На наших с вами северах что ни ветер, то с характером: каждый норовит с тобою пободаться, обломать тебя, настроить на свой лад, даже внушить тебе какой-то свой ход мыслей, чаще всего невыразимых
2 Ұнайды
Все города, где ты бывал, можно разделить на еще чужие и уже свои. Чужие – это те, куда тебя занесло пока единожды, и неважно, ты там вдоволь набродился, даже и пожил или лишь накоротке отметился. Но города, в которые ты пусть однажды, но вернулся – они уже твои, уже тебе принадлежат
2 Ұнайды
Мы произошли от огромной черепахи. Она может далеко и глубоко заплыть, заплыть надолго. Но в какой бы долгий путь она ни собралась, она обречена тащить повсюду за собой, вернее, на себе свой дом. На любой глубине любого океана ей никуда не деться от его громады, от этого обросшего морской травою панциря – со всеми его старыми царапинами, трещинами, наростами, со всеми на нее налипшими ракушками…»
1 Ұнайды
мы все надежно знали, что значит для Тихонина Мария – его упущенное счастье, смысл и единственная цель его жизни, так им и не достигнутая цель, оставленная там, куда возврата нет и куда не стоит оборачиваться
1 Ұнайды
Да, времени Тихонин не терял, но он не знал, куда оно идет, и тосковал, как мог, смиренно. А время шло себе и шло и, словно бы в награду за смирение, однажды привело к нему Марию
1 Ұнайды
Мария заскучала:
– Мы будем жить в «Хилтоне»?
– Нет, – успокоил ее Тихонин. – Там отделение «Avis», где мы возьмем машину. Я когда беру – только у них; привык. У меня там даже скидка.
– Почему не взял заранее? Забыл по привычке всё забывать? Зачем мы едем за машиной на такси?
– Не то чтобы забыл, – мягко поправил ее Тихонин, – и, может быть, привычка забывать – не у меня. Но, чтобы взять мотор в аренду, нужны права, а у меня их нет… Ехал в Тузлу на своей, слишком разогнался. Оно бы ничего, здесь превышают все, но меня полиция остановила, то есть попыталась остановить… И погнались – а что им оставалось? Я думал, оторвусь, потом запутаю их в Тузле. Не запутал. Права забрали, выдали повестку в суд.
– Вот почему ты вынудил меня взять с собой права. Выходит, это я беру машину.
– И страховку, – подсказал Тихонин. – На мои деньги, разумеется.
– Но мне придется сесть за руль.
– Извини.
– Нет, Тихоня, ты не изменился… Удирать от полиции. В Турции.
– Я понимаю, тебе смешно. Вспомнила, как я лишился прав на мотоцикл – я тогда их только-только получил.
– Ну да! – Марии в самом деле было весело. – Мы удирали на твоем «Ковровце» от гаишника – или тогда их еще звали орудовцами? – и он нас легко сцапал.
– Он был на «Урале». Слишком мощный движок.
– Допустим, мощный. Но ты съехал с дороги в поле. Во вспаханное поле! Зачем ты съехал в поле?
– Думал, оторвусь.
– Он думал!.. Мы увязли и упали. Ты меня уронил. Хорошо, я ничего не повредила. Но я вся перепачкалась… Тебя лишили прав, объявился твой отец и отобрал у тебя мотоцикл.
Тихонин развлекался видом кошки, что разлеглась, раскинув все четыре лапы, на одном из опустевших столиков.
Вечернее солнце заселило что осталось от древнеримских пустых улиц многообразными тенями
Тихонин любил улицы, а всего больше – возможность заблудиться в незнакомом городе. Он не терялся, заплутав: сливался с уличной толпой, вверял себя ее потоку или, напротив, доверялся тишине безлюдных переулков и дворов – и никогда не испытывал тревоги.
Там круглый ноль полезной информации, но зато куча всякого бла-бла о