Введение

Начало 2020‑х оказалось очень тяжелым для многих из нас. Мы пережили пандемию и связанные с ней трудности, включая нахождение вдали от близких людей, болезнь, смерть, отчаяние, коллапс систем здравоохранения и значительное ухудшение психического здоровья. Хотя моя работа оставалась стабильной, временами меня охватывал сильный экзистенциальный страх. Казалось, ничто не имеет смысла, и я чувствовала себя отрезанной от всех, кто мне дорог. У меня не осталось веры в человечество и саму себя.

Эти ужасающе мрачные мысли и чувства были вполне обоснованными в контексте мировой пандемии. COVID-19 нанес миру коллективную травму беспрецедентных масштабов. Она касалась не только здравоохранения и экономики, но также отношений и общественной жизни: многие из нас оказались вдали друг от друга, лишились надежды и страдали, не имея возможности объединиться с другими людьми. Когда нам все же позволили снова общаться, некоторые из нас решили этого не делать из‑за нервного истощения и страха снова выйти в мир. Наша реакция была такой же, как у жертв серьезного родительского пренебрежения [1] в детстве, которые часто полностью отстраняются от окружающих и не могут строить отношения с другими людьми.

Эти годы принесли с собой не только пандемию, но и другие серьезные травмы некоторым жителям Австралии. Грейс Тейм, в детстве пережившая сексуальное насилие, получила награду «Австралийка года» за свою великолепную работу по оказанию помощи жертвам насилия. В коронерском отчете было сказано, что смерть коренной жительницы Австралии в тюрьме была целиком предотвратимой и наступила в результате системных и индивидуальных ошибок. Семья беженцев по фамилии Надезалингам, живущая в Билоиле, продолжала молча страдать от медицинской халатности, пребывания вдали от своего сообщества и последствий событий, побудивших их уехать со Шри-Ланки. Многочисленные беженцы годами находились в заточении в крошечных душных гостиничных номерах Мельбурна.

Во всем мире продолжалось насилие на расовой почве, и напряжение вылилось в активные действия и протесты после смерти Джорджа Флойда[2]. Женщин убивали партнеры, в том числе и бывшие. Войска были выведены из Афганистана, создавая сцены хаоса и беспорядка. Разумеется, это далеко не полный список, я перечислила события, которые сразу пришли мне в голову. Многие люди продолжают избегать межличностных отношений, пытаясь осознать произошедшее и добиться некоторой внутренней стабильности.

Нам кажется, что мир треснул. Мы утратили чувство определенности и контроля, и нас не покидает ощущение постоянной опасности и неизбежности смерти. Именно в таком мире люди, пережившие комплексную травму, живут изо дня в день.

Я клинический и судебный психолог из Мельбурна, Австралия. Клинические психологи работают с людьми, имеющими серьезные трудности с психическим здоровьем, а судебные психологи трудятся на пересечении правовой системы с системой оказания психологической помощи. Судебная психология заинтересовала меня сразу, еще когда я только училась в колледже, и бо́льшая часть моей работы связана именно с ней. Я работаю с теми, кто причинил тяжкий вред другим людям и имеет нарушения психического здоровья. Моя докторская диссертация [2] посвящена долгосрочным психическим и физическим последствиям сексуального насилия в детстве, и я пришла к выводу, что люди, подвергавшиеся этому виду насилия, значительно чаще обращались за медицинской помощью по различным причинам и имели более высокий риск преждевременной смерти, чем население в целом. Травмы причиняют моральный ущерб, однако их влияние распространяется и на физическое здоровье. Уровень суицидов среди людей, переживших травмы, высок [3]. Иногда жить с историей жестокого обращения настолько трудно, что смерть кажется предпочтительней.

Эмоциональные и поведенческие трудности, вызванные ранними комплексными отношенческими травмами, огромны, и они распространяются от человека на целые социальные структуры. Они часто влекут за собой психологический и жизненный хаос для жертв, а также всех профессионалов и систем, вовлеченных в оказание помощи. Трудности, вызванные отношенческими травмами, дополняют другие существующие психические расстройства и усложняют процесс восстановления. Многие пациенты с серьезными психиатрическими диагнозами и многие заключенные имеют в анамнезе комплексные травмы. Хотя травмы не всегда вызывают психическое заболевание и не заставляют людей совершать преступления, они часто являются первым шагом на этом тяжелом пути.

Споры о том, что такое травматическое событие, продолжаются. Диагностическое и статистическое руководство по психическим расстройствам 5‑го издания (DSM-5) и Международная статистическая классификация болезней 11 (главные психиатрические диагностические руководства) дают определения травмам, но эти определения остаются открытыми для интерпретации. Диагностическое и статистическое руководство определяет травму как «смерть или ее угрозу, тяжкие телесные повреждения или сексуальное насилие», в то время как Международная статистическая классификация болезней трактует комплексную травму как «подверженность событию или серии событий крайне опасного или пугающего характера; как правило, это длительные или повторяющиеся события, выход из которых сложен или невозможен».

Прилагательное «комплексная» относится к накопительной и составной природе травмы, а также ее долгосрочным последствиям, причем не только для самой жертвы. В этой книге я использую прилагательные «комплексная» и «отношенческая» как взаимозаменяемые. Под отношениями я подразумеваю все их типы, включая интимные, платонические, семейные и дружеские. Каждый микроконтакт, который мы устанавливаем с другим человеком, – это отношения, потенциальная дорога к исцелению или вреду.

Жертвы и психотерапевты часто используют более широкое определение травмы, чем предлагают вышеупомянутые руководства. Слова «крайне опасный» и «пугающий» можно понимать по‑разному. По моему мнению, любой поступок со стороны другого человека, который влечет за собой физический, сексуальный или психологический вред, можно считать травматическим по своей природе, и не имеет значения, одиночное это событие или серия сложных событий с накопительным эффектом. Люди по‑разному реагируют на травматические события, и то, что одному человеку кажется катастрофическим, может не оказать такого же воздействия на другого. Защитные факторы, например, наличие привязанности к надежному человеку, и раннее вмешательство могут уменьшить последствия травмы. Наше тело испытывает травму и хранит ее в себе, но травма может отрицательно сказаться и на том, как мы думаем, чувствуем и формируем воспоминания. Как тело, так и мозг хранят травматические воспоминания, но не у всех людей травма имеет воплощение. Кроме того, не каждый человек страдает на протяжении всей жизни. Для многих из нас защищенность, хорошие отношения, работа и образование помогают ослабить последствия травмы.

Отношенческие травмы специфичны для людей. Ни одно другое живое существо не причиняет вред своим сородичам намеренно, разве что при охоте или в период спаривания. Наша префронтальная кора подарила нам широкий спектр сложных когнитивных процессов, и, хотя благодаря ей наша жизнь приобрела невероятную социальную глубину и богатство, она временами побуждает нас проявлять агрессию или причинять боль другим. Мы сложные социальные существа, и, хотя мы иногда причиняем вред окружающим, мы также нуждаемся друг в друге. Мы живем в паутине отношений и развиваем многие из фундаментальных эмоциональных навыков благодаря общению с родителями/опекунами. Отношенческие травмы имеют отличительную характеристику: наши социальные связи отражают наше существование в мире, и мы воспринимаем вред, причиненный другими людьми, как покушение на свою сущность и самоидентичность. Кроме того, люди, необходимые нам для выживания, часто проявляют к нам жестокость. Так бывает при агрессии родителя по отношению к ребенку.

Что касается разговоров о травмах, я заметила, что они сосредоточены вокруг ограниченного количества симптомов и что некоторые жертвы считаются более «желанными». Общественный дискурс обычно нацелен на тех, чьи травмы проявляются социально приемлемыми способами, включая плохое настроение, тревожность, эмоциональное выгорание, перфекционизм, желание угождать людям, бессонницу и трудоголизм. Хотя эти симптомы действительно присутствуют у некоторых людей с комплексной травмой в анамнезе, у многих жертв имеются гораздо более серьезные проблемы, включая различные зависимости, трудности с управлением эмоциями, самоповреждения, суицидальные мысли, расстройства пищевого поведения, злость, агрессию, импульсивность и хаотичный образ жизни. Многие жертвы переживают циклы дезорганизации и причинения вреда, а затем попадают в детские колонии, психиатрические больницы и исправительные учреждения.

Люди, которые подвергаются длительному жестокому обращению в близких отношениях, например со стороны родителей или партнеров, часто имеют проблемы с эмоциональной регуляцией, настроением, отношением к миру и образом жизни. Профессионалы приходят в замешательство, когда их клиенты плавно перетекают из одного кризиса в другой. Это особенно касается тех, кто реагирует на травму социально неприемлемыми или сложными способами, например, страдает серьезным психическим расстройством, агрессивно ведет себя с окружающими или становится «резистентным к лечению», «трудным», «враждебным», «зависимым» или «не идущим на контакт».

Думая о комплексных травмах, необходимо принимать во внимание всех жертв, а не только тех, кто, по нашему мнению, «заслуживает» лечения (как правило, это относится к тем, кто похож на нас). Как общество и отдельные индивиды мы часто сосредотачиваемся на тех, кто «стоит» лечения или имеет некоторый потенциал. Взглянуть в лицо последствиям самых тяжелых травм и системным изменениям, необходимым для их устранения, может быть трудно, и многие из нас начинают обвинять некоторых жертв и пытаться наказать их за их поведение либо лишением адекватной психологической помощи, либо заключением в тюрьму вместо лечения. В этой книге я рассматриваю все формы комплексных травм и не боюсь говорить о неприятном посттравматическом поведении, свидетелем которого я стала.

Я также заметила, что нам сложно в полной мере осознать последствия отношенческих травм, понять психологические факторы, лежащие в их основе, и разумно на них отреагировать. Многие жертвы переходят из одной службы в другую и получают лишь частичное лечение многочисленных симптомов. При этом понимание психологических паттернов, лежащих в основе их боли, ограничено. Многие из этих жертв получают новые травмы во время лечения. Некоторые из них регулярно попадают в больницы и исправительные учреждения из‑за сложного смешения проблем, происходящих от реакции на травму.

Сейчас я работаю в государственной службе судебной психологической помощи. Я оцениваю и лечу тех, кто склонен к проблемному поведению высокого риска^[4], включая преследование, поджоги, изнасилования, общую склонность к жестокости, насилие в семье, угрозы и сутяжническое поведение (например, использование судебной системы и онлайн‑форумов для того, чтобы досаждать другим людям). У меня также есть несколько частных клиентов. В частной практике я в основном работаю с людьми, пережившими комплексные травмы и жестокое обращение.

Моя судебная работа подразумевает взаимодействие с людьми, которые проявляют агрессию к окружающим и наносят им отношенческие травмы; убийцами; матерями, которые покалечили или убили своих детей; а также всеми, кто занимается сталкингом, насилует, поджигает, угрожает и нападает. Все мои клиенты из пенитенциарной системы причинили вред другим людям. Большинство из них также являются жертвами. Я использую понятия «жертва» и «переживший травму человек» как взаимозаменяемые в зависимости от контекста. Мне известно о спорах, касающихся терминологии, но я употребляю именно эти понятия, поскольку, честно говоря, не у всех жертв получается стать «пережившими травму». Используя слово «жертва», я не проявляю неуважения к тем, кто испытал на себе жестокое обращение, и не пытаюсь лишить их силы. Я подчеркиваю болезненный недобровольный опыт, связанный с причинением вреда и мучениями со стороны других людей.

Те, кто проявляет жестокость к окружающим или причиняет им вред, нередко оказываются непонятыми. Их действия не анализируют, не пытаются их понять травму.

В общественном дискурсе фигурирует несколько упрощенных объяснений причинения вреда, включая концепции нарциссизма и психопатии, а также более широкие социологические объяснения, например: «Мужчины выбирают агрессивное отношение к женщинам». Часто тех, кто причиняет вред окружающим, демонизируют и называют монстрами. Мы чрезмерно упрощаем причины вредоносного поведения, потому что нам проще понять такие концепции и управлять ими. Гораздо легче поместить человека в категорию либо жертвы, либо преступника, или верить, что в преступниках есть нечто, что отделяет их от нас и дает им способность причинять боль другим людям. Держа в голове эту дихотомию, мы можем ненавидеть тех, кто проявляет агрессию, и отделять себя от них. При этом мы убеждаем себя в своей «хорошести». Однако эти убеждения не соответствуют действительности: вредоносное поведение является результатом сочетания ряда факторов [5], и многие из нас в определенных ситуациях повели бы себя нежелательным образом [6].

Истинные причины абьюзивного поведения лежат гораздо глубже, чем мы думаем: иногда они кроются в травмах, личностных характеристиках и психологическом функционировании, а иногда – в системах, которые должны защищать, поддерживать и взаимодействовать. В большинстве случаев встречается и то, и другое.

В этом мире мало настоящих монстров, но много травмированных людей, которые причиняют вред окружающим.

Сложно балансировать на канате, туго натянутом между работой с жертвами и теми, кто вредит другим людям. Я считаю, что эти роли дополняют, а не исключают друг друга. Работая с людьми, причиняющими вред окружающим, я всегда удивляюсь, как много из них сначала вредят самим себе, а уже потом начинают вести себя непостижимым для большинства из нас образом.

Травмы в анамнезе не являются причиной жестокости. Жестокость и злость имеют множество причин, и большинство травмированных людей никогда не причиняет вреда окружающим. Однако в некоторых случаях травма может быть предрасполагающим фактором (как правило, в сочетании с другими факторами, например употреблением наркотиков), и я крайне редко встречаю людей, которые причиняли кому‑то серьезный вред, но при этом не имели неблагоприятного детского опыта. Это не оправдывает их поведение и не означает, что нам не следует от них защищаться. Это лишь значит, что мы можем объяснить и понять их поведение в контексте того, что они сами пережили.

Работая с жертвами и абьюзерами, я держу в голове свою профессиональную задачу: сохранять безопасность людей и делать мир чуть лучше. Хотя я не могу помочь всем и контролировать все, понимание и сострадание по отношению к тем, кто причиняет вред, помогает мне сократить боль и страдания. Мне также нравится использовать свои знания об абьюзерах, чтобы помочь жертве идентифицировать агрессора, понять его и защититься от него. Существует множество заблуждений о травмах и природе абьюзеров, и, чтобы понять отношенческие травмы и защититься от них, мы должны понять тех, кто их наносит. Мы не можем контролировать то, о чем не имеем представления.

Мои травмированные клиенты во многом являются моим бастионом храбрости, надежды и защиты, когда я сталкиваюсь с трудностями работы в судебной сфере. В них я вижу желание исцелиться и способность меняться к лучшему, несмотря на травмы. Это воодушевляет меня и придает мне сил, когда храбрость меня покидает.

Эта книга представляет собой руководство по доказательным психологическим стратегиям, которые помогают понять природу комплексных травм, задачи восстановления, личность абьюзеров, а также общие проблемы, связанные с оказанием помощи и управлением травмами. В книге сочетаются исследования, эксперименты и клинические случаи; в ее основе лежит мой опыт, полученный как в клинической и судебной психологии, так и до прихода в психологию в различных социальных службах (помимо всего прочего, я была социальным работником государственной службы защиты детей и оказывала поддержку жертвам семейного насилия). Эта книга сосредоточена на мыслях, чувствах и убеждениях людей, а также отношенческих/межличностных структурах, которые способствуют причинению вреда или защищают от него. Хотя специфические нейробиологические и физиологические процессы тоже влияют на последствия комплексных травм, в этой книге рассмотрены лишь психологические процессы. Нейробиологические и физиологические процессы описаны кратко, когда это уместно. Несколько профессионалов своего дела^[7] великолепным образом описали нейробиологию и физиологию травм, и я буду направлять вас к их работам, если в этом будет необходимость.

Я также хочу дать комментарий по поводу пола. В большинстве книг о травмах и жестокости подразумевается, что жертвы – это женщины, а абьюзеры – мужчины. Я не согласна с этой дихотомией, поскольку поведение и трудности редко напрямую связаны с полом. Я работала с мужчинами и женщинами, которые были жертвами и имели все типы вредоносного поведения, включая семейное насилие, сексуальное насилие и жестокость в целом. Пол – это релевантный фактор в некоторых типах поведения, например сексуальное насилие, и я говорю об этом, когда это уместно. Однако я также пыталась использовать максимально нейтральный язык, так как считаю важным признать, что представители обоих полов могут быть жертвами и инициаторами насилия, при этом такое поведение часто подкреплено одинаковыми психологическими факторами. Некоторые типы поведения имеют крепкую социальную основу, и с моей стороны было бы упущением не написать о влиянии сексуализации, власти и мизогинии на жестокое обращение с женщинами. Эти разговоры сложны и многогранны, и я намеренно сосредоточилась на исследовательских данных, отходя от идеологии и стремясь ко всеобщей безопасности и уважению.

У меня тоже есть опыт нескольких травм и восстановления после них. Это не книга о моей жизни, но я рассказала в ней о себе, так как считаю важным бороться с заблуждениями о том, что травмированные люди сломаны и не способны к восстановлению и что травмы бывают только у определенных типов людей. Исторически сложилось так, что психическое нездоровье связано с большим количеством предубеждений, и профессионалам часто рекомендуют не рассказывать о собственных психических проблемах. К счастью, после пандемии я заметила, что все начало меняться.

Я никогда не буду стигматизировать психические расстройства, и один из главных способов доказать это – поделиться собственной историей. Я не буду публично говорить о своих травмах, поскольку это моя история, и я выбираю приватность, но скажу, что я на протяжении многих лет страдала из‑за вызванных ими проблем. Я считаю, что вполне восстановилась, но этот процесс потребовал больших усилий, финансовых вложений в мое психическое здоровье и терпения. Меня множество раз подводили разные люди, прежде чем я нашла подходящую помощь. У меня была возможность вложить в свое восстановление необходимое время и ресурсы, и большое желание выздороветь, чтобы не дать этим трудностям портить мне жизнь или влиять на мою работу с клиентами. Мне также повезло найти психолога, который прошел этот путь вместе со мной и продолжает поддерживать мое ощущение безопасности. Не у каждого травмированного человека есть возможность поработать с психологом или так сильно сосредоточиться на своем психическом здоровье.

Эта книга является результатом моего обучения, исследования жестокого обращения с детьми, работы в качестве терапевта, специализирующегося на лечении травм, судебной психологии и моего собственного долгого пути в качестве пациентки. У многих из нас есть поведенческие травмы, но ни одна из них не мешает нам быть цельными людьми. Я надеюсь, что эта книга прольет свет на некоторые темные углы в теме отношенческих травм. Мы исследуем различные аспекты такого рода травм, проявления жестокого обращения, а также изучим способы преодоления того, что мы пережили сами или того, чему были свидетелями.

Главное – я верю, что эта книга подарит вам надежду.

Глава 1

Понимание отношенческих травм

Сегодня мы можем открыто говорить о травме, чего не было никогда раньше.

Когда я только захожу в социальные сети, я тут же вижу очередной всплывающий баннер, на котором написано, как травма влияет на мои отношения, сон, работу и тело. Многие из этих баннеров примитивны или гиперболизированы, но одно их существование указывает на то, как травма и насилие вошли в культурный нарратив. В магазинах появилось множество книг на эту тему, и некоторые уважаемые люди открыто и честно рассказали свои истории.

Травма – это относительно хорошо известное явление, но, несмотря на повсеместность травм, они по‑прежнему окутаны заблуждениями.

Что такое травма на самом деле?

Что отличает травму от стрессового, но не травматического события?

Почему одни люди восстанавливаются после травм, а другие продолжают страдать?

Как выглядит высокофункциональная жертва?

Что значит слово «высокофункциональный»?

Почему разговоры в основном сосредоточены вокруг более приемлемых проявлений травмы (перфекционизм, тревожность, бессонница), а не ее мрачных аспектов (суицид, самоповреждения, наркомания, преступность)?

Почему многие люди, пережившие отношенческую травму, подвергаются повторяющейся виктимизации? Почему системы, которые по идее должны помогать жертвам, только повторно их травмируют?

Почему многие люди с травматической историей не могут обратиться за помощью?

Почему многие терапевты не могут надлежащим образом распознать и вылечить травму?

Как профессионалы справляются психологически, работая с травмированными людьми?

Что такое заместительная травма?

Все это актуальные – и сложные – вопросы.

Как психолог, специализирующийся на лечении травм, я должна проводить непростое разделение. Я знакома со многими проявлениями травмы, и я изо всех сил стараюсь помочь клиентам принять свои истории и научиться управлять ими, не преуменьшая и не игнорируя свою боль. Кроме того, я пытаюсь помочь им сформировать реалистичное представление о себе как о людях, выходя за пределы своего опыта и возвышаясь над ним. Я прошу клиентов осознать и принять их уровень дистресса[3], а также напоминаю, что им не нужно навешивать на дистресс ярлык травмы, чтобы легитимизировать его. Однако я также побуждаю клиентов называть тяжелый опыт травмой, когда это уместно.

Я ценю, что разговоры о психическом здоровье и травмах стали нормой в массовой культуре, но вздрагиваю при виде вольного употребления слов «травма» и «жестокое обращение» или использования этих понятий людьми, которые не имеют специального образования и просто хотят заработать. Я считаю, что расширение понимания травмы является положительным шагом, однако важно отличать травматический опыт от опыта, который не выходит за границы нормального человеческого функционирования.

За последние несколько десятилетий произошли значительные изменения в нашем видении травм.

Мы начали признавать, что события, не связанные с причинением физического вреда, тоже могут быть травматичными для психики.

Это дает людям возможность проанализировать природу своего опыта и понять дистресс, вызванный определенными событиями. Способность обозначать и характеризовать события помогает мозгу осознать их, благодаря чему нам становится легче справляться с дистрессом.

Несмотря на эти положительные изменения, существуют также трудности, связанные с тем, как мы говорим о травмах. Часто мы делаем это, невежественно закрывая глаза на трещины, которые травмы оставляют в психике. Социальные сети нередко упрощают концепцию травмы, и это слово часто некорректно используется для объяснения многих психологических паттернов (эмоциональное выгорание, постоянная занятость, трудности со сном, компульсивный просмотр ленты социальных сетей и желание угождать окружающим), а также относительно нормальных и адаптивных (помогающих человеку приспособиться к окружающей среде) моделей поведения.

Травматическая привязанность, угодничество, активация блуждающего нерва, расстройства привязанности, нарциссизм, созависимость, ловушка зависимости – все эти понятия вы наверняка встречали, и многие из них взяты из литературы о травмах. Я не хочу показаться слишком пессимистичной, в современной культуре действительно есть реалистичные репрезентации травмы: фильм «Сокровище»[4], сериал «Уборщица. История матери‑одиночки», реакция Эйми из сериала «Половое воспитание» на сексуальное насилие в третьем сезоне, а также роман «Шагги Бейн», удостоенный Букеровской премии. Все они содержат правдоподобные описания травматических событий и их психологических последствий без сенсационализма.

Тем не менее, травму считают причиной многих зол, и некоторые виды проблемного или вредоносного поведения называют ее проявлением. Хотя в целом эти утверждения правдивы – травма вызывает многочисленные психологические проблемы и лежит в основе многих трудностей, этот феномен гораздо сложнее и детальнее, чем описывается в социальных сетях.

Я думаю, что люди начали больше говорить о травмах по нескольким причинам

Во‑первых, за десятилетия исследований и наблюдений за реальной жизнью сформировалась обширная база данных, свидетельствующих о серьезном влиянии травмы на функционирование и жизнь людей. Технологические достижения позволили нам исследовать мозг травмированных людей, и мы увидели поразительные структурные изменения, возникающие, когда неблагоприятные события происходят в ключевые периоды развития. Известно, что у ветеранов симптомы посттравматического стрессового расстройства сохраняются на протяжении десятилетий после войны, и полное выздоровление не всегда возможно. Следует отметить, что сегодня есть несколько замечательных видов терапии, и многие люди избавляются от симптомов благодаря лечению. Но первоначальный оптимизм ослабевает, когда мы понимаем, что путь к восстановлению после травм, особенно комплексных, кумулятивных и межпоколенческих, далеко не прост. У нас есть четкие системы понимания посттравматических реакций, и мы знаем, что последствия травм более глубоки, чем интрузии (флешбэки или ночные кошмары).

Если не контузия, то шок от жизни[5].

Годы исследований и клинического опыта показали, что травма – это главный предрасполагающий фактор для многих эмоциональных трудностей. Сегодня травмы изучены гораздо лучше, в основном благодаря достижениям таких выдающихся специалистов, как Брюс Перри, Джудит Герман, Алис Миллер и Бессел ван дер Колк. Мы знаем, что травмы имеют далекоидущие последствия и что ранняя отношенческая травма в анамнезе – это общепризнанный фактор риска развития большинства психических расстройств, включая те, которые ранее считались органическими по своей природе, например психоза. Современную литературу о травмах легко читать и усваивать, и она значительно отличается от замысловатых клинических трудов прошлых десятилетий. Мы стали много говорить и думать о психическом здоровье, и это привело к осознанию того, что травма способна разбить его вдребезги.

Когда мы больше знаем, мы больше видим.

Во‑вторых, теперь мы можем не тратить все свои силы на решение базовых задач по выживанию, мы имеем больше когнитивных ресурсов, чтобы поразмышлять о глобальных вопросах, а также можем вступать в общий дискурс. В некоторых местах набирает силу движение к справедливости и равноправию, и сегодня все больше людей стремятся изменить статус‑кво. Для этого в том числе необходимо изучить вред, причиненный людям, и признать травму. Люди с разными жизненными историями начинают публично говорить о своей жизни и трудностях, помогая ввести в норму разговоры на эту тему и подавая другим пример. Когда мы осознали важность репрезентации[6], различные меньшинства получили расширенную платформу для выступлений, что способствовало пониманию систематических проявлений агрессии в адрес целых групп населения и борьбе с нею. Однако каждый шаг к равенству вызывает жесткое сопротивление, и сильные мира сего нередко объединяются и противятся переменам. В качестве примера можно привести отношение определенных представителей СМИ (богатых, белых, мужского пола) к жертвам вроде Грейс Тейм.

В-третьих, развитие технологий и социальных сетей упростило доступ к примитивной информации о сложных проблемах с психического здоровья. Эту информацию часто продвигают люди, обладающие низкой квалификацией в области физического или психического здоровья или вообще не имеющие профильного образования. «Расползание» понятия травмы отчасти обеспечивают люди, которые хотят стимулировать интерес к травмам и жестокому обращению ради собственной выгоды. Терминологию, связанную с психическим здоровьем, легко использовать ради финансовой выгоды или общественного влияния, что привело к тому, что некоторые термины (нарциссизм, привязанность, газлайтинг, манипуляция, психопатия и т. д.) стали частью нашего повседневного лексикона, хотя большинство людей не имеют представления, что они означают. Работая над этой главой, я увидела на LinkedIn пост исследовательского института, специализирующегося на супружеской терапии. В посте говорилось о признаках посттравматического стрессового расстройства (ПТСР) после измены. ПТСР – это диагностируемое психическое расстройство, возникающее, когда человек либо испытал воздействие угрожающего жизни события, либо стал его свидетелем. Хотя измена может причинить сильнейшую боль, она не соответствует базовым диагностическим критериям ПТСР. Однако люди, испытавшие сильную боль после измены могут убедить себя в том, что у них ПТСР, и записаться на всевозможные курсы и виды психотерапии, чтобы «вылечиться» от этого расстройства.

При отсутствии глубоких знаний человек склонен к когнитивным упрощениям, известным как эвристика, и примитивным объяснениям сложных явлений (например, называет каждого черствого человека психопатом). Социальные сети изменили нашу способность концентрироваться, сделав нас похожими на двухлетних детей: нас зачаровывают яркие цвета, веселые танцы и запоминающиеся мелодии, но при этом мы не можем выносить менее динамичную и более серьезную информацию, необходимую для понимания сложных явлений. Видео из популярных социальных сетей никогда не смогут адекватно описать травмы.

Что касается культуры, травма преподносится как объяснение многочисленных психологических и отношенческих трудностей, и это без вопросов признается многими людьми. Западные общества отличаются быстрой медикализацией[7] и патологизацией человеческого опыта. Эта тенденция усилила наше желание видеть травму в нормальном, обыденном опыте, вызывающем неприятные чувства. Нам не нравятся негативные эмоции, и, называя что‑то травмой, мы можем пройти лечение и, может быть, избавиться от этого. Это гораздо быстрее и приятнее, чем признать, что негативные чувства и дистресс являются частью эмоциональной жизни и иногда их нужно просто перетерпеть.

Социальные сети также позволяют получить быстрый доступ к групповому мышлению, при котором человек неосознанно имитирует поведение и мышление группы других людей, не оценивая предоставленную информацию критически. В этих культурных изображениях последствий травмы есть доля правды, но механизмы, лежащие в основе этих последствий, часто гораздо сложнее, чем нам преподносят.

Кроме того, я подозреваю, что в нашем гиперсвязанном, но крайне занятом мире у нас возникают проблемы в отношениях в большей степени, чем когда‑либо. Хотя я могу это доказать лишь собственным клиническим и личным опытом, мне кажется, что структуры близких отношений – доброта, сострадание, тщательное обдумывание, внимание к другим людям – были смыты потоками работы, достижений, путешествий, подработок, социальных сетей, онлайн‑свиданий и неограниченной доступности всевозможных вариантов. По этой причине мы относимся к людям так, словно они одноразовые, но при этом чувствуем себя одинокими, тревожимся за отношения и не можем установить крепкие связи. Начав воспринимать изучение отношений как механизм построения более крепких связей, мы стали задумываться о вреде, который может быть причинен в отношениях, и расширили словарный запас, связанный с отношенческими травмами.

Наконец, говоря о травме, мы иногда подразумеваем ее долгосрочные последствия, а именно: ее влияние на формирование личности, образ жизни, отношение к здоровью и межличностные отношения. Мы социальные существа, и травма нарушает нашу способность выстраивать отношения с собой и друг с другом. Нам нужен простой способ говорить о влиянии травмы на жизнь, личность, психопатологии и защитные механизмы, поэтому мы используем слово «травма», подразумевая монолитyю статичную сущность.

Больше всего в злоупотреблении термином «травма» меня беспокоит не то, что люди используют это слово слишком свободно, а то, что они произносят его бездумно, не принимая во внимание многочисленные последствия травмы. Без этого, а также без точного представления о последствиях травм и возможных методах лечения, жертвы вроде Сьюзи будут продолжать страдать.

Когда я впервые увидела Сьюзи, она напряженно сидела на краю стула, словно готовясь вскочить с него в любую минуту. Она выглядела хрупкой и тонкокостной. Все в ней было изящным и острым. Ее ключицы проступали через кожу, образуя под собой глубокие ямы, а складки льняного платья были отутюжены до такой степени, что напоминали лезвия. Легкое дрожание рук нарушало внешнее спокойствие.

Сьюзи выглядела так, словно она не хотела быть здесь. Казалось, будто какой‑то импульс втолкнул ее в мой кабинет без ее согласия.

«Я всегда очень встревожена, – сказала она. – Хуже всего мне приходится, когда я должна присутствовать на совете директоров. Я всегда чувствую себя глупо, не могу подобрать нужные слова и впадаю в ступор. Все остальные справляются с работой гораздо лучше меня».

В течение года психотерапии мы обсуждали историю Сьюзи и пытались выяснить причины ее тревожности. Я сразу поняла, что она привыкла достигать высот и вовсе не была глупа, вопреки ее представлениям о себе. У нее была ответственная должность в сфере финансов, и она руководила большой командой профессионалов. Снаружи ее жизнь выглядела великолепно: прекрасная работа, стабильные отношения, путешествия и друзья.

Внутри Сьюзи охватывал страх, что ее сочтут странной или «обманщицей». На работе она ежедневно испытывала сильную тревогу и стремилась к чрезмерной компенсации: брала на себя сложные задачи, отказывалась от отдыха и оставалась гипербдительной к любым признакам неодобрения. Ее отношения едва функционировали, и они с партнером просто сосуществовали. Они редко проводили время вместе или находили возможность для нежности и секса. Сьюзи хотела большей близости, но боялась, что ее отвергнут.

– Когда позавчера мне было грустно, и я сказала, что хочу обняться и поговорить, он спросил, не могу ли я подождать, когда он закончит работу.

– Что вы ответили на это?

– Ничего. Меня начало трясти после его ухода. У меня начались сильные рвотные позывы.

Даже в моменты отчаяния и печали Сьюзи не хотела, чтобы ее считали проблемной, и она не позволяла себе быть уязвимой или злиться. Вместо этого она применяла стратегии преодоления стресса, которым научилась еще в подростковом возрасте, чтобы успокаиваться. Среди них было переедание и стимулирование рвоты.

Тема трудностей в отношениях часто всплывала в нашей совместной работе, пока мы осторожно пытались распутать нити истории Сьюзи и понять причины, по которым она сделала тот или иной выбор. Со временем мы добрались до невероятно сложного детства (родители употребляли наркотики), а также истории полного эмоционального пренебрежения и сексуального насилия, которую усложняли абьюзивные отношения в молодом взрослом возрасте.

Сьюзи погружалась в работу и старалась достичь как можно большего, чтобы отвлечься от несчастливого детства; она считала, что достижения и финансовая стабильность защитят ее от вреда со стороны других людей. Очевидно, она пыталась компенсировать ощущение незащищенности, которое было у нее в детстве. Она задала очень высокие стандарты для себя и была убеждена в своей неполноценности, что объяснялось долгими годами эмоционального насилия. (Сьюзи часто упоминала, как мать кричала: «Ты ничего не можешь сделать как следует, тебе лучше просто умереть». Эти слова звучали у Сьюзи в голове каждый раз, когда она, по ее мнению, терпела неудачу.) Эти черты проявлялись по‑разному, и включали в себя сложности с установлением близости в интимных отношениях, жесткий контроль за фигурой, расстройства пищевого поведения, стресс, вызванный недостаточным отдыхом, и убежденность в том, что она самозванка, которую рано или поздно вычислят.

Как только мы проработали карту ее травм и реакций на них и она получила возможность открыто и полно рассказать о причиненном ей вреде, некоторые симптомы ослабли. Сьюзи все равно тревожилась по поводу работы, но ее тревога стала гораздо более контролируемой. Мы понимали, что нам требовалось проработать проблему с гораздо более глубокими корнями, чем простая тревожность, связанная с профессиональной жизнью. Ей было очень трудно это принять, но, по ее словам, она ощутила свободу, когда поняла, что определенные чувства, с которыми она боролась, были побочным продуктом уже пережитого опыта, а не признаком ее «дефективности», «слабости» и «неспособности построить отношения». Сьюзи осознала, что в глубине души она считала себя дефективной и недостойной физических или эмоциональных нужд, что ее выбор партнеров и друзей часто отражал ее убежденность в незаслуженности хорошего к себе отношения и что она старалась чрезмерно компенсировать свою «неполноценность» достижениями, не позволяя себя остановиться до тех пор, пока не рухнет от усталости.

Что такое комплексная, или отношенческая, травма?

Абьюз в отношениях – это вред, причиняемый человеку в отношениях с другими людьми. Большинство его видов могут привести к травме, хотя само по себе понятие «травма» используется для обозначения последствий абьюза и причиненного вреда. Не каждый случай подобного отношения приводит к травме. Значение, приписываемое акту жестокости, и боль, которую он вызывает, превращает абьюз в травму.

Абьюзивные или травматогенные (вызывающее травму) события включают намеренные акты физического или сексуального насилия, а также менее жестокие, но такие же опасные акты пренебрежения, принуждения, эмоционального насилия и предательства. Травматогенными считаются стрессовые события, выходящие за рамки нормального человеческого опыта и истощающие наши привычные ресурсы управления стрессом. К ним относятся нападения, несчастные случаи и стихийные бедствия. Все травмы происходят от внешних событий, которые связаны либо с совершением определенного поступка (травля, сталкинг, физическое насилие и т. д.), либо с бездействием (пренебрежение, отсутствие родителя и т. д.). Множество действий могут считаться травматогенными. Многие травматогенные действия в отношениях абьюзивны по своей природе, поскольку они связаны с намеренным причинением вреда другому человеку. Люди также могут получить травму в результате событий, не связанных с абьюзом, например автомобильной аварии. Мы часто прибегаем к упрощениям и называем абьюз травмой. В этой книге я использую слово «травма» по отношению к действиям, причиняющим вред, и их последствиям.

«Большую Т», или опасную для жизни травму, например жестокое нападение или ранения, полученные в результате военных действий, легко распознать. «Маленькие т», или не угрожающие жизни травмы, являются менее выраженными, и они часто остаются незамеченными жертвами и их близкими. Травмы разделяют на «большие» и «маленькие» в основном из‑за необходимости разложить на компоненты потенциально опасное для жизни событие с целью диагностики посттравматического стрессового расстройства по критериям Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам 5‑го издания (DSM‑5). Хотя мы поговорим и о некоторых «больших Т» (сексуальном насилии, например), многие упомянутые мной травмы относятся к категории «маленьких т».

Когда клиенты с историей абьюзивных отношений и травм впервые приходят на психотерапию, они обычно не осознают природу своего опыта и часто не понимают, что трудности, с которыми они сталкиваются, связаны с травмами. Не особо яркие происшествия, последствия которых имеют свойство накапливаться, легко упустить и недооценить.

Многих людей, переживших травмы, мучают тревожность и перфекционизм, и им сложно преодолеть эти трудности с помощью традиционных когнитивных психологических методов лечения. Это обычно усугубляет их дистресс, и на психотерапии они чувствуют себя никчемными. Многим из них кажется, что в их жизни никогда не бывало все хорошо. Они часто говорят о проблемных отношениях, не могут найти подходящих партнеров или составляют пару с людьми, которые причиняют им боль. По их словам, они иногда «отключаются» во время секса, ненавидят свое тело или имеют расстройства пищевого поведения. Они устанавливают невероятно высокие стандарты для самих себя и корят себя, не достигая их. Иногда травмированные люди замечают, что их образ жизни хаотичен: они меняют работы, постоянно ощущают беспокойство и переезжают в новый город каждые пару лет, едва успев обосноваться.

Некоторые мои клиенты причинили другим людям довольно серьезный вред, и мы встретились с ними благодаря моей работе судебным психологом. Иногда они признают, что кого‑то травмировали, но практически всегда рассказывают мне о жестокостях, которые они пережили со стороны других людей до того, как сами начали вредить окружающим.

В работе со многими травмированными клиентами сначала нужно понять, лежит ли история травм в основе их текущих проблем, и определить задачи по восстановлению после травмы. Как правило, это сложный процесс, поскольку у людей бывает много заблуждений по поводу отношенческих травм. Вот наиболее распространенные из них:

«Одни травмы серьезнее других».

«Люди не могут восстановиться после жестокого обращения, пережитого в детстве».

«У всех травмированных людей развивается ПТСР».

«У нее тревожность после нападения, должно быть, у нее ПТСР».

«Тебе нужна терапия X/Y/Z, чтобы восстановиться».

«Человек, который жестоко обращался со мной, должен признать это, прежде чем я смогу исцелиться».

«Вы должны простить человека, причинившего вам вред, прежде чем вы сможете восстановиться».

«Мне никогда не станет лучше».

В данной главе мы рассмотрим некоторые из этих мифов, поговорим о природе различных травматических событий, а также обсудим распространенные пути восстановления после травм и точки, в которых восстановление может застопориться.

Людям часто кажется, что опыт, не связанный с физическим вредом, менее травматичен, чем опыт физического или сексуального насилия. Но это ошибочное суждение.

Различные формы эмоционального абьюза (манипуляция, изоляция, контролирующее поведение и оскорбления) отрицательно сказываются на самооценке жертвы, ее чувстве защищенности, дееспособности или ощущении принадлежности к группе. Кроме того, они оказывают серьезное психологическое воздействие на самовосприятие. Большинство из вышеперечисленного попадает под обобщающее понятие «принудительный контроль», то есть паттерны абьюза и причинения вреда, направленные на то, чтобы угрожать человеку, запугивать или наказывать его. «Принудительный контроль» – это понятие, которое используется в литературе о домашнем насилии, и оно похоже на психологическую концепцию эмоционального или психологического абьюза. Психологический абьюз может присутствовать во всех типах отношений, не только супружеских/партнерских.

Большинство жертв комплексных травм начинают психотерапию словами: «Все было не так плохо» или «У меня нет причин так себя чувствовать, ведь Х [подставьте худшую травму, которую вы только можете вообразить] не произошло». Обычно я осторожно побуждаю их задуматься о невидимой шкале измерений в их голове, а также представлении о том, что некоторые травмы лучше или хуже других.

Преуменьшение («Все могло быть еще хуже!») является очень распространенной реакцией и простой психологической защитой от боли, которая в противном случае могла бы быть ошеломительной. Если все было не так уж и плохо, выходит, это можно спрятать под ковер и благополучно забыть вместо того, чтобы обратить на это внимание? Иногда реакция «все могло быть еще хуже» является результатом многолетнего влияния среды, стремления оставаться в тени и помещения своих потребностей на второй план (распространенный психологический паттерн в семьях, где жестокое обращение или пренебрежение были обычным явлением). Такая реакция указывает на глубинные убеждения, из‑за которых распознать истинный вред, причиненный человеку, становится очень сложно. Когда у человека есть такое убеждение, я обычно спрашиваю, что он посоветовал бы своему лучшему другу, если бы тот рассказал такую же историю. Единственный барометр, в котором нуждается человек, переживший травму, – это осознание собственного опыта. Нет «лучших» или «худших» травм. Все реагируют на жизненные события по‑разному. Некоторые различия в реакции зависят от возраста, в котором была получена травма (или травмы), темперамента, поддержки, оказанной сразу после получения травмы и позднее, социального капитала (доступности помощи), а также способности проработать и понять травму.

Например, человек, который пережил изнасилование, но раньше не сталкивался с насилием, получает поддержку со стороны близких людей и может обратиться за психологической помощью вскоре после инцидента, скорее всего, восстановится быстрее, чем тот, кто имеет историю сексуального насилия, не доверяет окружающим, находится в изоляции, не работает и не имеет доступа к необходимой помощи после произошедшего.

Как правило, я использую следующую концепцию, чтобы помочь людям осознать последствия их травм. Независимо от природы совершенного поступка, травматические события обычно оказывают большее психологическое воздействие, если они:

➧ произошли в детстве (это важнейший период развития, когда формируются нейронные связи и закладываются основные представления о себе и мире);

➧ хронические (регулярно повторяются);

➧ накопительные (наслаиваются на предыдущие травмы);

➧ влияют на ключевую составляющую личности.

Например, несколько моих клиентов пережили травлю в школе или на работе, и их пугает интенсивность их реакции. Они часто винят себя, говоря: «Это просто оскорбления, мне следовало это пережить». Когда мы проходимся по вышеприведенным пунктам, чтобы помочь клиентам исследовать свою травму, они понимают, что травля имеет хронический характер, может наслаиваться на другой неблагоприятный опыт, а также влиять на ключевую составляющую личности человека, например профессиональную компетентность, если речь идет о травле на рабочем месте.

Отношенческие травматические события связаны с другими людьми и, как правило, происходят непреднамеренно. Когда я говорю слово «травма», большинство людей сразу думают о физическом или сексуальном насилии. В этой книге мы забрасываем сеть дальше и рассматриваем множество событий, которые происходят в отношениях, системных структурах и семьях и могут либо включать намеренное причинение физического вреда, либо нет. Межличностные и комплексные травмы в большинстве случаев связаны с паттернами абьюзивного поведения, однако крайне травматические одиночные события тоже случаются.

Как распознать травматические события

Важно отметить, что не все сложные события, происходящие в отношениях, являются травматическими. Все мы наверняка сталкивались с гневом родителей, были отвергнуты, слышали обращенную к себе грубую речь (в том числе на работе), переживали предательство друга/подруги, становились участниками разговоров на повышенных тонах. Я не хочу патологизировать этот относительно нормальный опыт или утверждать, что мы должны защищаться от любого негатива. Хороший психологический менеджмент подразумевает признание того, что ни мы, ни другие люди не идеальны. Вероятно, все мы когда‑нибудь получим неприятный опыт в отношениях и сами причиним кому‑то вред. Хорошее психологическое функционирование подразумевает способность распознавать такой опыт, управлять им и развивать психологическую устойчивость, чтобы негативные события не беспокоили нас больше, чем необходимо. Некоторый неприятный опыт (отвержение, неудачи и т. д.) даже можно считать полезным, потому что благодаря ему мы учимся перерабатывать негативные эмоции и управлять ими. В идеале в этот период нас должны поддерживать родители/опекуны, чтобы мы научились эффективно управлять эмоциями, но без такой поддержки (например, если родители пренебрегают ребенком) даже простое неприятное событие может нарушить функционирование человека и стать травматическим. Некоторый опыт (например сексуальное, физическое и эмоциональное насилие) явно выходит за рамки управляемого и является травматическим и/или абьюзивным.

Сложно четко перечислить травматические события и события, которые такими не являются.

Часто граница, разделяющая травматический и нетравматический опыт, зависит от восприятия жертвы.

В некоторых случаях межличностные травмы возникают не из‑за того, что случилось с человеком, а из‑за того, чего не произошло. У всех людей есть базовые физические и психологические потребности, включая потребность в пище, тепле, крыше над головой, одобрении, заботе, безопасности, чувстве принадлежности, признании, независимости и поддержке. Когда эти потребности не удовлетворяются или подавляются, происходит атака на развивающееся эго, которая может проявляться как травматическая реакция. В случае травмы важно обращать внимание не только на наличие негативного опыта, но также на отсутствие положительного опыта и заботы.

События, которые я обычно считаю травматическими, включают сексуальное насилие или его угрозу в детстве или взрослом возрасте, физическое насилие или его угрозу в детстве или взрослом возрасте, наблюдение за семейным насилием в детстве, эмоциональное насилие или принудительный контроль (словесные оскорбления, принижение достоинства, обзывания, контроль, манипуляция, отрицание вашей реальности или направленный на вас гнев), парентификацию (ребенка просят взять на себя эмоциональные или физические задачи, которые обычно выполняет родитель), пренебрежение со стороны родителя (эмоциональные или физические потребности ребенка не удовлетворяются), внезапная смерть родителя/брата/сестры, травля в школе или на работе (особенно если она длится долго или происходит во время важных периодов развития), сталкинг, абьюз со стороны партнера, тяжелое неожиданное предательство со стороны близкого человека, а также религиозное насилие/контроль, в том числе вовлечение в секту.

Следует отметить, что иногда травмы и насилие происходят в целых группах людей (или группы людей им подвергаются). Размышляя о детстве в Индии, я осознала, что культура этой страны характеризуется сильным принудительным контролем, направленным на всех женщин со стороны семьи, школы, места работы, религиозных и правовых институтов, а также правительства. Это объяснялось «требованиями морали» и «семейными ценностями», однако акцент был на подавлении и контроле самостоятельности, поведения, сексуальности и тел женщин. Абьюз и такие травмы, как сексуальное насилие в детстве, изнасилования и домашнее насилие оправдывали культурными нормами. Другие культурные аспекты, включая всеобщую бедность, коррупцию и злоупотребление властью, тоже создавали проблемы. Хотя я не могу описать весь опыт группового вреда в этой книге, потому что он слишком велик, я признаю его и призываю читателей остерегаться санкционированных обществом форм насилия, например расизма.

Иногда отношенческие травмы могут принимать форму несовпадения темпераментов родителя и ребенка (например, очень застенчивый ребенок и общительный родитель), и в таких ситуациях ребенок чувствует себя изолированным внутри семьи или привыкает к мысли, что его поведение неприемлемо. Со временем микроотвержения, с которыми ребенок сталкивается в таких случаях, накапливаются и приводят к отношенческой травме. Эта травма влияет на убеждения, сформированные ребенком о самом себе, и ведет к возникновению чувства стыда. Тем не менее, некоторые люди, пережив вышеупомянутые ситуации, восстанавливаются без специфических посттравматических проблем, особенно если эти ситуации происходили на фоне стабильности и последовательности в ранние годы жизни.

Распознавание травматических событий и реакция на них

Как правило, когда значимое травматическое событие (например, жестокие унижения на работе) происходит во взрослом возрасте, человек сразу распознает природу этого события и его возможные психологические последствия. Человеку, получившему неприятный опыт, часто предлагают поддержку и следят, как он будет себя чувствовать впоследствии. Жертвам предоставляют возможность высказаться, а семья и друзья предлагают свою помощь. Происходит нормализация процесса реакции на травму, и наступает понимание, что жертвы испытывают целый спектр сложных чувств и ведут себя определенным образом, обусловленным травмой (например, им снятся кошмары, люди становятся раздражительными). Такая поддержа ускоряет восстановление, поскольку люди объединяются для борьбы с причиненным вредом.

Отношенческая травма может повлечь за собой специфические проблемы, первая из которых заключается в том, что человек распознает событие как травматическое слишком поздно. Некоторые типы межличностного насилия начинаются практически незаметно (например, принудительный контроль в партнерских отношениях), а природа и последствия этих событий часто остаются без внимания до тех пор, пока жертва не сможет выйти из ситуации. Есть и другие травмы, которые могут остаться незамеченными жертвой – или окружающими – в момент их нанесения. Сексуальное насилие – распространенный пример: некоторый сексуальный опыт нормализуется в определенном контексте (например, половой акт с партнером без его высказанного согласия) или не воспринимается жертвой как травматический, пока не становится слишком поздно. Жертвы изнасилования до сих пор сталкиваются со стигматизацией и пристыживанием, поэтому многие из них, даже осознавая произошедшее, не обращаются за помощью и не рассказывают о своей травме. Если рану не лечить, она начинает гноиться. То же самое можно сказать о травматическом опыте. Сталкинг тоже часто остается незамеченным жертвой и окружающими. Преследование всегда ужасает жертв из‑за глубокого вторжения в их жизнь. Они обычно чувствуют сильную тревогу, но не всегда связывают ее с вторжением в личное пространство и могут годами не осознавать, что их преследуют. Как правило, они называют сталкера просто «настойчивым» или «раздражающим». Не распознавая вредоносное поведение по отношению к ним, люди не понимают, что они могут обратиться за помощью.

Иногда виновные намеренно называют произошедшее другими словами и внушают жертвам, что абьюзивное поведение нормально и безобидно. Яркие примеры включают сексуальное насилие в детстве («Я делаю это, чтобы показать тебе свою любовь»), эмоциональное насилие («Это ты заставил(-а) меня это сделать»), принудительный контроль («Я следовал(-а) за тобой, чтобы удостовериться, что ты безопасно добрался(-ась) до работы, почему ты так реагируешь?»), травлю («Я просто даю тебе обратную связь, наверное, ты не подходишь для этой работы») и насилие со стороны интимного партнера («Ты меня разозлил(-а), потому что вернулся(-ась) домой поздно. Это ты виноват(-а), что я тебя ударил(-а)!»). Из‑за таких высказываний, а также поведения людей, совершающих подобные действия, или систем, окружающих жертву, жертве становится особенно трудно, во‑первых, распознать абьюзивное поведение, во‑вторых, дать ему название, и в‑третьих, переложить вину и гнев на обидчика, вместо того чтобы испытывать стыд и чувство вины. Последний пункт, способность переложить вину и ответственность, особенно важен, поскольку он позволяет проработать эмоции, включая гнев, и направить их в нужное русло. Это значит, что интенсивность эмоций снизится со временем.

Люди, пережившие эти формы абьюза, часто говорят, что все началось менее выраженно, из‑за чего им сложно определить точку отсчета. Например, большинство жертв сексуального насилия в детстве отмечают, что границы нарушаются постепенно, а насильственные действия прогрессируют со временем. Это означает, что жертва привыкает к некоторым поступкам и начинает считать их нормальными, вместо того чтобы распознать их как насильственные. Здесь можно провести аналогию со всем известной лягушкой в кипящей воде. Люди, пережившие сексуальное насилие в детстве, иногда вспоминают, что сначала они оставались наедине с насильником, затем чувствовали прикосновения несексуального характера (щекотка, например), а затем все заходило гораздо дальше. То же самое характерно для абьюза со стороны интимного партнера или травли: все может начинаться с менее пугающих действий (например, крики во время ссоры) и трансформироваться в физическое насилие или контроль.

Другой фактор, важный для способности человека распознать насилие – это паттерны поведения обидчика. Многие люди, причинившие отношенческую травму, в разное время дарили жертве любовь, поддержку и положительное подкрепление в рамках отношений. Это часто приводит к тому, что жертвы решают забыть об эпизодах жестокого обращения или просто не обращать на них внимания, потому что в целом в отношениях они чувствуют близость к партнеру и заботу с его стороны. Это обычно называют циклом насилия интимного партнера: постепенное нарастание напряжения, взрыв, выражение сожаления, извинения и любовь, но затем цикл начинается сначала. Насилие такого типа не всегда является намеренным и продуманным. Виновные действительно иногда жалеют о содеянном и пытаются прекратить насильственные действия, но им это не удается, поскольку они не понимают, чем эти действия вызваны и как изменить свое поведение.

Жертвам особенно сложно понять проявления сожаления и любви, а также принять факт насилия, особенно когда они отчаянно хотят верить, что виновный их любит и обязательно изменится. «Как он(-а) может причинять мне боль и при этом говорить, что любит меня?» – вот распространенный вопрос.

У некоторых жертв нет иного выбора, кроме как смириться с насилием. Дети, которые подвергаются эмоциональному, физическому или сексуальному насилию со стороны родителя/опекуна, обычно полностью зависят от этого человека. Психологически и физически ребенок не может принять, что человек, который любит его и заботится о нем, причиняет ему вред.

Травмы, которые остаются нераспознанными и неназванными жертвой и системами вокруг нее, лишают жертву поддержки, из‑за чего нормальные процессы восстановления (рассказ о своей ситуации и поиск помощи) становятся невозможными. Я хочу отметить, что это утверждение не является обвинением в адрес жертвы. Зачастую виновные активно пытаются сделать так, чтобы жертва даже не поняла, что к ней применяют насилие. Некоторые типы насилия сложно распознать, и им трудно найти определение в обычном лексиконе. Многие системы, институты и культуры так устроены, что они замалчивают насилие и прячут виновных, как это было с католической церковью, укрывавшей священников‑педофилов. Такое поведение не осталось в прошлом: когда я вижу, с какой ожесточенностью некоторые СМИ защищают обладающих властью мужчин, обвиняемых в насилии, я понимаю, сколько работы нам предстоит проделать.

Распространенные посттравматические симптомы могут принимать несколько форм. Многие мои травмированные клиенты замечают когнитивные изменения (изменения в мышлении). Типичные примеры включают:

«Я не могу перестать думать о том, что произошло».

«Я больше не могу ни на чем сосредоточиться».

«Я постоянно тревожусь».

«Я часто думаю, что люди хотят причинить мне вред».

«Я виню себя во всем».

Также распространены аффективные реакции (симптомы, связанные с самочувствием человека, например тревожность или гипербдительность). Негативные эмоции, например ужас, гнев, страх или печаль, могут быть связаны с самим травматическим событием, но они также могут проявиться в повседневной жизни. Человек может переживать более сильные чувства, чем обычно, или быструю смену разных эмоций, а также ощущать себя оцепенелым, раздраженным, отчаявшимся или печальным. У кого‑то возникают изменения в поведении (например, отстраненность от общества или проблемы со сном).

Все это нормальные симптомы, которые появляются у жертвы, и они помогают разуму и телу отдохнуть после травмы, создать нарратив и объяснить случившееся, защититься от угрозы и интегрировать произошедшее в свое мировосприятие и убеждения. Эти симптомы начинают вызывать проблемы, когда они сохраняются слишком долго. В DSM-5 говорится, что человека признают соответствующим диагностическим критериям ПТСР, если симптомы расстройства продолжаются больше месяца.

У всех нас разный базовый уровень настроения, мыслей и поведения, поэтому имеет смысл замечать изменения в привычном базовом уровне, когда вы пытаетесь понять посттравматические изменения. Этот процесс обычно тяжело дается людям, пережившим насилие в детстве, поскольку в результате этого вида насилия личность и жизнь человека могут быть полностью сформированы травмой. В таких случаях бывает сложно определить преморбидный (тот, который был до получения травмы) базовый уровень. Работая с клиентами, пережившими эмоциональное, физическое или сексуальное насилие в детстве, я обращаю внимание на мыслительные паттерны или чувства, которые особенно трудно поддаются контролю или вредят нормальному функционированию.

Например, гипернезависимость, сдержанность и ощущение собственной дефективности у Сьюзи сформировались в раннем детстве и стали неотъемлемой частью ее личности. У нас не было возможности определить базовый уровень, с которым можно было бы проводить сравнения, поэтому вместо этого мы постарались понять, в какие моменты эти паттерны доставляли больше всего проблем и как нам начать их менять.

Вообще говоря, если у кого‑то появляются значительные изменения в настроении, чувствах, мыслях и поведении после травмы, скорее всего, это реакция на травму. В идеале эти симптомы проходят, если позволить проявиться нормальным чувствам, которые человек испытал после получения травмы (злость, страх, печаль и т. д.), обратиться за помощью, получить воодушевляющую обратную связь от других людей («Разумеется, в этом не было твоей вины, и ты справился(-ась) с этой ситуацией наилучшим образом») и высказаться. Эти чувства и изменения абсолютно нормальны после травматического события, и движение вперед (а иногда и назад) через них является неотъемлемой частью процесса восстановления.

В какой момент восстановления после травмы можно застрять?

Есть несколько причин, по которым процесс восстановления может застопориться. Как уже было сказано, когда событие сразу не распознается как травматическое и человек лишается возможности высказаться и получить помощь, это событие отрицается. Оно игнорируется, вытесняется из сознания и начинает постепенно «гноиться» до тех пор, пока какой‑то триггер не активирует травматическое воспоминание и у человека не происходит сильная реакция, обусловленная травмой, на относительно безвредное событие. Сьюзи заметила, что ее часто охватывал страх, когда кто‑то произносил слова «недостаточно хорош(-а)». Ее мать часто употребляла эту фразу, и она вызывала у Сьюзи сильную эмоциональную реакцию, поскольку ее беспомощность и страх внезапно активировались.

Работая с клиентами, я часто использую аналогию с открытой раной. Травма – это психологическая рана. Как, по вашему мнению, затянулась бы физическая открытая рана, если бы вы просто игнорировали ее и продолжали заниматься своими делами? Возможно, она бы инфицировалась, но, даже если бы этого не произошло, вы наверняка испытывали бы сильную боль. В итоге рубцовой ткани образовалось бы гораздо больше, чем могло бы при условии своевременного обращения за медицинской помощью.

Отношенческие травмы, полученные в детстве, обычно формируют личность, мысли и чувства человека, и приводят к множеству проблем, которые проявляются очень рано, остаются незамеченными и усугубляются в течение жизни.

Тревожность – хороший пример: она часто возникает после получения травмы как вполне понятный способ заметить угрозу и отреагировать на нее, однако со временем она может стать неотъемлемой частью личности человека и распространиться на целый спектр ситуаций. В результате человек будет либо избегать этих ситуаций, либо пытаться компенсировать свое состояние путем чрезмерных усилий, которые приведут к сильному стрессу. В некоторых случаях даже может развиться избегающая структура личности (избегание множества вещей из страха быть отвергнутым) или социальная/генерализованная тревожность. Избегающее поведение, вызванное тревожностью, укореняет и усугубляет многие посттравматические симптомы и может привести к циклам избегания и дистресса.

Работая, я часто замечаю, что у жертв на момент начала терапии присутствуют необоснованные убеждения о том, что случилось («Это произошло, так как я не смог(-ла) защититься», «Это случилось, потому что мне не хватило сил сказать нет»), и из‑за этих убеждений они застревают в таких неприятных чувствах, как стыд и вина. У многих моих клиентов, переживших сексуальное насилие, присутствуют такие убеждения. Кроме того, в глубине души они винят себя в ситуации, которую они на самом деле не могли контролировать. Иногда люди, живущие в относительной безопасности, считают себя неуязвимыми («Если я поступлю правильно, со мной все будет хорошо», «С хорошими людьми происходят хорошие события, а с плохими – плохие»). Когда происходит травма, эти убеждения рушатся, и жертва перестает ориентироваться в мире. После травмы у людей могут сформироваться другие деструктивные убеждения: «Если с плохими людьми происходят плохие вещи, вероятно, я сделал(-а) что‑то не так». В некоторых ситуациях такие убеждения, как «я не нуждаюсь в посторонней помощи», мешают людям получить поддержку после травмы, в результате чего процесс восстановления стопорится.

Для большинства людей первым главным шагом на пути к восстановлению после травмы является анализ подобных убеждений, благодаря которому жертвы могут переложить ответственность на действительно виновного человека (обидчика), а затем двигаться дальше и справляться с трудностями, созданными травмой. Иногда проблемные убеждения, объясняющие, почему травматическое событие произошло, влияют на наше поведение. Например, если человек уверен, что он виновен в произошедшем изнасиловании, потому что ему «следовало защититься», он наверняка будет подвергать сомнениям правильность своих решений, держать других людей на расстоянии и переживать дистанцированность от общества, печаль и оцепенение, что только усугубит последствия первоначальной травмы.

Таким образом, люди могут оказаться в ловушке в процессе восстановления после отношенческой травмы из‑за своих убеждений, связанных с травматическим событием и собой, манеры, в которой они научились защищаться от мира, защитных механизмов, а также нарушенной обработки эмоций. Часто все эти факторы усугубляются из‑за отсутствия поддержки со стороны окружающих, а также систем, которые только укрепляют и укореняют травму.

Глава 2

Последствия комплексной травмы и предательства

Я впервые увидела Мэдисон, когда она ворвалась в кабинет психотерапии. Я сидела в тесной комнатушке в тюрьме, неудобно прижимаясь спиной к углу в противоположной стороне от двери. В кабинете стояли письменный стол, компьютер и два стула, расположенные друг напротив друга. Помещение мало напоминало типичный кабинет психотерапии, но часто использовалось с этой целью – впрочем, как и со многими другими.

Во время обучения судебной психологии я усвоила, что у меня всегда должен оставаться путь к отступлению. Я должна знать, где находятся дверь и тревожная кнопка, и клиент никогда не должен находиться между мной и дверью.

Мэдисон села на стул, стоявший у двери, и уставилась на меня, словно измеряя меня взглядом. Я бы предпочла, чтобы она сидела на моем месте, дальше от двери, но тюремный персонал не хотел выпускать ее из поля зрения. За долю секунды я проанализировала несколько вещей: две двери, количество шагов от надзирателя до нас и свою зависимость от его наблюдения за нами в оживленном блоке защищенного заключения.

Заключенных помещают в такие блоки, если их нужно изолировать от окружающих ради их собственной безопасности из‑за характера их преступлений, проблем в отношениях с другими обитателями тюрьмы или иных факторов риска. Находясь под защитой, заключенные пребывают в своей камере 24 часа в сутки, и их выпускают только тогда, когда остальные заключенные заперты. Это создает целый вихрь различных трудностей: у заключенных, находящихся под защитой, нет возможности влиять на динамику в блоке путем участия в различных активностях, будь то зарядка или работа. Мне казалось, что это похоже на антисоциальную старшую школу, где у людей возникает множество проблем.

Когда Мэдисон села напротив меня, я задумалась о ее преступлениях, отсутствии зафиксированных случаев нападения на персонал, ее явной потребности в психотерапии, желании быть здесь, множестве сигналов высокого риска (например, суицидальные мысли клиента), полученных нами за прошедшие несколько недель, интенсивности ее аффекта и взгляда, а также успокаивающем присутствии тревожной кнопки на моем ремне. «Вас окружат с трех сторон на расстоянии полуметра, и сотрудники будут на месте уже через несколько секунд», – сказали мне во время вводного курса, и я убедилась, что это действительно так, когда случайно нажала тревожную кнопку и увидела бегущую ко мне толпу надзирателей. Это меня успокоило, и в тюрьме я всегда чувствовала себя в большей безопасности, чем просто в обществе. Разумеется, эта безопасность обеспечивалась путем сдерживания и контроля, причем даже самого персонала.

Аффект обычно определяют как внешнее выражение внутренних эмоций. Мы оцениваем аффект человека, чтобы понять его психическое состояние, а также насколько стабильно его текущее психическое функционирование. Мы определяем тип аффекта (злой, напуганный, встревоженный), его интенсивность, согласованность и уместность (например, человек может говорить о чем‑то пугающем, но при этом неуместно смеяться), реактивность (реакцию) человека, а также отклонения от базового уровня. Интенсивность аффекта иногда может свидетельствовать о трудных эмоциях, повышенном риске физического нападения и различных проблем (неуместный аффект часто указывает на наличие психического расстройства, например). Клиенты редко нападают на врачей, понимая, что мы хотим помочь, и они обычно помнят об этом, контролируя свое поведение. Тем не менее возможность нападения на врача не исключена, и мне известно о нескольких примечательных случаях, произошедших с моими коллегами судебными психологами.

Я сочла маловероятным, что Мэдисон попытается причинить мне вред, и решила продолжить. Работа в тюрьме внутри малообеспеченной ресурсами системы означала, что мне иногда приходилось нарушать правила. Если бы я этого не делала, я бы не виделась с клиентами из‑за нехватки места и времени.

«Мой парень бросил меня, – рявкнула Мэдисон, – но все нормально, мне нет до этого дела».

Она обхватила голову руками. В течение десяти минут она говорила отрывисто, переключаясь от злости к апатии и иногда оказываясь на грани уныния. Ей не удавалось оставаться в одном эмоциональном состоянии более нескольких секунд, и каждый раз, когда эмоция становилась сильной, она либо произносила защитное: «Все нормально, мне все равно», либо меняла тему, переключаясь на небрежное описание динамики в блоке или более выносимые для нее разговоры о проблемах с друзьями. Когда я отметила, что она испытывает целый комплекс сложных чувств, вызванных расставанием, она резко встала и попросила закончить сеанс.

Мы работали вместе с Мэдисон на протяжении месяцев, и ее нетерпимость к эмоциям не проходила. Она проявлялась в виде больших трудностей с доступом к любым внутренним состояниям (мыслям или чувствам). Любая просьба задуматься о том, какие чувства вызывало у нее то или иное событие, приводила к требованию завершить сеанс. Мэдисон не была способна заметить свои противоречивые чувства или испытать связный эмоциональный опыт, и вместо этого она резко переключалась между несколькими личностями. Эти личности просто были разными сторонами ее эмоционального опыта. Как и у большинства из нас, у Мэдисон были разные способы выражения эмоций и поведения. Иногда она казалась очень отстраненной, чаще всего – злой, а изредка – уязвимой. У людей, переживших комплексные травмы, обычно присутствует четкое разделение между частями личности, причем оно может быть до такой степени выраженным, что им становится трудно объединить разные свои личности, и им часто кажется, будто их опыт не поддается контролю (например, они быстро переключаются на свою разгневанную личность). В крайних случаях у человека развивается диссоциативное расстройство личности (ранее его называли расстройством множественной личности).

Понятие «части личности» используется в нескольких видах терапии, включая схема‑терапию и терапию внутренних семейных систем. Я часто применяю схема‑терапию [1] в работе с травмированными клиентами, поскольку она позволяет концептуализировать и корректировать более обширные структуры убеждений, которые формируются после межличностных травматических событий. Она применима в случаях, когда у людей присутствуют выраженные реакции, связанные с разными частями личности, как это было у Мэдисон. В основе схема‑терапии лежит утверждение, что в детстве у нас есть ряд потребностей. Если некоторые из них или все остаются неудовлетворенными, у людей развиваются убеждения, эмоциональные реакции, механизмы управления стрессом и модели поведения (схемы), которые становятся привычными и влияют на самовосприятие человека, а также его поведение и взаимодействие с миром. Эти схемы также могут проявляться в том, что психологи называют «режимы», или части личности, описанные ниже.

Режимы – это просто способы, которыми люди выражают свои схемы в мире, а также все мысли и чувства, которые возникают, когда провоцируются различные схемы. Например, когда человеку со схемой покинутости кажется, что его игнорирует друг, он входит в режим «разъяренного ребенка» (например, отправляет другу множество гневных сообщений и пробивает кулаком дыру в стене). Другой человек с той же схемой может испытывать такие чувства, но не отправлять сообщения, а выпить бутылку вина, чтобы успокоиться и отстраниться от неприятных чувств. Все мы реагируем на мир характерными способами в зависимости от своих схем и умения выражать их. Поскольку травма становится причиной множества тревожащих убеждений о мире и самом себе, а также плохой эмоциональной регуляции, схема‑терапия помогает понять привычные паттерны и изменить их.

Мэдисон назвала свои личности/режимы так: Мэдисон, «которой на все плевать», Мэдисон – «грустный ребенок» и «пустая» Мэдисон. Что важно, она не осознавала и не могла выразить свое ментальное состояние (не была способна к ментализации) из‑за всепоглощающих эмоций: эти эмоции были бурлящей массой, и обычно она лишь замечала, что злится. Это распространенная реакция многих травмированных людей, особенно тех, кто рано понял, что эмоции будут либо проигнорированы, либо станут поводом для наказания и что стоицизм и отстраненность – это более эффективные стратегии избегания наказания. Мэдисон в раннем детстве научилась не обращать внимания на свои чувства, и теперь ей было трудно прислушаться к самой себе. Злость была единственной эмоцией, которая казалась ей безопасной.

Она рассказала мне о своем детстве (настолько подробно, насколько она считала допустимым) и ужасающем вреде, который причинил ей каждый, кто должен был о ней заботиться. Мы заметили, что единственный способ, которым она переживала эти трудные времена, заключался в том, что она полностью уходила в себя, направляла ненависть внутрь, выставляла на первый план жесткую и пугающую личность и употребляла наркотики, чтобы войти в состояние оцепенения.

Мэдисон была проницательна и умна. Она понимала, что некоторые выбранные ею пути были деструктивными, и она переживала внутренний конфликт между желанием измениться в лучшую сторону и своей склонностью возвращаться к привычным механизмам управления стрессом. Она мне нравилась, и я хотела ей помочь, что показалось мне интересным. Хотя привлекательность клиента не коррелирует с моими попытками ему помочь, она дает некоторое представление о реакции, которую он может вызывать у других людей, и динамике, на которую я могу ориентироваться в кабинете психотерапии. Невозможно испытывать симпатию к каждому клиенту, особенно в судебной психологии, но я всегда стремлюсь воспринимать каждого человека хотя бы нейтрально [2] и найти в нем то, что мне нравится или вызывает сочувствие. Интересно, однако, что я находила что‑то привлекательное в большинстве своих клиентов, независимо от того, что они сделали. Когда мы воспринимаем человека целиком и пытаемся понять его уязвимости, мы естественным образом начинаем беспокоиться о нем. Мне казалось, что многие люди видели, что Мэдисон крайне уязвима, поэтому тюремный персонал максимально поддерживал нашу совместную работу, несмотря на проблемное поведение Мэдисон в камере.

Изначально наша задача состояла в том, чтобы добиться терпимости к ее эмоциональному опыту и помочь ей не реагировать с яростью, направленной на саму себя (или других людей), когда с ней происходило что‑то неприятное. В результате раннего детского опыта у Мэдисон возникли одновременно и всепоглощающие эмоции, и трудности, связанные с доступом к этим эмоциям и их восприятием. Ее эмоциональная дверь была захлопнута.

Мы должны были приоткрыть эту дверь и позволить Мэдисон безопасно испытывать эмоции в моем присутствии, прежде чем нам удастся распахнуть дверь и исследовать множество трудностей, с которыми столкнулась моя клиентка, включая горе и потери, злость и ярость. Она должна была осознать, что ее жизнь пошла не в том направлении, и понять, как ее можно изменить и начать сначала.

Защитные механизмы: главный режим управления травмой

Когда мы задумываемся о травматических событиях и их влиянии на восприятие мира, первое слово, которое приходит на ум, – это «защита».

Отношенческая травма – это, по сути, серия ошеломляющих событий, которая направляет цунами эмоций на наши нормальные механизмы управления стрессом.

Эмоции заполоняют нас и искореняют чувство собственного «я», которое либо уже было сформировано, либо только начало формироваться. Чтобы защитить себя и научиться управлять травмой, разум должен создать серию ограждений от всепоглощающей боли. Возможно, вам будет легче представить это как дамбу, огромную стену, защищающую разум и чувство собственного «я» от знания о причиненном вреде. Все становится еще очевиднее, когда мы задумываемся о том, кто причиняет отношенческие травмы и как это происходит. Их часто причиняют близкие нам люди в повторяющейся манере и на критических этапах нашего развития. Чтобы понять и пережить межличностную травму, нам часто приходится обносить ее стеной и отгораживаться от ассоциируемых с ней эмоций. Кроме того, у нас нередко развивается ряд компенсаторных и защитных убеждений («Должно быть, я плохой(-ая), если мама так со мной обращается»). Многие из этих убеждений являются целиком подсознательными.

Психологические защитные механизмы – это способы, которыми мы защищаемся от всего, что может ошеломить или огорчить нас. У всех нас есть защитные механизмы, они широко распространены и отличаются высокой адаптивностью. Например, если бы мы постоянно думали о том, что когда‑то умрем, и что человечество быстро вымрет, как только Солнце погаснет (если не раньше), многие из нас в ужасе свернулись бы клубком, переполненные эмоциями. Различные защитные механизмы, включая отрицание и попытки добиться бессмертия путем полового размножения (если наши наследники будут жить, мы никогда по‑настоящему не умрем), помогают нам управлять этими знаниями.

При отношенческой травме в игру вступают несколько важных защитных механизмов. Хотя эти психологические защитные механизмы изначально эффективны, со временем они могут помешать человеку понять и проработать свою травму, что приведет к ряду посттравматических проблем. Эти защитные механизмы также могут стать ятрогенными (вредными), когда они начинают обобщаться и проникать в другие области жизни, останавливая психологический рост, мешая нам получить полный доступ к какой‑либо эмоции или искажая структуры наших убеждений. Отрицание может быть защитным, если оно не дает человеку оказаться охваченным мыслями о сексуальном насилии в детстве, однако оно становится менее адаптивным, когда превращается в характерологическое (привычное и являющееся частью личности) и мешает нам распознавать базовые эмоции, например отсутствие счастья в интимных отношениях или ощущение опасности в дружеских отношениях.

Представьте себе дамбу как психологическую стену, в которой часто случаются протечки. Пока мы стоим у стены, затыкая пальцами отверстия, чтобы остановить поток всепоглощающего дистресса, мы не можем отойти. Мы остаемся в ловушке, отчаянно пытаясь защититься от ужасов, скрывающихся за стеной, несмотря на наше желание отойти.

По сути, травма – это состояние, в котором человек замирает во времени, не в силах оторваться от травматического события, и чрезмерная потребность в сохранении психологической защиты – это главный подкрепляющий ее механизм.

Наиболее распространенной защитой от неприятных событий и чувств является отрицание. Отрицание незамысловато, оно эквивалентно фразам «нет, этого не было» или «это было, но не причинило мне вреда». Это один из самых примитивных (сформированных на ранних этапах развития) защитных механизмов. Большинство из нас прибегали к нему в детстве, когда нас спрашивали, сделали ли мы то, в чем нам не хотелось признаваться. Возможно, мы инстинктивно говорим «нет» и придерживаемся этой позиции, несмотря на доказательство в виде идущей к нам дорожки из хлебных крошек. Точно так же мы используем этот механизм различными способами, чтобы защититься от травмы. Мы отрицаем, что она произошла, отрицаем, что она повлияла на нас, или выборочно отрицаем некоторые ее аспекты.

Жертвам часто бывает сложно воспроизвести в памяти травматические события. Это может быть связано одновременно с трудностями формирования воспоминаний об эмоционально тяжелых событиях [3] и психологическими процессами «забывания», которые помогают защититься от дистресса. Мозг не может полностью кодировать эмоционально тяжелые события в долговременную память, поэтому у нас либо присутствуют «вспышки» воспоминаний, либо мы помним определенные впечатления (например, то, что мы услышали) и забываем остальное. Это явление часто эксплуатируется адвокатами во время перекрестного допроса жертв сексуального насилия, которые не могут воспроизвести детали произошедшего из‑за защитных механизмов мозга.

Время от времени я работаю с людьми, которые утверждают, что определенные триггеры (обонятельные триггеры распространены из‑за связи обонятельных нервов и центров памяти в мозге) внезапно позволяют им вспомнить произошедшее более подробно, чем удавалось раньше. Медленная проработка травм и разговоры о них на сеансах психотерапии работают таким же образом и помогают клиентам прорваться через первоначальные защитные механизмы, чтобы осознать последствия травматических событий или даже воспроизвести ранее неисследованные воспоминания. Это психологически сложный процесс, и большинство психотерапевтов действуют очень медленно, следя за тем, чтобы пациента не охватил дистресс до того, как он сможет с ним справиться. Разумеется, клиенты не могут воспроизвести то, что их мозг никогда не кодировал, и я никогда не применяю техники вроде гипноза, чтобы «извлечь» глубинные воспоминания. Такие техники являются проблемными с этической точки зрения и иногда могут привести к извлечению ложных воспоминаний [4] или конфабуляции (автоматическое создание мозгом воспоминаний без намерения обмануть) под давлением. Эти явления лежат в основе истории «сатанинского ритуального насилия» в США в 1980‑х годах.

Среди других защитных механизмов есть те, которые помогают жертвам управлять периодически возникающими тяжелыми чувствами. Наиболее распространенными защитами от эмоций являются вытеснение, подавление и сублимация (человек либо отталкивает эмоцию и отстраняется от нее, либо преобразует социально неприемлемые импульсы, эмоции и поступки в социально приемлемые). Травмированным клиентам бывает сложно испытывать эмоции или признать, что они пережили травматическое событие, заблокировав некоторые его аспекты или проигнорировав последовавший за ним дистресс. Диссоциация может произойти, когда травма слишком сильна или случается на определенном этапе развития. Она позволяет жертве психологически отстраниться от неконтролируемого дистресса, который может возникнуть. Она может проявляться в виде полноценной диссоциации, при которой тяжелые эмоции и опыт распределяются по фрагментам личности, что приводит к диссоциативному расстройству идентичности (ДРИ, также используется диагноз расстройство множественной личности) и другим диссоциативным расстройствам. Ее проявления могут быть менее выраженными, например человек может цепенеть каждый раз, когда в нем пробуждается болезненное чувство, или проводить в постели несколько дней после события‑триггера. Я работала с жертвами, у которых случались функциональные психогенные припадки (припадки, связанные с функционированием нервной системы, а не органическими нарушениями структуры мозга) при любом напоминании о травматическом событии. Некоторые мои клиенты говорят, что они будто бы наблюдают за собой сверху, когда вспоминают о травме. Иногда диссоциация является частью здорового психологического функционирования – всем нам периодически приходится отстраняться от эмоций (например, во время управления автомобилем мы действуем на автопилоте) – однако она становится проблемой, когда мы отгораживаемся от сильной эмоции, которую мы не признаем и не прорабатываем.

Многие жертвы намеренно пытаются приглушить эмоции, например употребляют наркотики/алкоголь и прибегают к самоповреждениям, например режут себя или причиняют себе боль иными способами. Боль может вызывать выработку эндорфинов, что позволяет жертве вернуться в настоящий момент и отдалиться от тяжелого прошлого опыта. Боль часто инстинктивно используется людьми, которым сложно сдерживать и выносить эмоции [5]. Жертвы травм также часто направляют инстинктивные эмоциональные реакции на более социально приемлемые пути, например преобразуют сильный гнев и дистресс в желание помогать другим людям и делать из ужасного прекрасное или занимаются активизмом в сфере травм. Сама по себе такая деятельность не является проблемной, и это благородные стремления, однако направление непроработанных и непризнанных эмоций в заботу о других людях может иметь эмоциональные последствия как для жертв, так и для их подопечных [6].

«Раненый целитель» – это известный троп в сфере психического здоровья, социальных служб и медицины в целом. Некоторые люди с определенной психологической историей и темпераментом находят «лечащие» профессии привлекательными. Они позволяют им получить исцеление и поддержку, а также помешать тому, чтобы подобные истории происходили с другими людьми.

Разумеется, мы не способны контролировать происходящее с другими людьми, как бы мы ни старались, и совершенно точно мы не можем исцелиться, только помогая окружающим. Распознавание и признание своих ограничений, большая рабочая нагрузка, сложные клиенты, личные обстоятельства и психологические процессы часто вызывают трудности даже у тех, кто работает в сфере здравоохранения и социального благополучия, не говоря уже о людях, переживших травмы. Попытки исцелиться путем исцеления других людей могут обернуться катастрофой как для первых, так и для вторых.

Еще одним распространенным защитным механизмом является реактивное образование, или замена неприятного чувства, порыва или мысли противоположным поведением. Дети, ставшие жертвами своих родителей, часто не способны признать, что их родители опасны и виноваты. Они не могут вынести диссонанс, возникающий при осознании, что человек, который должен заботиться о них, причиняет им вред. Иногда дети, подвергшиеся жестокому обращению, испытывают сильную привязанность к родителю‑абьюзеру, что объясняется механизмом компенсации дистресса и гнева, кроющихся внутри ребенка, и формой сотрудничества с родителем ради сохранения безопасности. Гнев на родителя может стать слишком сильным, чтобы ребенок мог это осознать, поэтому ребенок, подавляя свои чувства, сближается с родителем, чтобы удостовериться в его любви и желании обеспечить его безопасность.

Множество других защитных механизмов связаны с тем, как жертвы жестокого обращения относятся к миру и окружающим. Проекция и вымещение весьма распространены, и они связаны со смещением неприятной эмоции с первоначального источника на менее пугающий. Я знаю людей, переживших сексуальное насилие в детстве, которые направляют свою ярость не на обидчика, а на других невинных членов семьи (как правило, родителей), не сумевших их защитить. Гнев на родителей всегда кажется более безопасным и обоснованным, особенно если обидчик недоступен. Я не освобождаю родителей от всей ответственности и признаю, что некоторые матери и отцы намеренно ничего не предпринимают и, как следствие, становятся соучастниками преступления, но многие родители действительно не догадываются о том, что происходит, и/или имеют свои защитные механизмы, включая отрицание. Хотя ярость, направленная на невиновного члена семьи, на первый взгляд кажется полезной и здоровой, со временем она только подпитывает эмоциональный дистресс, потому что родители не могут исправить ошибки, которых не совершали. Невыраженный гнев может еще больше отдалить жертву от доступной поддержки и усугубить изоляцию, которую она и так ощущает.

Проекция подразумевает перенос качеств и характеристик, которые нам не нравятся или вызывают у нас дискомфорт, на других людей. Травмированные люди часто пугаются гнева и стремятся всеми силами избежать его. Переживаемый внутри гнев проецируется на других людей, и жертва может воспринимать окружающих как злых или полных ненависти, сохраняя при этом собственные психологические механизмы против предположительно опасной эмоции. Проекция может быть опасной, поскольку она позволяет человеку продемонстрировать отрицание собственной психики. Все неприемлемое проецируется наружу, что может привести к психической ригидности, порождающей вредоносное поведение (если нам кажется, что только мы нормальные люди, а все остальные – чудовища, мы позволяем себе делать с окружающими что угодно).

Еще одним защитным механизмом является идентификация, при которой человек в значительной степени идентифицирует себя с другим человеком, в том числе с его поведением и личностными характеристиками. Большинство из нас обучается, подражая другим людям. В этом смысле идентификация – нормальный процесс развития. Однако она может стать проблемной в том случае, когда мы перенимаем черты людей, причиняющих вред окружающим, или полагаемся на идентификацию со значимыми людьми, чтобы сформировать идентичность. Мои клиенты из области судебной психологии часто сообщают, что в их жизни были люди, которые стали для них моделью агрессии и гнева задолго до того, как они сами начали вести себя таким образом. Многие мои клиенты замечают, что они идентифицировали себя с агрессором (часто это родитель одного с ними пола) и подсознательно начинали повторять поведение, увиденное в детстве, даже если осознанно они осуждали агрессию, характеризовавшую их детство.

Другие распространенные защитные механизмы могут включать избегание эмоций или ситуаций, бессознательный перевод эмоционального дистресса в соматические симптомы (проявление эмоций через физические симптомы, например боль), задействование юмора и расщепление (негибкое черно‑белое мышление, при котором все делится на плохое и хорошее, не объединяясь в одно целое). У многих травмированных людей черное чувство юмора, и оно может быть адаптивным до определенной степени: смеяться над неприятными событиями, произошедшими с нами, нормально, если мы не прибегаем к этой стратегии слишком часто, просто чтобы избежать боли.

Защитные механизмы не являются проблемой, если они ситуационно зависимые и если мы имеем некоторое представление о том, как и почему они работают. В одном из главных двойных посланий психологического функционирования защитные механизмы обычно работают за пределами сознания, из‑за чего их становится сложно заметить.

Они могут стать проблемными, если они настолько вплетаются в наше психологическое функционирование, что становятся постоянной и естественной его частью. Со временем они становятся частью нашей личности и начинают мешать нам осознанно анализировать ситуации и делать выбор. Все мы знаем людей, которые сразу переходят к отрицанию каждый раз, когда происходит что‑то неприятное («Нет, все в порядке, мне просто нужно мыслить позитивно»), или отказываются замечать плохое поведение окружающих («Нет, все нормально, он(-а) обещал(-а) измениться»).

Было бы упущением обсуждать отношенческие травмы и защитные механизмы, не затронув роль стыда. Вообще, стыд связан с глубинным чувством «я плохой(-ая)» (не путать с виной – «я сделал(-а) что‑то плохое»). Отношенческие травмы тесно связаны со стыдом, развившимся посредством нескольких механизмов: четких сообщений, направленных обидчиком и системами, а также многих случаев отсутствия сонастроя с родителями/опекунами, которые заставляют ребенка почувствовать себя виноватым в том, что он такой, какой есть, имеет потребности и выражает их. Многие психологические защитные механизмы срабатывают, чтобы защитить человека от стыда.

Часто травмы сами по себе являются поводом для стыда, поскольку жертва понимает, что травматические события ненормальны, но четко не осознает почему. Чувство стыда может стать частью психики человека и превратить его мир в череду крайне болезненных отказов. Управление стыдом требует четкого понимания отношенческой основы стыда и крепкой связи с несколькими людьми, которые не стыдят вас, принимают вашу ситуацию и настроены с вами на одну волну. Хотя осознанный внутренний диалог и когнитивная работа могут быть полезны, лекарство от стыда – это в большинстве случаев постоянное неявное принятие со стороны близких людей, до тех пор, пока человек не начинает сам себя принимать.

Реакция на травму: бей или беги, замри, заботься и дружи

В случаях травмы или воспринимаемой опасности наиболее распространенные нейробиологические реакции включают борьбу (буквальную или метафорическую), бегство или замирание (механизм защиты от боли). У всех нас есть биологическая склонность реагировать определенным образом, но на нашу реакцию также влияет степень воспринимаемой опасности и наше восприятие риска. Эти механизмы лежат за пределами сознания и срабатывают за долю секунды – вспомните, как вы когда‑то подпрыгнули от неожиданности. Скорее всего, вы отреагировали бы так, даже если бы увидели, что именно вас удивило. У вас не было времени на то, чтобы осознанно обработать информацию.

Реакции на отношенческую травму используют те же нейробиологические пути, и люди могут драться, убегать или замирать на месте, в зависимости от их темперамента, характера травмы и типа вреда, который грозит причинить агрессор. Жертвы часто винят себя в том, как они отреагировали («Мне следовало дать отпор»), и такое отношение подкрепляется обществом («Почему она не сопротивлялась?»), несмотря на то, что механизм мгновенной реакции и его биологические основы хорошо изучены.

Иногда механизмы «борьба», «бегство» или «замирание» могут стать выученными и обоснованными личностными характеристиками, например, когда люди характерно реагируют на любую угрозу злостью и агрессией (борьба), избеганием любой воспринимаемой опасности (бегство) или отчуждением, диссоциацией или отсутствием сопротивления (замирание). В идеале, реагируя на непрямую опасность или угрозу, мы хотим сохранить способность тщательно оценивать ситуацию и выбирать наиболее адаптивную и уместную реакцию.

Посттравматические психологические трудности могут возникнуть, когда жертвы не могут выбирать реакцию или производить осознанную эмоциональную оценку угрозы. Диссоциация и реакция, основанная на замирании, особенно трудны в управлении, и они могут вызывать сильное чувство стыда, когда люди начинают задумываться, почему они просто не убежали или не дали отпор. Хотя настоящая тоническая неподвижность (рефлекторное отсутствие движения) – это относительно редкое явление, в основе большинства реакций, связанных с замиранием, лежит выученная диссоциация.

Диссоциативные реакции – это попытка отстраниться от тяжелого опыта, чтобы облегчить боль. По сути, это психологическое бегство, как правило, внутрь себя.

Некоторые жертвы могут быть запрограммированы на диссоциацию до такой степени, что определенные триггеры или дистресс могут незамедлительно ввести их в состояние отрезанности от мира и своих эмоций.

Чтобы управлять этими реакциями, нужно понять лежащие в их основе биологические императивы, осознать, почему мы реагируем именно так, и простить себя за то, как мы отреагировали на травматическое событие. Точно так же, если мы понимаем, что реакция на угрозу стала генерализированной, и мы реагируем борьбой, бегством или замиранием даже на незначительные угрозы, нам необходимо постепенно изменить эти реакции, например, практиковать заземление, чтобы замирать не так часто, или научиться справляться с незначительными угрозами, а не убегать от них.

Реакция «заботься и дружи» [8] совсем другая. Она не является типичной темой в литературе о базовых биологических реакциях на угрозу, однако о ней часто говорят в контексте женских травм или несчастий. Эта реакция подразумевает заботу о других людях и стремление стать частью группы, которая в основном направлены на получение поддержки. Проще говоря, три женщины могут дать отпор мужчине, в то время как одна – вряд ли. Реакция «заботься и дружи» – ее иногда называют заискиванием (стремление угождать людям), – как минимум частично является следствием социализации, которую получают дружелюбные и приятные женщины. Она также может происходить от реакции замирания, поскольку умиротворить агрессора иногда проще и полезнее, чем рисковать и вступать в схватку с тем, кто явно сильнее.

Жертвы сексуального насилия, с которыми я работаю, часто рассказывают мне о том или ином варианте этой реакции. Например, они говорят: «Я сказала ему, что он мой друг», «Я отказала, но вежливо» или «Он попросил войти, и я его впустила». Травмированные люди испытывают сильное чувство вины и стыда за свою реакцию, считая, что она способствовала получению травмы. Разумеется, эта идея активно эксплуатируется некоторыми невежественными СМИ («Зачем она с ним дружила?») и адвокатами во время перекрестного допроса. Эту реакцию сложно проработать на психотерапии из‑за сильного чувства вины, и бывает полезно проанализировать, что сделал бы замотивированный агрессор, если бы она все же сказала «нет» (мой опыт работы в судебной психологии здесь пригождается), и объяснить силу социального влияния, оказываемого на человека, усвоившего, что главные качества – это вежливость, доброта и безотказность.

Установление личных границ, умение отказывать и готовность стоять на своем (в некоторых случаях даже проявлять грубость) – это некоторые из ключевых навыков, над развитием которых мы работаем с женщинами‑жертвами, и тому есть веская причина. Разумеется, это относится и к мужчинам, хотя я заметила, что большинство мужчин не приучали всегда быть вежливыми и добрыми.

Искажения: как травма формирует глубинные убеждения о мире и самом себе

Большинство людей, которые пережили травму и пришли на психотерапию, испытывают проблемы с отношением к себе, другим людям и миру в целом. Это важная концепция, которую следует держать в голове во время чтения этой книги: говоря о проблемах, связанных с собственным «я», я в основном имею в виду идентичность, идеи, убеждения и ожидания, связанные с самим собой, а также использование эмоций для существования в мире.

У всех нас есть разные убеждения о мире и ожидания от него, даже если мы их не высказываем. Эти убеждения и ожидания обычно лежат в основе нашей идентичности, и они могут быть как простыми («Утром я проснусь в безопасном теплом доме и спокойно позавтракаю перед уходом на работу»), так и гораздо более сложными («Если я не справляюсь с задачей безупречно в первый раз, я считаю себя неудачником»).

У нас есть убеждения о себе, других людях, своих способностях, будущем, а также о своих потребностях и желаниях. Все эти убеждения влияют на то, как мы себя чувствуем и что делаем.

Мы формируем эти убеждения по‑разному. Большинство из них уходят корнями во взаимодействие с родителями, учителями, сверстниками и родственниками, а также являются следствием моделирования (обучение на примере того, как что‑то делает другой человек). У многих моих клиентов из области судебной медицины большие трудности с выполнением базовых задач, например с тем, чтобы закрепиться на рабочем месте или приходить на встречи вовремя. Это связано не с «ленью», а с тем, что они выросли в травмированных и хаотичных семьях, где они не видели моделей поведения, связанных с базовыми вещами, например подъемом на работу в одно и то же время каждый день или назначением встреч. По этой причине они не умеют выполнять эти задачи. У нас есть множество повседневных привычек, включая то, как мы думаем и чувствуем, и травма может их искажать.

У людей, которые выросли в безопасном доме с последовательными и надежными родителями, убеждения и ожидания обычно такие: «Жизнь во многом предсказуема. Я буду согрет, накормлен и одет. Почти каждый день происходят одинаковые вещи в одно и то же время. Обо мне позаботятся, когда мне это будет нужно, и я могу попросить о заботе и поддержке. Я доверяю родителям и учителям. Люди хорошо ко мне относятся и вдохновляют меня добиваться успеха. У меня будет хорошая жизнь со стабильной работой. Я могу пробовать новое и веселиться. Иногда у меня что‑то не будет получаться, но это нормально. Время от времени мне будут отказывать, но такова жизнь. Мне нравятся люди, а я нравлюсь им».

Проанализируйте убеждения, которые были у Мэдисон в начале терапии:

«Я никогда не знаю, что произойдет дальше, и мне нужно постоянно быть готовой к тому, что все изменится. Ничто не будет прежним. Люди будут причинять мне боль. Доброта опасна, потому что люди проявляют ее, чтобы потом использовать меня. Мужчины особенно опасны, и я должна причинять им боль, чтобы защититься. Моя единственная ценность для мужчин – это способность заняться с ними сексом. Я сплю с мужчинами, которые меня хотят, потому что меня в любом случае принудят к сексу и, если я не буду сопротивляться, мне хотя бы не причинят вреда. Мои близкие, похоже, меня ненавидят, следовательно, я неправильная или плохая. Чувствовать себя в безопасности и расслабляться небезопасно. Мне нужно следить за собой и защищаться. Нападать до того, как нападут на меня. Моя жизнь будет ужасной, и я, возможно, не доживу до тридцати. Если ничто не имеет значения, почему бы мне не повеселиться?»

Многие из этих убеждений были защитной реакцией и требовались, чтобы помочь ей справиться с осознанием причиненного ей вреда и защитить ее от дальнейшей боли.

Чтобы выразить некоторые из этих убеждений и управлять ими, Мэдисон развила в себе гипербдительность и тревожность, связанные с окружающим миром. Она была убеждена, что мир – опасное место, и взрастила в себе отношение «убей или будешь убит». Она употребляла наркотики, чтобы притупить чувства, и из‑за отсутствия хорошей модели поведения, усвоенной от родителей, она считала, что не сможет управлять эмоциями без наркотиков. Она ненавидела ощущение расслабления и не переносила успокаивающие занятия, например йогу или медитацию. Вместо работы над осознанностью, направленной на заземление, я стала бросать ей мяч. Это был хороший физический способ успокоить ее в достаточной степени, чтобы мы могли поговорить. Мэдисон была склонна избирательно проводить время с теми, кто в итоге причинял ей боль или предавал ее, из‑за твердо укоренившегося убеждения, что она не заслуживает большего. Она жила с ощущением безнадежности и часто не могла отличить безопасного человека от опасного. Из‑за ее образа жизни у Мэдисон даже не было шанса встретить безопасных и просоциальных людей. Со временем эти убеждения и решения, связанные со стилем жизни, привели к циклам ревиктимизации и ретравматизации, которые только укореняли ее первоначальные убеждения.

Анализируя влияние травмы на убеждения о мире, важно учитывать, с чего началась жизнь человека: с реалистичных и полезных убеждений или ранних травм, сделавших его систему убеждений деструктивной или негибкой.

Если говорить в общем, жестокое обращение в детстве (четкий возрастной предел назвать сложно, но я говорю о том, что произошло до 12–13 лет) в большинстве случаев ведет к искажению структур убеждений. В таких случаях работа по изменению убеждений связана с пониманием и разрывом этих структур. Если травматическое событие произошло позднее (травля на работе, насилие со стороны интимного партнера и т. д.) на фоне безопасного детства, то работа в основном связана с пониманием того, как травма вступила в конфликт с первоначальными структурами убеждений и изменила их. Цель психотерапии здесь заключается в реформации здоровых и реалистичных посттравматических убеждений.

В общем, нормальная система убеждений должна быть реалистичной (основанной на реальности, а не на тревожности или мнении о событии), гибкой (меняться со временем или в зависимости от ситуации), полезной (помогать нам взаимодействовать с миром и достигать желаемого), а также неабсолютной (никаких «все или ничего» и «должен»). У жертв часто формируются абсолютные убеждения («Мне всегда нужно держать людей на расстоянии вытянутой руки»), которые не зависят от ситуации и не являются реакцией на нее. Эти убеждения могут привести к различным видам проблемного поведения и эмоциональных трудностей и со временем стимулировать развитие нарушений психического здоровья.

Ниже я описала некоторые распространенные убеждения, основываясь на своем обучении схема‑терапии.

«Я недостаточно хорош(-а)»

Эта схема очень распространена, и она часто является результатом ситуаций, в которых человеку говорили, что он недостаточно хорош, или винили его и наказывали за недостаточно впечатляющие достижения. Такие ситуации характерны для семей, где процветает эмоциональное насилие, и они могут привести к возникновению глубинного чувства неудачи, тревог о недостаточных достижениях и крайне требовательных критических внутренних голосов.

Некоторые люди поддаются этим убеждениям, принимают их за истину и даже не пытаются чего‑то достичь. Кто‑то неустанно пробивается через них, пытаясь доказать обратное путем больших достижений.

Эта схема может включать постоянные тревоги о достижениях, стыд за самого себя, проблемы с принятием собственного тела, чрезмерную состязательность, постоянное сравнение себя с другими, неудовлетворенность своими достижениями, постоянное изменение целей, слишком высокие стандарты для себя и окружающих, самосаботаж в случаях, когда все идет хорошо, отказ заниматься чем‑то (вдруг это обернется неудачей), гнев при обращении с просьбами и недостаточные достижения.

«Люди причинят мне боль или бросят меня»

В основе этого убеждения лежит ожидание, что люди будут непредсказуемыми, жестокими и злыми. Человек также может думать, что окружающие его бросят. Это убеждение может проявляться по‑разному, например: в виде поведения, направленного на отталкивание других людей; преждевременного разрыва отношений (бросить до того, как бросят тебя); гипербдительности к любым признакам агрессии или отторжения; сложностей со сдерживанием обещаний; поиска недостатков в людях, «проверки» людей; трудностей с пребыванием в одиночестве. Парадоксально, но человек может смириться с мыслью о том, что другие люди неизбежно причинят ему вред, и перестать отстаивать свои границы или оценивать людей перед вступлением в отношения с ними. Эти схемы часто тесно связаны со стилем привязанности (об этом подробнее рассказывается в Главе 3).

«Никто не удовлетворит мои потребности/я всегда один(-на)»

В основе этого убеждения лежат трудности с распознаванием собственных физических или эмоциональных потребностей, а также неверие, что кто‑то сможет их удовлетворить. Люди с такими убеждениями часто говорят о глубоком одиночестве или ощущении дыры в душе, причем настолько большой, что ее не может заполнить никакое количество заботы. Это убеждение формируется, когда родители отсутствуют, сильно озабочены (например, когда один из них или другой ребенок болен и перетягивает на себя почти все внимание в доме) или проявляют холодность и сдержанность.

Люди с этой схемой боятся быть покинутыми, оказаться слишком навязчивыми, стать грузом или остаться в одиночестве. Управлять таким опытом трудно: люди часто отгораживаются от заботы, которую сами же ищут, или же настолько стремятся к поддержке и близости, что утомляют других и сталкиваются с пугающим их отторжением.

«Я должен(-на) быть идеальным(-ой)»

Перфекционизм характерен для некоторых людей с отношенческими травмами. Он часто возникает, если первоначальная травма была связана с требовательными родителями, которые прибегали к наказаниям (например они ожидали высоких отметок и примерного поведения), или другими людьми во взрослой жизни (например романтическими партнерами), которые прибегали к критике и вызывали чувство вины. Иногда перфекционизм развивается в качестве реакции на тревожность после травмы («Если я буду идеальным(-ой), а все вокруг меня – таким, как надо, то я смогу контролировать свой мир»). В случае некоторых жертв это проявляется в виде контроля за мельчайшими деталями своей жизни, в результате чего у человека развиваются укоренившиеся привычки. Если рутина и привычные структуры оказываются под угрозой, жертва испытывает сильную тревогу. Это тесно связано с убеждением, что человек недостаточно хорош, и иногда может проявляться как защитная реакция на глубинное чувство стыда и неполноценности.

Перфекционизм может проявляться по‑разному. Он может быть открытым, как, например, страх допустить ошибку или тревога при попытке попробовать что‑то новое. Скрытые признаки перфекционизма включают чрезмерное планирование перед новым занятием (я работала с клиентами, которые так долго планировали свои действия, что впадали в ступор из‑за обилия возможных вариантов); прокрастинацию, обусловленную страхом неудачи и тем, что человек просто не может выносить что‑то неидеальное; сосредоточенность на возможной неудаче, а не на приобретении нового опыта; чрезмерное внимание к тому, чтобы все выглядело определенным образом, или поиск «лучшего» решения проблемы (большинство наших решений и сделанных выборов, возможно, не так важны, как нам кажется); трудности с началом новых проектов.

«Я беспомощен(-на)/я не контролирую свою жизнь»

Иногда у травмированных людей развивается выученная беспомощность: они привыкают быть жертвой и начинают верить, что их жизнь и различные ситуации не поддаются их контролю. По этой причине они просто перестают пытаться что‑либо изменить. Отсутствие контроля над своей жизнью приводит ко многим психологическим проблемам и способствует возобновлению циклов ревиктимизации.

Некоторые отношенческие травмы связаны с крайне хаотичными ситуациями, например, когда родители выпивают, употребляют наркотики или постоянно переезжают, поэтому жертвы привыкают к хаосу и не чувствуют, что могут контролировать свою жизнь. Родители или партнеры могут быть чрезмерно контролирующими, и это приводит к тому, что человек приобретает лишь ограниченные жизненные навыки и убеждает себя в неспособности что‑то сделать самостоятельно. Независимо от причины, убеждения такого типа могут проявляться в виде недостаточных достижений, неспособности продолжать начатое и доводить дела до конца, а также полной зависимости от других людей. Со временем люди могут заметить усиление и генерализацию тревожности и ощущения беспомощности, из‑за чего то, что они делали раньше, теперь кажется невыполнимым.

«Я не так важен(-на), как другие люди»

Отношенческие травмы часто связаны с применением силы одним человеком к другому, будь то родитель, распространяющий свое влияние на ребенка, или партнер, контролирующий другого партнера. В сердце большинства отношенческих травм лежит вытеснение потребностей одного человека потребностями другого. Такие травмы нередко связаны с высказанными или подразумеваемыми требованиями проигнорировать собственные эмоциональные реакции и потребности (например, человеку могут запрещать плакать, обращаться за помощью или кому‑либо рассказывать о произошедшем). Человек может усвоить эту модель поведения и привыкнуть жертвовать собственными потребностями ради других людей. Это высокоадаптивная стратегия для тех, кто терпит насилие, чтобы оставаться как можно ближе к обидчику ради собственной безопасности («Если я буду предугадывать твои желания и делать тебя счастливым, ты не причинишь мне вреда»), и у таких людей могут возникнуть проблемы с расшифровкой собственных потребностей.

На практике такие убеждения часто приводят к тому, что жертвы не понимают, чего они хотят, и ставят потребности других людей выше своих, не желая «нагружать» окружающих своими нуждами и эмоциями и ставя себя на задний план в отношениях. Со временем это может привести к охлаждению отношений или сильному стрессу, вызванному стремлением жертвы удовлетворить потребности окружающих в ущерб своим собственным.

Я не знаю, кто я: проблемы с идентичностью после травмы

Травмы, ассоциируемые с негибкими, защитными и проблемными структурами убеждений, приводят к выраженным трудностям с восприятием мира и отношением к нему. Под «отношением к миру» я подразумеваю идентичности и привычки, которые формируются у человека, а также выражение своих ценностей через поведение. «Формирование идентичности» – это загадочный термин, который часто используется в психологии, и вы, возможно, слышали, как его употребляют по отношению к травмам⁹. Специалисты часто говорят, что у травмированных людей «сломанное» или «разбитое вдребезги» ощущение собственного «я» или проблемы со связностью идентичности.

Говоря об идентичности, мы подразумеваем восприятие человеком самого себя, черты его характера, ценности, предпочтения, стремления, цели и мечты, а также связность всех этих аспектов. Процесс формирования четкой идентичности часто выходит за рамки подросткового возраста и продолжается даже после 20 лет. Идентичность – это уникальное сочетание черт характера, убеждений, защитных механизмов, проблем, сильных сторон и отождествлений, которые делают человека самим собой. Она формируется в ходе сложного итерационного процесса воспитания и влияния окружающей среды, когда человек формирует свой темперамент посредством взаимодействия с миром.

Как правило, к концу подросткового возраста мы ожидаем, что у человека будет частично сформированная личность (стабильные характеристики, например степень экстраверсии, открытость к новому опыту, уровень осознанности, эмоциональность, дружелюбие и т. д.), относительно стабильная гендерная и сексуальная идентичность, а также базовое представление о своих интересах, ценностях и целях. В 20 с небольшим лет человек должен исследовать мир, укоренить свои интересы и цели, усмирить некоторые черты характера (например, мы становимся менее импульсивными после 25 лет, когда формирование префронтальной коры завершается), лучше понять свои ценности, а также получить более полное представление о том, какие партнеры и друзья ему подходят.

Однако у людей, получивших травмы в детстве, иногда возникают специфические и пугающие трудности в развитии и понимании своей идентичности.

Насилие внутри семьи или в раннем возрасте может истощить ресурсы по управлению стрессом и отвести внимание от психологических процессов исследования, роста, приключений и игр к простому выживанию.

Иногда дети вынуждены играть в семье роли, которые полностью формируют их идентичность. В качестве примера можно привести ребенка, который столкнулся с парентификацией (его вынуждают взять на себя эмоциональные или физические задачи, которые обычно выполняет родитель) и у которого развилась идентичность, основанная на самопожертвовании. Часто дети, пережившие травму, оказываются в изоляции от сверстников намеренно (например, обидчику выгодно держать их в изоляции, чтобы никто не узнал о насилии) или случайно (у родителей хаотичная жизнь, и они много переезжают, в связи с чем у ребенка нет возможности завести друзей), поэтому они не могут учиться у сверстников или формировать идентичность в соответствии со специфическими связями внутри группы. У меня были клиенты, которые никогда не смотрели телевизор из‑за запретов контролирующих родителей. По этой причине они не имели представления о телешоу, которые смотрели их сверстники, не могли участвовать в обсуждениях и не формировали идентичность в соответствии с культурными нормами. Хотя это может показаться относительно незначительным, такие мелочи накапливаются и в итоге приводят к ощущению ужасающей изоляции, характерному для многих травмированных людей. Похожие процессы происходят, когда человек подвергается принудительному контролю в отношениях и оказывается в изоляции от друзей и семьи.

Некоторые виды абьюза подразумевают жесткие ограничения, связанные с тем, что человек может делать, видеть или чувствовать. Это подрывает его способность исследовать мир и развивать идентичность (например жертвы насилия со стороны интимного партнера и жертвы принудительного контроля не могут проводить время с друзьями или работать). Часто жертвы насилия сосредоточены лишь на выживании (избегании боли, управлении дистрессом в достаточной степени, чтобы продолжить функционировать, и усмирении обидчика), поэтому у них нет эмоциональных или интеллектуальных ресурсов, необходимых для исследования вопросов более высокого порядка, например «Кто я?» и «Что мне нравится?» Это особенно актуально, когда насилие происходило в ключевые периоды формирования идентичности, например в детстве и подростковом возрасте.

Некоторые мои травмированные клиенты говорят, что у них отсутствует ощущение какой‑либо идентичности: они не могут назвать свой любимый цвет или еду, которая им особенно нравится. Кто‑то быстро переключается между идентичностями, например говорит, что у него та же любимая еда, что и у партнера. Иногда они впадают в панику, если их идентичность отличается от идентичности/желаний близких людей, потому что в детстве для них было опасно выражать другое мнение. В некоторых случаях изменение идентичности нормально – люди влияют на нас, и мы хотим заниматься чем‑то новым – однако мы также хотим иметь четкое представление о том, кто мы, за что мы выступаем, что мы любим и ценим и что нам не нравится. У некоторых травмированных людей оно отсутствует, и они несут в мир недоразвитое чувство собственного «я».

Из‑за нарушения нормального формирования идентичности жертвы могут столкнуться с множеством трудностей, связанных со взаимодействием с окружающим миром, например с формированием межличностных связей, поддержанием дружеских и романтических отношений, поиском работы и закреплением на рабочем месте, функционированием в меняющихся условиях, принятием решений, достижением целей, планированием и организацией (хаос в жизни человека – это первый клинический признак, на который я обращаю внимание при анализе отношенческих травм), восприятием собственного тела, сексуальной жизнью и установлением границ. Многие жертвы постоянно сталкиваются с тем, что окружающие ими пользуются, и это отчасти связано с либо с поведением, которое они стали считать нормальным и научились принимать, либо со страхом сказать «нет».