ИНТЕРЛЮДИЯ
Утверждая, что боги нас не любят, я имею в виду, что они не любят нас так, как нам бы того хотелось. Они полагают, что любят; они говорили, что любят, но мы действуем в катастрофически неравноправных отношениях, больше напоминающих отношения хозяина и питомца, нежели родителя и ребенка. Порой мы привлекаем их внимание. В остальное время мы с боку припеку.
Вот вам правда: они любят себя и тепло смотрят на тех, кто лучше всего их отражает. Схола-дэв ценит знание ради знания; техно-дэв ценит изобретение ради изобретения; и так далее и так далее, этот напев мы знаем наизусть.
Они осеняют своим светом тех, кто разделяет их идеалы, и отворачиваются от тех, кто не разделяет. Отворачиваясь, они не проявляют злобы (пусть это вас утешит), но и свет не является признаком любви. Нежиться в этом свете — прекрасно. Он вызывает привыкание. Человек пойдет на все, чтобы почувствовать его снова. Но это не любовь.
Так улыбаются отражению в зеркале.
И когда мы принимаем эту истину — истину, что боги не любят нас так, как нам бы того хотелось, — неизбежно приходится принять и другую: следовать им или нет — это наш выбор, и так было всегда. Это означает, что омрачающая любое наше действие угроза (один неверный шаг — и они перестанут нас любить) в конечном итоге является иллюзией. Мы изо всех сил пытаемся удержать то, чем никогда не обладали.
Спрошу снова: что такое Радежда? Какова наша цель? Какова история этого города, если это не история наших богов? Кто мы, если нам не нужно стремиться быть как они?
Мы в любом случае блюдем их заветы, выбирая подходящие нам, ибо ценим то, чему нас учат. По крайней мере, так получается честное решение, принятое без принуждения. А можем выбрать и совсем иную жизнь.
Это страшно, по-своему ужасающе — нести ответственность за то, как складывается твоя жизнь, не имея возможности обвинить в этом некие высшие силы. Но в этом и заключается свобода.
Свобода выбирать, что будет дальше.
По сути, эта книга о разочаровании. Она о том, как человек выстраивает жизнь и мировоззрение вокруг своих кумиров, а затем теряет в них всякую веру. Как вернуться к жизни, когда годами протаптывал себе неверный путь? Когда старался удвоить, утроить, умножить усилия, вместо того чтобы признать, что человек, которого ты любишь, не тот, за кого ты его принимал? «Просто уйти от него» — легко сказать, но не сделать, когда уйти означает оставить позади весь свой мир; когда боишься болезненной отдачи больше, чем повседневных проблем; когда терзаешься сожалениями и чувствуешь, что заслуживаешь всего, что встречает тебя на пути.
Бедная Зеня. Она стала жертвой одной из классических ошибок: бездумного нарастания преданности.
Принимаясь за эту книгу, я знала только, что хочу написать историю в двух временны`х рамках о женщине, которая в служении харизматичному лидеру теряет все, а затем принимается искать выход. Мир вырос из этой концепции, породив обстановку клаустрофобии, в которой моя главная героиня не видит ничего со стороны, пока пребывает в плену. Мы не покидаем город, географически изолированный и проводящий политику изоляции; мы почти не выбираемся из ее дома, самого ревностного и изолированного района в этом городе. Если бы я осилила еще с десяток черновиков, мы, возможно, даже не покинули бы башню!
Я быстро обнаружила, что эта, казалось бы, простая история имеет признаки фашизма — страх перед туманными внешними и внутренними угрозами, сильное лидерство, уязвимые люди, стремящиеся обрести смысл жизни, чьи слабости используют как оружие для достижения собственных целей. Иллюзию смысла можно сохранить только в том случае, если держать внешний мир на расстоянии — вне зависимости от масштаба: будь то отдельный человек (контролирующая властная фигура обрывает прежние связи) или целые институты (закрытые границы, фальсифицированная история, воинствующий патриотизм, религия и патернализм — все это смешивают и доводят до точки кипения).
Я раздумывала, что же нужно, чтобы выбрать новый путь, когда всю свою жизнь следовал чужому? Возможно, придется оказаться на самом дне и всю жизнь жалеть, что не сделал выбор до того, как выбор сделали за тебя. Возможно, придется встретиться лицом к лицу со стыдом за свое прошлое и признать, что ты никогда не будешь прощен, но все равно искупить свою вину. (Почему бы и нет, в детстве я много смотрела «Зену — королеву воинов».)
Не закричать стоило изрядных усилий (потому что, черт возьми, без лекарств оказалось намного больнее), но Земолай подцепила тонкий слой мышечного трансплантата, даже не ругнувшись. Пот выступил на лбу блестящей
заметки!).
— Нам потребовались годы, чтобы пробраться в башню Кемьяна. За это время мы изучили каждого из вас. Ваши родители были книжниками? — Он был так серьезен, что Земолай едва могла это вынести. — Я ношу имя Завет, но я тоже родился в Миларе. Родители отправили меня в государственную школу, но дома меня учили философии... и рассказывали о Радежде до войны.
«До
Она едва почувствовала подхватившие ее руки, едва заметила, как ее положили на заднюю часть телеги
Земолай жестоко ломало без мехалина. Лишенное препаратов, сдерживавших иммунную систему, тело начало отторгать вживленные в спину искусственные нервные окончания. Меха-дэва только расплавила оборудование
Но меха-дэва не убила ее. Она придумала наказание страшнее.
Сначала боль в плечах не выделялась на фоне боли, терзавшей все тело. Но там пекло, и жжение ползло глубже, забираясь в разъемы, нагревая металлические кольца внутри спины. Провода расплавились, потекли.
Меха-дэва калечила ее разъемы безвозвратно.
Когда
— После долгого допроса Хай Савро выдал имена своих сообщников. В нашей башне окопалась целая ячейка мятежников. Благодаря твоему состраданию, — и тут в ее тоне прибавилось яда, — он успел предупредить их, прежде чем его схватили. Все четверо исчезли со своих рабочих мест. Сбежали, и неизвестно, какие сведения они добыли, пока находились здесь. Неизвестно, что они затевали и какие планы уже привели в исполнение. В качестве прощального подарка они взорвали бомбу и дотла спалили наш вспомогательный склад.
Но искупления Водайя не предложила.
— Мне жаль, Земолай, но на сей раз я ничего не могу для тебя сделать. Твои мотивы проверят традиционным способом.
И Земолай сломалась.
— Я двадцать шесть лет служила тебе верой и правдой! — воскликнула она.
Водайя возмущенно ударила себя кулаком в украшенную кулачками-пуговицами грудь.
— Мне? — вопросила она. — Ты служила мне?!
Она
Крылатая придвинулась к стене спиной и нажала на фиксатор на позвоночнике. Резьбовые цилиндры в портах завертелись против часовой стрелки, жужжа громче, чем хотелось бы (пора смазывать), — а затем крюки резко сняли тяжесть со спины.
Земолай застонала от облегчения и вышла из-под крыльев. В открытые порты хлынул прохладный воздух, и она вздрогнула. Цилиндры с толстыми бороздками сидели глубоко в костных мозолях на спине, а их механервные окончания уходили непосредственно в спинной мозг. Она чувствовала себя уязвимой. Голой. Не хотелось ничего, только рухнуть в постель и забыть этот день, весь этот год.
Месяц она провела в патруле на этот раз. Месяц