Сергей Терентьевич Семенов

Немилая жена

I

Я у отца с матерью был один сын; жил в Питере на заработках, на хорошем месте. Два года уж исполнилось как я дома не был, и сильно хотелось мне домой побывать; чуть ли не каждый день собирался у хозяина отпроситься, да все смелости не хватало. Вдруг раз, средь поста, получаю я письмо из деревни от матушки: пишет она, что отец приказал долго жить, и наказывает, чтобы я немедля домой приезжал, "а то, – пишет,– мне одной тут делать нечего" .

Потужил я об отце, да растуживаться–то некогда было.

Стал я домой собираться, взял расчет у хозяина, купил в подарок матушке ситцу на сарафан да еще кой–чего, сел на чугунку и поехал.

Приехал домой, вошел в избу; встретила меня матушка, бросилась она ко мне на шею и заплакала. Плачет матушка, а сама приговаривает:

– Сынок ты мой милый, соколик ты мой ясный! Остались мы с тобою горькие сироты, не стало нашего кормильца–поильца, не стало нашего заступника от обидчиков ...

Стал я утешать матушку:

Ну, что ж делать,– говорю,– видно, его час пришел, а нам пора своим умом пожить. Все от бога ведь.

– Так–то так, – говорит матушка, – да каково нам будет прожить без него! Ты еще человек, молодой и неопытный, а я – баба ... Что мы сделаем? Как хозяйство поведем?

– Ну, как–нибудь поведем помаленьку,– говорю я.ґ Чего недомыслим сами, людей попросим указать,– люди добрые укажут.

Поговорили мы так; успокоилась немного матушка.

Стал я потом свои вещи разбирать, что из Питера привез: вынул из сумки одежду свою городскую, потом достал подарок для матушки и отдал ей. Еще отдал ей денег тридцать рублей. Просветлела из лица матушка. Посмотрела на мою одежду, на подарок и говорит:

– Вижу я, что ты сынок старательный. Старайся всегда так, тогда и хозяйство отцовское не упустишь.

А я и говорю:

– Зачем упускать, нужно прибавлять стараться.

– Ну, хоть такое–то, как сейчас, велось, – говорит матушка,– и то слава тебе господи! Довольно было бы.

Пошел я на другой день хозяйство осматривать: правда, хорошее хозяйство у отца 6ыло, – за что ни возьмись, все было заведено и все в исправности.

II

Весна только начиналась. Снег таял, по улице текла вода. Дел никаких не было, и стал я вокруг стройки похаживать да присматриваться – где что лежит, в случае если что понадобится, чтоб, не искать.

Разыскал я соху, борону, колеса, приметил, где шкворень, где подъем и другое, что весной понадобится.

И так прошло время до пасхи. На пасхе пришел к нам мой крестный, увидал меня и говорит:

– Ишь ты, какой мой крестник–то выровнялся молодец. Пора женить его небось. Как, думаешь, кума?

– Вестимо, чего ж еще,– говорит матушка.– Вот лето подходит, работать некому, нанимать нужно.

– Зачем нанимать, даровую приводить нужно. Все равно жениться не миновать, так лучше теперь, кстати. Так, что ли, крестник? – спрашивает меня крестный и по плечу меня ударил.

– Не знаю,– промолвил я нехотя.

– Как не знаешь? Кто же знать–то будет? Нет, брат, теперь тебе самому о себе знать нужно; ты сам хозяин.

Растерялся я и не знал, что сказать. Матушка взглянула на меня и заговорила:

– Что ж, крестный правду говорит, сынок. Надо подумать о женитьбе. Вот погляди девок. Примечай хорошенько. Какая понравится, ту и посватать можно.

А я стою и молчу.

А то сам посуди,– продолжала матушка,– мне от дому отойти нельзя будет, а тебе одному всего не переделать. Хоть бы ты и настоящий был работник, и то тебе бы на тягле не управиться. А как ты еще крестьянские дела плохо знаешь, то и замаешься совсем. Больше ничего не выйдет.

– Верно, что и говорить, – Подтвердил крестный.

Подумал–подумал я и сказал:

– Неохота мне еще жениться–то сейчас. Главное дело, работать я еще не совсем горазд, пожалуй, люди смеяться будут. "Эва, скажут, какой детина женится, а работать не умеет". Потом, еще какая жена попадет: пожалуй, такая будет, что и сама на смех поднимет.

– Ну, на то, что смеяться будут, глядеть нечего,– сказал крестный,– посмеются–посмеются да и перестанут. А нужно то рассчитывать, что выгодней. Хоть и подороже осеннего теперь свадьба–то станет, зато на лето нанимать никого не нужно. А это чем пахнет–то? Тремя красными – вот что.

– Да, сынок, ты об этом подумай, ты теперь сам хозяин,– сказала матушка.

Задумался я, опустил голову и размышляю: "Что я теперь женюсь? Ни погулял, ни что ... Закабалю себя сразу на целый век, обмужичусь, а чего ради? Нет, не надо сейчас жениться, нужно подождать.

И уперся я.

– Нет,– говорю,– погожу до осени. Лучше ежели что,ґ наймем.

Видит матушка, что не охочусь я жениться, не стала напирать шибко.

– Ну, как хочешь,– говорит,– до осени, так до осени.

III

И остался я холостым пока. Пахоту и сев надеялся я один управить, а на покос нанять думали.

Прошла пасха. Началась пахота. Принялся я за мужицкую работу. Не по шерсти пришлась сначала мне эта работа после питерского–то житья; тошно мне бывало частенько. Только то меня с ней мирило, что я сам хозяином был. Пойдет староста на сходку вестить, заходит ко мне и кричит: "Эй, Павел Степанов, на сходку!" Или нужно мирской приговор подписать,– опять и меня, наравне со стариками, заставляют. Или придется кому попросить что у нас,– опять ко мне обращаются. Ну, и любо мне было то, что я такой молодой и такой почет имею.

Трудно было работать мне в будни, зато хорошо в праздники. Недалеко от нашей деревни был барский дом; жил в нем только один барин. Около дома лужайка была,ґ так, с десятину вокруг. И собирал управляющий на эту лужайку из ближних деревень молодежь хороводы водить, барина веселить. Собиралась туда молодежь деревень с шести, девок пропасть, а ребят мало, да ребята–то все неказистые. Ловчей меня да справней и по одеже никого не было. За справу–то мою да красоту уважали меня девки больше всех и гонялись за мной шибко. Разведут, бывало, хоровод, и выйду я в середину, затяну песню и окину весь круг глазами. Вижу – каждой девке хочется со мной в хоровод, а взять только одну можно. Какую взять? Та хороша, эта хороша ... И беру я, бывало, самую дурную, чтоб хороших не раздразнить. Наводимся мы вдоволь хороводов, пляску затеем или еще какую игру. И так все лето прошло.

Вдоволь погулял я. Много народу узнал, много девок переглядел, а ни одной мне по душе не пришлось.

Пришла осень, стала меня матушка спрашивать:

– Ну что, сынок, выбрал себе, что ли, девку по мыслям? Говори – какую, да и сватать время.

А я говорю:

– Нет, матушка, ни одна что–то не приглянулась. Нужно где–нибудь на стороне посмотреть.

– Ну что ж,– говорит матушка,– поездим, посмотрим, нам бояться нечего: наш дом такой, что в околотке поискать.

И начали мы слухи собирать и расспрашивать, где есть девки хорошие. Стали к нам люди ходить и невестами навязываться: там, говорят, хороша, а там еще лучше. И разбили нас так, что не знали, в какую сторону удариться.

IV

Один раз, уже после рождества богородицы, сидим мы вечером с матушкой да сговариваемся, куда бы нам лучше ехать невесту глядеть.

Вдруг входит к нам баба одна, матушкина подруга, Анна Сверчкова. Поздоровалась и говорит:

– Что же не едете невесту–то сватать? Аль не думаете свадьбу играть?

– Как не думаем,– говорит матушка,– думаем, только не знаем, куда лучше удариться–то невесту смотреть.

– Вот еще – куда! Словно на белом свете невест нет,ґ говорит Анна.– Да куда ветром потянет, туда и поезжайте. Посмотрели в одном месте,– в другое поезжайте: за это по уху не ударят.

– Так–то так ... – говорит матушка.

– Ну так что ж думать–то? Поедемте, коли хотите, завтра. Я вам одну невесту покажу,– не понравится ли.

– Где это?

– В Коптилове, где моя золовка отдана. Давно у меня на нее зуб играет, хочется в свою деревню затащить. За деверя хотелось нам ее взять, да не привел бог, – в солдаты отдали. Теперь попытаем счастья, к вам не возьмем ли.

– Чем же она тебе понравилась–то очень? – спрашивает матушка.

– А тем, что родни хорошей и сама–то недурна, нравом тихая да одна дочка у отца с матерью; а отец–то старательный, непьющий, живут хорошо; дeвку–тo справляют изо всей деревни лучше: сколько платьев у ней нашито, платков шелковых, одежды разной,– без горя на пять лет хватит не справлямши ... А работать–то, говорят, любого молодца за пояс заткнет. Земли–то три души у них, да еще на стороне принанимают, и все это сами обрабатывают,– и покос и жниво, все одни.

– Что ж,– говорит матушка,– посмотреть не беда; пожалуй, поедем.

– Поедем, поедем, посмотрим,– сказала Анна.– Там что будет, а хоть людей–то поглядим, пусть хоть ветромґ то обдует.

– Ну, ну,– согласилась матушка,– ладно.

Поговорили еще кой о чем, ушла Анна домой, и остались мы опять с матушкой вдвоем.

– Ну что, Павел? – сказала матушка – Я думаю съездить – не беда. Как, по–твоему?

– Ну что ж,– говорю я,– попытаться можно. Авось головы не снимут.

– Если не врет Анна–то, невеста–то хороша должна быть.

– А вот там увидим,– сказал я.

V

Собрались мы на другой день, запрягли лошадей и поехали невесту смотреть.

До Коптилова от нас верст двенадцать будет. Поехали мы после обеда, а приехали уже в сумерки. Остановились мы у Анниной золовки.

Сказали мы, зачем к ним приехали, и попросила Анна золовку сходить туда, где невеста была, и о нас сказать.

Пошла золовка. Вернулась назад и говорит: – Ну ступайте. Велели приходить. Оправили мы на себе одежду и пошли.

Как ни боек я был, а оробел, как стали к невестину двору подходить. Вошли мы в избу, помолились богу, стали здороваться.

– Здорово живете, хозяин с хозяюшкой! Как вас бог милует? – проговорили Анна с матушкой в один голос.

Поднялся с передней лавки хозяин избы и сказал:

– Добро жаловать, люди добрые, добро жаловать! Садитесь ...

Уселись мы на долгой лавке; стал я по сторонам оглядываться: вижу – изба чистая, просторная, стол белой скатертью накрыт, а над столом лампа с зонтом висит; У стола сидит хозяин с рыжей бородой, не старый еще, одет в ситцевую рубашку, а у чулана, прислонившись, хозяйка стоит, тоже в ситцевой рубашке и кубовом сарафане.

Посидели несколько времени молча. Потом заговорили.

Начала Анна:

– Вот что, милый человек, Егор Митрич. Приехали мы к тебе не языком болтать, а об деле толковать. Наслышали мы, что у тебя есть дочка–невеста, а у нас есть паренекґ женишок,– так вот и приехали мы посмотреть вашу невесту. Если можно, покажите, а если нельзя – откажите.

– Отчего нельзя,– сказал Егор Митрич,– все можно. Поди–ка, жена, позови дочку–то.

Вышла хозяйка из избы вон, а через минуту вернулась опять, за нею невеста. Вошла невеста в избу, поклонилась всем нам и села на лавку неподалеку от отца. Уставились мы на нее во все глаза. Вишу я – одета невеста в кумачное платье с казакином; напереди подвязан люстриновый фартук, а на голове – синий полушалок кашемировый.

Хорошей мне показалась невеста, сразу понравилась.

Посмотрели–посмотрели,– нагнулась ко мне матушка и шепчет:

– Пойдем, выйдем в сени.

Вышли мы в сени, и спрашивает матушка:

– Ну что, как?

– Кто ее знает? – говорю. – Кажись, ничего.

– Нравится тебе девка–то?

– Нравится.

– Смотри, хорошенько гляди, чтобы после не каяться.

– После нечего каяться,– говорю,– тогда уж поздно будет.

– Вот то–то и есть–то!

Помолчали немного, подумали. И говорю я:

– Что ж думать–то? Давай девку сватать. Чего же еще искать–то,– не барыню же?

– Как хочешь,– говорит матушка.– Если нравится, так давай эту: тебе с ней жить, а не мне.

И пошли мы в избу.

Только мы вошли,– повели невесту отец с матерью выспрашивать. Выспросили, вернулись опять в избу, уселись по местам.

И говорит матушка:

– Ну как, Егор Митрич, поправился ли вам и дочке вашей жених? Можно ли об деле начинать говорить?

– Ваш жених всем нам понравился,– сказал Егор Митрич. – Не знаю, как вам наша дочка.

– Понравилась, очень понравилась,– сказала матушка.

– А коли так,– сказал Егор,– тогда другая речь пойдет. Ну–ка, баба, самоварчик ...

3анялась хозяйка самоварчиком, а хозяин с невестой стали на стол ставить вино и закуски разные. Потом раздели нас и посадили всех за стол.

Началось угощение; стала Анна с матушкой про наше житье–бытье рассказывать и стали звать Егора Дмитриевича к нам приезжать – дом глядеть.

Согласился Егор, обещался на другой день приехать.

VI

На другой день, после обеда, приехали к нам дом глядеть. Осмотрели все, понравилось им наше хозяйство, и стал Егор с матушкой дело кончать. Уговорились насчет приданного, и когда рукобитью быть и когда – свадьбе; и стали мы моего нареченного тестя с тещей чаем угощать.

Угостились как следует, распрощались с нами и поехали домой.

Рукобитью быть уговорились в первое воскресенье. Наступило воскресенье; пришел к нам в этот день крестный мой да приехал из другой деревни материн брат двоюродный; стали они лошадей лентами убирать да к телеге пристяжь прилаживать. Приладили все, как следует, запрягли в телегу пару лошадей, сели мы – и поехали. Приехали мы в Коптилово, встретили нас как нужно и за стол усадили. Ударили по рукам; невеста с матерью в чулане плач подняли, а крестный стал вино разливать да всем гостям подносить.

Как ударили по рукам–то да завыла невеста–то – грустно мне как–то стало. Сижу это я да думаю, как я гулял прошлое лето, как, веселился, и говорю сам себе:

"Прощай, холостая жизнь, расстаюсь я с тобой навсегда,– отгулял я на вольной волюшке, напотешил сердце молодецкое ... "

И заныло мое сердце,– кажись, рад я заплакать был, только стыдно ...

И насупился я, гляжу по сторонам; вижу – сидят за столом все с веселыми лицами, говорят, посмеиваются,ґ и досадно мне на них стало. "Ишь, – думаю, – весело им тут, а мне–то каково! Может быть, с этого дня я себе и радости не увижу, а они веселятся ... "

Вышла из чулана невеста и подошла к столу; налили нам с ней по рюмке водки, выпили мы, подсластили, и села невеста со мной рядом.

Взглянул я на нее раз, взглянул другой – И показалась мне моя невеста много хуже, чем в первый раз: старообразная такая, темнокожая, грудь тощая. "Вот так краля! " ґ подумал я. Однако через минуту успокоил я себя. "Это оттого,– говорю я себе,– она мне такая кажется, что выла сейчас она, да и платок–то этот не к лицу ей, – вот она старше и показывается.

И мало–помалу разогнал я грусть, заговорил с невестой, стал смеяться с ней, а к концу беседы и совсем развеселился,– все позабыл. Когда поехали домой, невеста пошла провожать меня. На прощанье стали целоваться мы, и она меня так поцеловала, что у меня кровь закипела. "Должно, полюбился я ей", – подумал я.

VII

Дня через три после рукобитья поехал с гостинцами я к невесте, а в другое воскресенье наша свадьба была назначена.

В хлопотах–то да в суетах и не заметил я, как день свадьбы подошел. Нарядился я утром в этот день и сижу в уголке – ожидаю, когда поезд справится, гляжу я на родных, что вокруг меня суетятся, и вдруг опять такая–то тоска меня взяла, грустно мне, тошно стало, не глядел бы на белый свет.

Насилу–то, насилу я дождался, когда за невестой ехать справились.

Поехали за невестой. Угостили там поезжан наших, потом посадили невесту со мной рядом в телегу и повезли нас венчать. Подкатили к церкви, стали нас с телеги ссаживать и в церковь повели.

Ввели пас в церковь, раскрыли невесту и поставили со мной рядом на холстинку. Взглянул я на невесту сбоку,ґ и дрожь меня проняла, хуже, чем в рукобитье, показалась мне невеста; стояла она без платка, лицо сморщила, шея в рубцах, от золотухи, что ли ...

Пришел поп, начал венчать нас, стал читать он:

– Обручается раба божия Феодосия рабу божию Павлу. Слышу я слова эти и думаю: "Что я делаю? Кого я беру за себя, с кем свою жизнь связываю?" А тут еще слышу ґ народ разговаривает да мою Федосью хают, и помутилось у меня в голове,– не помню я, что дальше было со мной ...

Очнулся я только тогда, когда услыхал над своим ухом: "Поцелуйтесь> ... Ткнулся я своими губами в Федосьины губы, и повел нас дружка из церкви. И посадили нас на телегу, и поехали мы домой.

Приехали мы домой, повели нас обедать в горенку, стали к нам родные подходить, с законным браком поздравлять да любви да счастья желать. Благодарю я их за пожелания, а сам думаю: "Ну, уж едва ли это сбудется ... Потому, сразу мне жена не по сердцу пришлась.

3а обедом стали нам вино подносить; навалился я на вино и напился допьяна. На другой день тоже с утра пьян напился, на третий тоже, и так вся свадьба прошла как в тумане. Не помню я, что я делал и что говорил.

Отошла свадьба, перегостились мы с новой родней и стали за дела приниматься. Скинула моя Федосья праздничный наряд, надела будничную справу и стала еще хуже. Стали до меня слухи доходить, что по деревне мою жену не хвалят, дивятся, говорят мне: на что я польстился, что такую взял, словно, говорят, ему лучше невест не было.

Услыхал я это, и заскребло у меня на сердце, и возненавидел я жену.

VIII

Стал я с женой обходиться не так, как нужно; нападать я на нее не нападал, и насмехаться мне над ней духу не хватало, а просто холоден я был к ней: ни ласки показать не хотел я, ни пошутить, ни посмеяться, а говорил я с ней только о деле, а больше ни о чем.

Зато на улице я был совсем другой. Выйду, бывало, в праздник и прямо к хороводу. Войду в круг и затяну песню, песню за песней весь вечер прокричу, бывало; а то пляску заведу, на гармонике заиграю, народу соберу – индо улица ломится. Всех развеселю, только мне не легче от этого. Разгуляюсь – словно ничего, весело, а вспомню, отчего я так веселюся–то – опять сердце защемит.

Так прошла вся осень. В филипповки не стал я на улицу ходить, – стало мне еще тоскливее. Стал я молчаливый такой да угрюмый: говорить ни с кем не хочется, хочется уйти куда–нибудь подальше. Порой и уходил я,– уйду в сарай или к овину, забьюсь в уголышек да так и просижу часа два, а то и больше.

И все это время я вздыхаю и на судьбу жалуюсь. "Господи,– думаю, – за что ты меня наказал, что с такой женой па целый век связал? Чем я так согрешил пред тобою? И час от часу, день ото дня все противнее и противнее моя Федосья кажется, – стало мне на нее и глядеть тошно.

Мясоедом у нас несколько свадеб сыграли: двух девок отдали да одного парня женили. Парня женили из бедной семьи и некрасивого, а молодую взяли – так глядеть любо: высокая, грудастая, из лица кровь с молоком; первый раз на улицу вышла, так все диву дались – что поговористая, что песельница, куда моей Федосье до ней: как земле до неба, так и ей до этой молодухи. И взяла меня зависть к этому парню, что такую жену себе привел. Стал я подумывать, как бы мне ухитриться у него жену отбить.

"Отобью, – думаю я,– у него бабу, напотешусь с ней, а там все равно ... все равно, не радость меня с моей женой впереди ожидает".

И стал я похаживать в тот дом, где эта молодуха была. Посматриваю на нее, любуюсь, а в душе моей все больше и больше страсть разгорается. Стал я с ней шуточками перекидываться, а случится, где наедине встречу, заигрывать начну. Только не поддавалась она заигрыванию. Один раз так меня осадила, что я всякую охоту потерял. И перестал я с этих пор к ним в дом ходить ...

"И зачем,– думаю я,– я к бабе пристаю? Ну, хоть и подговорю я ее со мной связаться, так что ж из этого выйдет–то? Видаться тайно нужно, дрожать всякий раз, как бы не увидал кто. Грех один! Нет. Вот хорошо бы было, если бы у меня жена такая была,– вот тогда бы я счастлив был".

Только об этом и думал я. Дело ль делаю, без дела ль сижу,– все одно в голове.

IX

Видит Федосья, что все задумчив я, и тоже стала грустить; догадывалась баба, что она мне не по сердцу пришлась. Еще с самого начала примечала она это, все, должно быть, думала, что привыкну я к ней, поласковее буду. Но дальше – больше ... и все холоднее и холоднее стал с ней. Видит баба – дело не радует, затосковала.

Стала и она угрюмая и молчаливая, в избе сидит – слова не проронит, а на улицу пойдет – молча стоит. Другие бабы смеются, тараторят меж собой, а моя стоит как оплеванная. За это еще пуще невзлюбил я ее.

Один раз в праздник как–то сидел я у одного приятеля.

Просидел я часа два и пошел домой. Вхожу я в избу и вижу – матушки нет в избе, а сидит одна Федосья, грустная такая, на глазах слезы блестят. Видно, плакала она. Стал я спрашивать ее:

– Что это ты такая?

– Какая такая? – говорит она.

– Да грустная–то. Глаза заплаканы. О чем ты?

– Так, ни о чем,– говорит Федосья, а сама усмехнуться старается.

– Ну как так ни о чем, а я не вижу словно? О чем– нибудь да плакала?

Припала Федосья ко мне на грудь и говорит:

– Да вот гляжу я на тебя, вижу, что ты невеселый все ходишь, ну и грустно мне стало ...

Засмеялся я.

– Чего ж,– говорю,– тебе груститься–то, дура этакая? Что тебе до того, что я невеселый?

– Как что мне? Знаю я, отчего ты невеселый–то такой ...

– Отчего?

– А оттого, что не по душе я пришлась тебе,– вот отчего.

Нахмурился я, ничего не сказал.

Вздохнула Федосья, заплакала и заговорила:

– Милый ты мой, сошлись мы с тобой не на радость, не на счастье. Как только нам будет век прожить?

– Как–нибудь проживем,– сказал я,– что ж делать, нужно привыкать.

– Привыкать? А каково привыкать–то? Ох, уж лучше умереть бы!

Опять засмеялся я и говорю:

– Так что ж, кто тебя держит? Вон возьми вожжи да и ... А то в воду нырни; нынче прорубь большая... по крайней мере, меня–то развяжешь.

Взглянула на меня Федосья и ничего не сказала, только тяжело вздохнула. И стала она с этих пор еще грустнее и задумчивее; в разговорах разве только что спросишь, ну, ответит, а сама никогда ничего не заведет.

Стала она худеть: в один месяц лицо опало, словно после болезни какой. Гляжу я на нее, вижу, что она еще дурнее делается,– и противнее мне становится.