вот что называется прогрессом, вот что считается развитием: ставить одну ногу перед другой, шаг за шагом; вот что считается достижением, вот что видят продвижением…; но нет: это не прогресс, это не достижение, это диаметральная противоположность: я есть человек на беговой дорожке, и все мои шаги не ведут меня никуда: я ничего не могу сдвинуть; прохожу мимо Беннетт-стрит, затем мимо Семинол-стрит, затем мимо Сансет, пока стекло витрин уступает прогнившим домам, уступающим зеленому простору Мидор-парка; но ничего не меняется, ничего не уходит: я никуда не направляюсь; я лишь симулирую расстояния, подделываю движение: действие лишь укрепляет стазис, старания — утверждают бессилие…
1 Ұнайды
Но довольно: это уже третий ик Ребекки; письмо — а там осталось не так уж много, — может подождать; положив его на кресло, я встала, нашла в колыбели соску и вложила в рот Ребекки, которая уже проснулась: ее ручки и ножки уже охватила непоседливая настойчивость бодрствования; для меня этот переход оставался удовольствием — видеть, как она сменяет передачи, от возвышенной безмятежности к хлопотливому возбуждению; но соску она почему-то не взяла, сплюнув ее в пене слюны; я попыталась еще раз, и снова соска скатилась по ее щеке; ну хорошо, подумала я: мы это просто переждем; я прижалась, и широко улыбнулась, и поцеловала ее в щечку; затем отстранилась и стала одним пальцем гладить ее грудь; сколь мелкие тревоги, думала я, и все же сколь тотальные, сколь автоматические наши реакции; мы созданы большими и сильными, чтобы служить малости; я продолжала поглаживать и улыбаться, потом начала мычать про себя песенку — что-то нестройное, на пониженных тонах, что просто проходило через меня и украшало воздух; это ей поможет, чувствовала я; и в самом деле уже скоро Ребекка затихла и снова погрузилась в дремоту; затем опять икнула; я взяла ее на руки:
1 Ұнайды
…А теперь новости…
…Хотя это уже другие новости…
…Новости местного масштаба…
…Другими словами, новости, которые нельзя продать…
…и потому кто-то может не считать их новостями…
…но мы сумели сохранить к ним некую симпатию…
…несмотря на их видимую бесполезность…
…И звучат они так:…
1 Ұнайды
…Убежище?, переспросил я…
…Именно, ответил он…
…Это единственное строение, что оберегает меня…
…Единственное строение, что не подпускает монотеистов!, сказал он, все еще не опуская глаз…
…Кого?, спросил я.
…Твоих соотечественников, сказал он, теперь с легким оскаленным шипением…
…А, сказал я…
…Врагов имманентности!, воскликнул он…
— И с тех пор поддерживается заинтересованными сторонами, которые, очевидно, исходят из того, что эти люди — практически большинство граждан — либо безразличны к решениям об их коллективной жизни, либо неспособны в них участвовать; очевидно, логика такая; но это, как я мгновенно выяснила в своих обходах, неправда: захлопывать у меня перед носом дверь, или уходить, или все это остальное — сосредоточивать такую грубость, что совсем непросто, — это выражение настоящей политической страсти, добровольного решения не вовлекаться в процесс; но мы такую страсть не признаем и приучены не брать в расчет;
— Бросьте, между демократами и республиканцами нет и намека на различия; хоть их яростное противостояние убеждает, что две партии символизируют абсолютные полюса всех возможных вариантов, абсолютно очевидно, что настоящего выбора тут нет, раз на самом деле они предлагают только легкие вариации на одну и ту же политическую тему; но мне интересно, что одно из немногого, в чем республиканцы и демократы между собой согласны, это то, что неголосующих не надо принимать в расчет — что если люди решили не участвовать в формальном голосовании, то их голоса как бы свалились за край земли;
— И впоследствии, когда было решено, что Майкл останется у матери, у меня, так сказать, появилось чуть больше свободного времени; и так я обнаружил, что мне предоставлена щедрая возможность обдумать это злоключение; что ж, довольно продолжительный период времени я, скажем так, все еще активно переживал из-за ситуации; и не отпускал ее, правда, — думал о ней нескончаемо, снова и снова, просто-таки все время; но за этот период, как ни странно, в самый его разгар, я обнаружил, что тянусь мыслями к Бетховену; и в конце концов пришел к выводу, что здесь может существовать некая связь — между моей ситуацией и моими музыковедческими загвоздками; и так за несколько недель постепенно сформировалась мысль: что поздний интерес Бетховена к вариациям связан не столько с расшелушивающимся развитием или управляемыми тональными полями, как учат по традиции, сколько с алгоритмом разрешения проблем; другими словами, для Бетховена вариации стали музыкальным способом что-нибудь обдумать — своего рода попперовский метод испытания аспектов, допущений и слабостей тематической гипотезы с разных точек зрения; другими словами, вариации, как и мои размышления, представляют собой вылазки к некоему высшему пониманию, повторные хватания и кружения по направлению к какой-то центральной истине; но еще вариации иллюстрируют то клише, что истина в конечном счете остается неопределимой; потому-то и нужны сложные пляски вариаций: мы никогда не приходим к тому, что ищем, где больше не понадобятся все нашаривания, все переборы вариаций, к той точке, где больше не будет музыки, — на что я отвечу И к лучшему!; таким образом, для позднего Бетховена лучше красота борьбы и тщетности, чем иллюзия достижения; ибо пока мы боремся, сказал бы он, мы прекрасны;
…И все это время, сопровождая на каждом шагу, в голове звучит Photographer, непрестанно мурлычущий из закрепленного «Волкмена»; хорошее произведение, оммаж Гласса Мейбриджу, минимализм на максимуме: с повторяющимися ритмами, бесконечно накатывающими снова и снова, музыка напоминает волну без движения, волну стоячую; вот что слушаешь — перемену и неперемену волны, а не какую-то проступающую мелодию: слушаешь не поверх, а внутри; нынче я часами просиживаю в Мидор-парке, гоняя запись, снова и снова переворачивая кассету, чтобы продлить ее до бесконечности; и она звучит, музыка просто звучит, без запинок, без заминок, не теряя в повторениях, но обогащаясь; и пока она звучит — без запинок, без заминок, — быстронесущаяся музыка мгновенно становится саундтреком к тому, на что я смотрю, что бы это ни было: разнообразные углы наклона шляп у стариков, порывы ветра, ворсящие траву в парке, блеск колес колясок, дети, встающие на приступку питьевого фонтанчика, горбящиеся за жмущей на кнопку рукой и выпячивающие губы; эта музыка всему подходит идеально, невероятно, словно абсолютно уместный аккомпанемент, дух видения, превращенный в утекающий звук; более того, это работает и в обратном направлении: что бы я ни видел, оно тоже служит идеальной иллюстрацией нескончаемого волнующегося гула Photographer; каждое событие и жест в моем поле зрения — вращение велосипедных спиц, скачущие по взъерошенной зелени розовые мячики — словно вырастают из каких-то скрытых императивов этой неслыханной музыки: вид и звук обретают скрепляющие свойства, о которых я до той поры и не мечтал…
единственное возможное возвращение есть возвращение, которое определяет, что возвращение больше невозможно, так что есть только вращение