-то влажное, пахучее, хрустко мнущееся под руками. Отряхнулся. Щелкнул переключателем карманного фонарика. И увидел свежий развороченный стог.
Какое-то время он сидел в стогу – отдыхал. Сладко пахло клевером и росистой землей. Подувал ветерок. Низкие крупные звезды помаргивали над головой. И где-то на западе – по ходу поезда – растекалось белесовато-желтое сияние. Там находилась Полтава; огни ее были близки!
Чемодан отыскался без труда; он лежал метрах в ста от этого места – в неглубокой ложбине, поросшей кустарником. От удара створки его раскрылись, и содержимое просыпалось наземь. Игорь долго – присев на корточки и чертыхаясь – собирал в кустах разбросанные вещи: дамское бельишко, туфли, чулки… Серебро, по счастью, не затерялось; оно хранилось в большой, перевитой лентой коробке. Коробка осталась в чемодане, в ворохе тряпья. Там же разыскал Игорь и узелок с фамильными ценностями – браслетами и брошками. А рядом с ними помещалась большая пухлая пачка каких-то бумаг.
«Может быть – деньги?» – мгновенно насторожился он. Посветил фонариком… Но нет, это были не деньги! Пачка состояла из писем, каких-то квитанций и старых, потрепанных фотографий. Игорь достал одну из них – равнодушно повертел в пальцах, отбросил. Взял другую…
На фотографии изображена была группа подростков. Вероятно – школьники, пионеры. Они размещались в глубине двора, на фоне кирпичного многоэтажного здания. Передние сидели, развалясь на пыльной траве. Задние стояли, обнявшись. И в одном из них – лопоухом, маленьком, стоявшем на краю – Интеллигент узнал самого себя! Было такое ощущение, словно его ударили по глазам. Он даже зажмурился на мгновение. Перевел дух. Потом – поднеся фонарик вплотную к карточке – вгляделся вновь. И понял, убедился: все точно!
Вот он и встретился наконец с прошлым! Увидел образ позабытого своего детства. Образ этот достался ему как подарок. Но от кого, от кого? Очевидно, судьба столкнула его с кем-то, кого он знавал когда-то… Судя по тому, что успел сообщить Копыто, чемодан этот принадлежал какой-то женщине. Значит, и она тоже пришла из его детства. Этот подарок – от нее… «Подарок! – хмуро усмехнулся Игорь. – Для меня – пожалуй. А ведь она, поди, плачет сейчас…»
Интеллигент наморщился, кряхтя. Замотал головой, пытаясь отогнать от себя, развеять тягостное видение. И тут же подумал, спохватился: но кто же она, эта девочка из прошлого? Изображение ее, вероятно, имеется на групповом снимке… Он еще раз – пристально, подробно – осмотрел фотографию. Девичьих фигур здесь было немного, всего лишь пять. Одна помещалась рядом с ним; девичья ладонь лежала на щуплом его плече. Интеллигент вгляделся, изучая детали. Потом принялся поспешно рыться в пачке бумаг. И вскоре извлек оттуда портрет светловолосой девушки с кудряшками у висков, с широко расставленными, длинными, приподнятыми к вискам глазами… Это была она – та самая, что стояла, обнимая маленького Игоря за плечо! Теперь он вспомнил: ее звали Наташей, и жила она в этом именно доме, по соседству с ним. Они дружили в детстве, и даже, кажется, с ней, с длинноглазой этой девочкой, связаны были его первые любовные терзания…
На обороте фотокарточки (той, где они стояли рядышком – в группе подростков) значилась дата: «апрель 1941 года». Стало быть – сообразил Игорь – здесь они были изображены перед самой разлукой. Вскоре началась Великая Отечественная война. Полтава попала под удар почти мгновенно; бомбежки, пожары, сумятица эвакуации – все это обрушилось на тихий городок внезапно и неотвратимо. Водоворот событий завертел их и развеял, разметал по сторонам. Больше они уже не виделись.
Наташа успела спастись тогда, выехать с семьей на восток; Игорь же остался. Остался поневоле. Во время очередной бомбежки – в самый разгар эвакуации – отец его погиб. Мать занемогла, заболела и, в общем, пережила отца не намного. С приходом немцев Игорь остался один. Попал в сиротский приют. Но жить там не захотел, бежал. Был пойман и водворен обратно. Затем снова бежал. Добрался наконец до Киева и, обосновавшись там, какое-то время промышлял на базарах – нищенствовал, бедовал, ютился с беспризорниками в трущобах. Потом помаленьку подрос, возмужал; сошелся с жульем и начал работать серьезно. К концу войны он был уж
