автордың кітабын онлайн тегін оқу  Колесо племени майя. Два века и один год

Александр Дорофеев

Оглавление

«Луна, ветер, годы и дни —

Всё течёт, и всё умирает.

Кровь спешит к месту своего успокоения

Подобно власти, занимающей трон».

«И проснутся непроснувшиеся —

Те, кто ещё не проснулся
В эти дни недолговечного царства

Временного царства».

«Плотники увещевают дерево,

Гончары учат глину лгать,

Лучники подчиняют стрелы,

А мудрец — самого себя»

«Чилам-Балам», эпос майя

Эй! Остановись!

Человек с головой длинноклювой птицы, раскинув руки, покачивался в каменном гамаке.

С закрытыми глазами летел он к Сердцу Небес, где зарождался в предутренней тишине новый день.

Возможно, так оно и было — птицеголовый сумел увидеть новорожденное солнце ещё до того, как первые лучи отделили море от неба и осветили храм на вершине пирамиды.

Тогда он записал чернильным клювом на длинном свитке из коры фигового дерева:

«Вчера, в год 4625 от начала Пятого солнца, в середине месяца Сака, в день кауак, что означает бурю, с восьмого неба, где живёт непогода, спустился ураган Имеш. Исполнив мою просьбу, он потопил большую пирогу на Гадючьих рифах…»

Хотел приписать — «И все пришельцы погибли».

Но вздрогнул, застигнутый внезапно чьим-то голосом, и обронил свиток.

Слова прозвучали так отчётливо, будто прямо из висевшей на его груди морской раковины, но были непостижимы.

Человек сорвал птичью маску, под которой обнаружилось широкое, как у совы, лицо — с орлиным носом, с чёрными раскосыми глазами. Странно выглядели лоб и затылок — приплюснутые и устремлённые вверх.

— О, творец нашего мира, о создатель Цаколь-Битоль! Моё сердце и душа отворены для тебя! Говори! — воскликнул он, надеясь на разъяснения.

И различил шёпот раскрывающихся под солнечными лучами диких орхидей и шорох креветок в прибрежных водах. Услышал, как саблекрылые колибри рассекают воздух. Множество тончайших звуков проникало в его уши.

Но с тринадцатого неба, на котором живёт Цаколь-Битоль, исходила лишь глухая и вязкая, словно струя каучука, тишина. Да, именно так течёт сок уле из каучукового дерева.

Не дождавшись новых слов, он громко повторил те, не разгаданные:

— Эй! Ос! Та! Но! Ви! Сь!

Однако никакого смысла так и не уловил.

— О, горе! Я, верховный жрец Эцнаб, не понял Творца и Создателя! Чем же прогневил его?!

Эцнаб выбрался из каменного гамака, упал на колени и бормотал что-то до тех пор, пока раковина на груди тихонько не запела. Сначала она только посвистывала и щёлкала, как птица, но голос её всё возрастал и множился. Раковина уже тявкала, будто койот, и рычала, точно ягуар.

И, наконец, из её маленького изогнутого чрева извергся несоразмерно мощный рёв. Именно так надрывался вчера водяной дракон — ураган Имеш! Более того, даже чёрные тучи, величиной с кулак, повалили наружу, а меж ними засверкали молнии.

Эцнаб укрыл раковину ладонями, и она сразу притихла.

Теперь жрец знал, чем провинился, — напрасно велел урагану погубить ту большую пирогу.

Хотя вот уже почти целый катун, около двадцати лет, он сдерживал нашествие пришельцев.

«Так почему же я не заметил, как изменилось время, а наш старый Цаколь-Битоль помолодел и заговорил иным, чем прежде, языком? — думал Эцнаб, — Ах, владыка Двойственности, ты непостоянен! Уже отвернулся, не слышишь своих детей, обращаясь к пришельцам!»

Жрец поднял руки к солнцу и возопил отчаянно на древнем наречии народа майя:

— Эй! Остановись!

Он умел ускорять и замедлять время, но вдруг спохватился, раскаявшись в своих словах. Далеко высунул язык и проткнул в наказание острым шипом кактуса.

День Преображения

Прошедшей ночью во время жестокого шторма испанская каравелла налетела на рифы.

Острый коралловый гребень, подобный драконьему, с ужасающим треском, слившимся с ударами грома и рёвом ветра, вспорол деревянное днище.

Беспомощный, будто бабочка на булавке, корабль разваливался, избиваемый волнами.

Трюм наполнился водой. Высокие надстройки на корме приподнялись и, сметая всё, устремились по палубе к носу. Одна за другой рухнули четыре мачты.

Белая пена клокотала вокруг, поглощая людей, криков которых не было слышно. И поэтому, несмотря на грохот бури, казалось, что нависла страшная тишина.

И время вроде бы замерло. Или, скорее, настолько растянулось, что вот-вот должно было, словно канат, лопнуть — прерваться навсегда.

Для большинства команды, включая капитана, так оно и случилось. Навеки они упокоились среди обломков каравеллы, у подножия рифов, 18 августа 1511 года от рождества Христова, как раз накануне праздника Преображения Господнего.

Однако два человека очнулись ранним утром в лодке.

Одного звали Гереро, другого — Агила.

Ну, кому как не им суждено было выжить в кораблекрушении! С такими-то именами, Гереро и Агила, которые означают в переводе с испанского — Воин и Орёл!

Впрочем, они ещё ничего не понимали — что произошло? где? почему? — настолько всё преобразилось.

Молчаливо оглядывались, щурились, потягивались. Даже позёвывали.

Восходило ясное мягкое солнце, и бирюзовое море тихо лепетало за бортом, вроде бы извиняясь за вчерашний скандал.

Лишь обрывки паруса, свисавшие с мачты, да вода в пять ладоней по дну лодки напоминали о шторме.

Агила приподнялся, и тут же что-то живое прытко охватило ладонь, словно в рукопожатии. Он покосился вниз и увидел на дне под боком небольшую пурпурную физиономию, смотревшую разумным, но усталым глазом.

Это был осьминог-подросток, — не более метра в длину, если считать со всеми ногами. Заброшенный в лодку штормовой волной, он тоже не мог сообразить, где это вдруг очутился.

Выхватив из-за голенища нож-наваху, Агила хотел было отрубить щупальца, обвившие руку, и вышвырнуть осьминога за борт.

— Эй! — хрипло крикнул Гереро. — Остановись!

И это были первые слова, прозвучавшие над морем в тот тишайший день Преображения.

Возможно, слышимость в те времена была немыслимая. Или голос Гереро имел особенную лёгкость и летучесть. А может быть, всё дело в чуткости уха жреца.

Как бы то ни было, но в пятидесяти милях к западу от одинокой лодки человек в птичьей маске, встречавший солнце в храме на вершине белокаменной пирамиды, услышал их и вздрогнул.

А через какое-то время и Гереро с Агилой и даже осьминог встрепенулись в лодке — вопль жреца пронёсся над ними, как дальний раскат грома.

Но небо было безупречно ясным, и солнце надолго замерло в зените, превращая морскую бирюзу в золото, а потом быстро-быстро покатилось к закату, словно навёрстывая упущенное время.

Хотелось надеяться, что всё самое страшное позади.

Хотя слишком часто за чудесное спасение приходится расплачиваться всю жизнь.

То есть сама жизнь изменяется до неузнаваемости. Так что начинаешь сомневаться, было ли спасение, или ты уже на другом свете. На каком-то совершенно новом.

Впрочем, и до него ещё надо добраться, поскольку вокруг ни намёка на землю. А парус разорван и вёсел нет.

Пятое солнце

Рыжебородый Гереро смотрел на жизнь легко, а лицом напоминал радостно-цветущий подсолнух.

— Неизвестно, сколько дней мотаться нам по морю, — сказал он. — Так что этот осьминог послан самим небом…

Агила мрачно поглядел в осьминожий глаз.

«Очень смышлёный этот головоногий. Кажется, догадался о своей судьбе, но не ропщет! А нам-то какая доля уготована? Можно представить!»

День они провели в молчании. Да и о чём говорить под палящим солнцем среди бесконечной солёной воды?

А думали об одном — к берегу жизни их прибьёт или к берегу смерти. Всё зависело от того, в какое течение попадут, и с какой стороны будет ветер.

То и дело они смачивали обрывки паруса и укрывали головы. На время мрачные мысли уходили. Но парусина быстро высыхала.

К вечеру, когда солнце стремительно погружалось в море, а на небе уже появился полупрозрачный, в виде ониксовой чаши, месяц, Агила, не глядя осьминогу в глаза, отсёк два щупальца.

Пока моряки жевали их, вытягивая соки, щупальца извивались — касались щёк и носа, постукивали по лбу и путались в бороде.

И ночь под странно перевёрнутыми созвездиями была беспокойна, словно тоже змеилась и петляла, унося своим потоком лодку в бесконечные дали, куда-то в сторону Млечного пути, истекавшего из лунной чаши.

И взошло второе солнце, и миновало небосвод. А за ним и третье, и четвёртое, не открывшие ничего нового взору. Зато сокрушавшие надежду.

На заре пятого дня Агила сказал, обращаясь то ли к Гереро, то ли к осьминогу, от которого осталась одна лишь безногая голова, то ли к самому солнцу, размеренно продолжавшему свой путь:

— Для чего же мы спасены, брат?! Да неужели, чтобы растянуть наши страдания?! Мы подобны этому осьминогу! Только нас поедает солнце и время! Не лучше ли сразу утопиться или перерезать горло, чем ожидать мучительной смерти без воды и пищи?!

Гереро встал на нос лодки, подняв ладони:

— Этот день отличается от прежних. Я чувствую — новый, необычный день. Прекрасный день! Ветер поменялся и не спорит с течением, а влечёт нас прямо к западу.

— Ну, что ж, — недоверчиво покачал головой Агила, — тогда на закате…

Он уже твёрдо решил, что одним махом вспорет себе горло, сидя на борту, чтобы сразу упасть в воду и захлебнуться, пока не подплыли акулы. Кровавый должен выдаться закат!

И действительно, к вечеру пятое солнце побагровело. Оно завершало этот день, поспешно отдаляясь от лодки, будто не желало видеть кровопролития.

Меж тем Агила уже достал свою наваху, и лезвие её отсверкивало красными лучами.

Гереро, смотревший вперёд, вдруг обернулся, улыбаясь:

— Погляди! — И указал рукой на горизонт.

Из моря выступала расплывчато-синеватая береговая полоса неведомой новой земли.

И пятое солнце, зависнув над ней на расстоянии ладони, словно из последних сил высвечивало прибрежные пальмы и пирамидальную скалу, под которой темнела спасительная бухта.

Новый свет

Над лодкой неторопливо проплывали пеликаны, самые молчаливые из птиц.

Они разглядывали под водой рыбу, и время от времени ухали в море, как будто навсегда.

Невероятно медленно, беззвучно приближался берег.

Уже стемнело, и он был едва различим. Только полоса песка белела в ночи, словно отдавала накопленный за день солнечный свет.

Ветер стих, и моряки заметили, что лодку относит течением вправо. Тогда, скинув одежду и сапоги, они прыгнули за борт и поплыли к бухте. Море переливалось, как живое, и при каждом взмахе руки светящиеся брызги разлетались по сторонам.

Гереро первым коснулся дна — плотного и ребристого от прибоя. Он пошёл по грудь в воде, а сзади поспешал, фыркая и отдуваясь, Агила.

Хоть вода была тепла и ласкова, а хотелось побыстрее выбраться на берег.

Они рухнули на песок, оказавшийся нежным, как пудра.

Всего-то с полмесяца назад, преодолев Атлантический океан, прибыли они из Испании в Вест-Индию, на Кубу. И ещё не успели свыкнуться с тропической влажной духотой, с москитами и внезапными ливнями, как на каравелле «СантаФе» под командованием капитана Педро де Вальтьерра вышли в Караибское море на поиски новых земель.

И вот теперь, кажется, обнаружили. Они не знали, что с Иберийского полуострова угодили на другой, меньших размеров, — можно сказать, на пятку огромного материка, который в те годы ещё не назывался Северной Америкой.

Впрочем, Гереро и Агила не думали о том, на какой земле лежат, куда ступили их ноги. Пускай ничтожный клочок тверди среди бесконечного океана!

Лишь бы найти пресную воду да что-нибудь съестное. С этими мыслями они и заснули. Два измождённых бородатых человека в драных подштанниках.

А проснулись вообще голыми и безбородыми детьми — лет десяти. Они не понимали, как такое могло приключиться. Но странно, что не очень-то удивились и совсем не напугались. Им было хорошо!

Мягко светило солнце, стоявшее в трёх пальцах над морем. Порхали огромные желтокрылые бабочки, и крохотные колибри зависали над цветами, приноравливаясь запустить туда длинные клювы. Время от времени с высоких пальм бухались кокосы, расплёскивая белый песок. Почти к самому берегу подплыло семейство дельфинов — папа, мама и малолетний, которого родители опекали с двух сторон. А на скалу, зависшую над бухтой, вышел из зарослей красный олень.

— Может, это рай, куда пускают только детей? — вроде бы спросил Гереро.

Некий длинноносый зверёк, зевая и улыбаясь, помахал ему полосатым хвостом, а потом свистнул, как знакомому.

— Наверное, это настолько новая земля, что и человек здесь сразу обновляется, — предположил Агила, дружески хлопнув Гереро по плечу.

И тут они разом проснулись. В их бородах и всклокоченных волосах запутались водоросли. А лица так обгорели под пятью солнцами, что цветом напоминали беднягу-осьминога, спасшего им жизни.

Совсем рядом, у ног, тихо плескалось море. Неподалёку со скалы сбегал ручей, оборачиваясь воркующим водопадом.

Их окружал какой-то необычный свет. По крайней мере, в то утро всё казалось невероятно ярким, будто только что сотворённым. И в то же время — почти прозрачным, едва уловимым для глаза. То ли есть, то ли всё ещё снится.

Потявкивали, как шавки, тяжёлоклювые туканы. Дынные деревца папайи еле выдерживали тяжесть оранжевых продолговатых плодов.

Чёрная обезьянка, точно монах в капюшоне, длиннорукая и длиннохвостая, спрыгнула с ветки морского винограда и, проковыляв по песку, присела в трёх метрах. Она вытягивала губы, издавая звук, подобный флейте, и добродушно вглядывалась, пытаясь разобраться, кто это тут валяется. То ли два крокодила в штанах, то ли гигантские черепахи без панцирей, собравшиеся отложить яйца в горячий песок…

А Гереро с Агилой и сами бы сейчас не ответили, кто они такие, откуда, зачем и как их звать. Они и правда стали, как дети. Напугав обезьяну, вскочили и, подпрыгивая, размахивая руками, гогоча, пустились наперегонки по берегу.

Можно было подумать, что спятили. Или вытворяют какой-то дикий колдовской обряд. Хотя они просто-напросто поняли, что чудом остались живы. А где жить, — на какой земле, на каком свете — не всё ли равно!

Агила исчез за скалой с водопадом, а Гереро вдруг остановился, ощутив на себе чей-то взгляд.

Под едва заметным дуновением с моря шевелились ветви подростковых пальм, и в их зыбкой тени кто-то скрывался.

Кажется, птицы.

Но вот вся стая вспорхнула разом, и сердце у Гереро ёкнуло, — это люди с перьями на головах!

Он приложил руки к груди и поклонился, а, подняв глаза, увидел, что окружён.

Люди были невысокими, но крепкими — в коротких, будто куриные крылья, накидках, в набедренных повязках, с копьями и щитами.

Гереро не заметил ни враждебности, ни угрозы в их смуглых лицах. Они глядели, как опытные охотники, — бесстрастно. Поймали, кого хотели, и точно знают, что с ним делать.

Гереро решил, что им не помешают хоть какие-то сомнения, — пусть задумаются, насколько правильны их замыслы.

— Чья эта земля? — спросил он, взмахнув руками. — Как называется?

— Кии — у — таан, — пропел петухом один из воинов в особенно пышных перьях. Остальные же придвинулись, нацеливаясь копьями.

Гереро попытался улыбнуться каждому в отдельности, словно друзьям, которые чего-то напутали, но сейчас обязательно разберутся и признают в нём старого приятеля.

— Как? Юкатан? Ах, Юкатан! — хлопнул он себя по затылку, вроде бы удивляясь, как это позабыл такое простое название.

— Ки — у — тан! — назидательно повторил предводитель, кивнув перьями.

И человек пять сразу набросились на Гереро.

— Юкатан! — орал он, отбиваясь изо всех сил.

Подоспели ещё десять. Скрутили и связали так, что стало тяжело дышать, почти невозможно, уткнувшись носом в песок.

Над ним склонился предводитель и ещё раз тихо сказал:

— Ки — у — тан! — будто оправдывался.

— Я тебя не понимаю! — хрипел, отплёвываясь, Гереро, — Я тебя не понимаю!

И, как ни странно, попал, наконец, в точку — неожиданно верно перевёл слова с языка майя на испанский.

Колючее божество

Агила видел всё, затаившись в расщелине у водопада. На какое-то время воины удалились, оставив одного Гереро.

Агила мог бы развязать его, однако не двинулся с места, будто прирос к скале.

«Это засада, — думал он. — Точно, засада, чтобы выманить меня!»

Дождавшись, когда Гереро повели на юг, он помчался на север.

Несколько дней брёл по берегу моря. Густые заросли деревьев и кустарников, тянувшиеся слева, пугали его. Оттуда доносились странные голоса, вскрики, шорохи. И всё же приходилось сворачивать в лес, чтобы отыскать какие-нибудь дикие фрукты.

На ночь он устраивался поближе к воде, зарываясь в прогретый солнцем песок, иначе от комаров и москитов не было спасения.

Пятым или шестым утром очнулся раскопанным. Над ним склонились полуголые черноволосые люди с заострёнными палками. Рядом лежал диковинный зверёк в чешуйчатом панцире с проломленной головой.

Агила и не думал сопротивляться. Сознание его как-то затмилось, и он начал болтать без умолку, рассказывая обо всех родственниках, о детстве в Малаге, о королевском дворе, так что, когда прервался на миг, индейцы сбились с шага и настороженно замерли.

Его привели в небольшую деревню, где ничего не радовало глаз, — убогие хижины, укрытые пальмовыми листьями, каменный столб посреди площади и здоровенный разлапистый пыльный кактус, напоминавший сидящего мужика.

«Наверное, их божество! — решил Агила и на всякий случай низко ему поклонился. — Уж коли придётся здесь пожить, почему бы не стать жрецом?! Неплохая должность для человека развитого, угодившего по воле случая к варварам».

Он хотел объясниться — мол, вы, ребята, ещё не понимаете, какое счастье привалило!

— В этой голове, — гладил себя по макушке, — Куча полезных знаний! И всё достанется вам! Всё вам!

Но, вероятно, было в его облике что-то жалкое и суетливое. Туземцы глядели на него, пересмеиваясь, как на шута горохового.

— Я научу вас строить большие дома и ветряные мельницы, — размахивал руками Агила.

Однако никого не убедил. Возможно, не понимая слов, местные жители видели его насквозь и догадывались, что он сроду ничего не построил. Их вождь-касике, грубо прервав, определил Агилу простым работником на кукурузные поля.

В тот же день ему выдали палку-копалку и показали, как проделывать лунки в земле, сколько зёрен бросать и, наконец, как ловчее присыпать ямку движением голой пятки.

Чего-чего, а такого он не ожидал — работать батраком у полудикого народа! Уж лучше бы его съели! Нет, в нём ещё не умер Орёл! И он в ярости сломал об колено палку-копалку.

Тогда его схватили и привели на деревенскую площадь. Под заунывный гул больших деревянных барабанов содрали штаны, что само по себе было унизительно. Но барабаны загудели громче, и Агила опомниться не успел, как был посажен на неимоверно колючие колени кактуса, которому ещё утром кланялся.

— Паганос! — орал он, извиваясь.- Язычники! Идолопоклонники! Людоеды!

Но, просидев минут пять в объятиях сурового божества, утих. После наказания ему вручили новую палку и погнали на поле. Копая ямки, он глотал слёзы и думал-думал:

«Как могут они помыкать крещёным человеком, у которого один великий Бог!? Нет-нет, со временем всё будет наоборот! Отольются им мучения христианина!»

О, зоркий глаз был у Агилы, поистине орлиный, — видел на много лет вперёд…