Глава 2

Наступило короткое молчание.

– Это та девочка, которая сейчас сидит в машине за воротами «Франчайза»? – спросил Роберт.

– Да.

– Полагаю, у вас были причины привезти ее сюда.

– Да. Когда она достаточно пришла в себя, ее все же убедили изложить свою историю полиции. Ее рассказ был застенографирован, она прочла напечатанный вариант и поставила подпись. В этом заявлении было два пункта, которые очень помогли полиции. Первый: «Когда мы уже некоторое время ехали, то обогнали автобус с подсвеченной табличкой, на которой было написано: “МИЛФОРД”. Нет, я не знаю, где Милфорд. Нет, я там не бывала». А вот второй отрывок: «Из чердачного окна я видела высокую кирпичную стену, а посередине – большие железные ворота. За стеной шла дорога – там стояли телеграфные столбы. Нет, машин я не видела, стена была слишком высокая. Изредка лишь крыши грузовиков. Сквозь ворота тоже невозможно было ничего разглядеть, потому что они закрыты изнутри листовым железом. От ворот подъездная дорожка сначала вела прямо, а потом расходилась по обе стороны от двери. Да, наверное, лужайка. Нет, никаких кустов не помню, только траву и тропинки».

Грант закрыл блокнот, по которому читал:

– Мы тщательно обыскали окрестности, и, насколько нам известно, ни один дом между Ларборо и Милфордом не соответствует описанию девочки за исключением «Франчайза», который соответствует полностью. Когда девочка увидела сегодня стену и ворота, она с уверенностью сказала: да, это то самое место. Конечно, за ворота она еще не заходила. Я хотел сначала объяснить все мисс Шарп и выяснить, согласна ли она увидеться с девочкой. Она справедливо предложила, чтобы при этом присутствовал свидетель.

– Теперь понимаете, почему мне так спешно понадобилась помощь? – сказала Марион Шарп, повернувшись к Роберту. – Можете вообразить более невероятную чепуху?

– Да уж, рассказ девочки – весьма странная смесь фактов и абсурда. Знаю, найти домашнюю работницу нелегко, – сказал Роберт, – но кому же придет в голову насильно кого-то удерживать, не говоря уж о побоях и пытках голодом?

– Нормальному человеку, разумеется, не придет, – согласился Грант, пристально глядя на Роберта, чтобы не смотреть на Марион Шарп. – Но поверьте, в первый же год работы в полиции я столкнулся с множеством куда более невероятных дел. Нет предела странностям человеческого поведения.

– Не спорю, однако в поведении девочки тоже немало странностей. Между прочим, с нее-то как раз все странности и начинаются. Это же она пропадала неизвестно где… – Он вопросительно замолчал.

– Месяц, – подсказал Грант.

– Месяц, тогда как уклад «Франчайза» за это время ни капли не изменился. Не могла бы мисс Шарп предоставить нам свое алиби на тот день, о котором идет речь?

– Нет, – сказала Марион Шарп. – Инспектор утверждает, что это произошло двадцать восьмого марта. Это было давно, а наша жизнь весьма однообразна. Мы просто не в состоянии вспомнить, что именно делали двадцать восьмого марта, и вряд ли кто-нибудь сможет припомнить это за нас.

– Горничная? – подсказал Роберт. – Слуги на удивление хорошо запоминают всякие аспекты жизни дома.

– У нас нет горничной, – сказала Марион. – Нам трудно ее держать: «Франчайз» стоит на отшибе.

Наступило молчание, грозившее стать неловким, и Роберт поспешил его нарушить:

– Эта девочка… Кстати, не знаю, как ее зовут.

– Элизабет Кейн. Все называют ее Бетти Кейн.

– Ах да, вы уже говорили. Прошу прощения. Эта девочка… можно ли нам что-нибудь узнать о ней? Насколько я понимаю, прежде чем поверить ее рассказу, полиция изучила ее прошлое? Например, почему у нее опекуны, а не родители?

– Она осиротела во время войны. В раннем детстве ее эвакуировали в район Эйлсбери. Она была единственным ребенком в семье, и ее поселили у Уиннов, у которых был сын на четыре года старше девочки. Примерно через год оба ее родителя погибли, и Уинны, всегда мечтавшие о дочери и очень привязавшиеся к ребенку, с радостью оставили ее у себя. Она относится к ним как к родителям, поскольку настоящих едва помнит.

– Понятно. Ее характеристика?

– Превосходная. Во всех отношениях очень спокойная девочка. Учится хорошо, но не блестяще. Никаких происшествий ни в школе, ни за ее пределами. «Невероятно честная» – так ее описала школьная учительница.

– Когда она наконец пришла домой после долгого отсутствия, на ней были следы описанных ею побоев?

– О да. Семейный врач Уиннов осмотрел ее рано утром и заявил, что ее били, и били жестоко. Да и намного позже, когда она беседовала с нами, синяки все еще были заметны.

– Она не страдает эпилептическими припадками?

– Нет, такой вариант мы сразу же рассмотрели. Должен сказать, что Уинны – люди весьма разумные. Это происшествие их очень расстроило, однако они не стали раздувать из него трагедию, не хотели, чтобы девочка стала предметом нездорового интереса или жалости. Они отнеслись ко всему с похвальной сдержанностью.

– Осталось еще мне отнестись к этому с достойной всяческих похвал сдержанностью, – сказала Марион Шарп.

– Поймите меня, мисс Шарп. Девочка описала не только дом, где ее якобы заперли, но и обитательниц дома, причем очень точно. «Худощавая пожилая женщина с мягкими седыми волосами, без шляпки, в черном; и женщина намного моложе, худая и высокая, смуглая, как цыганка, без шляпки, с ярким шелковым платком на шее».

– Да-да. Не знаю, чем это можно объяснить, но ваше положение я могу понять. Что ж, думаю, пора пригласить девочку, и перед этим мне хотелось бы сказать…

Дверь бесшумно отворилась, и на пороге возникла старая миссис Шарп. Короткие седые волосы торчали во все стороны, от чего она еще больше напоминала колдунью.

Закрыв дверь, она оглядела собравшихся с каким-то злорадным интересом.

– Ха! – проговорила она голосом, похожим на кудахтанье курицы. – Трое незнакомых мужчин!

– Позволь мне их представить, мама, – сказала Марион, когда все трое встали. – Это мистер Блэр из фирмы «Блэр, Хэйуорд и Беннет». Это та фирма, у которой такой красивый дом в начале Хай-стрит.

Роберт поклонился. Старуха уставилась на него глазами, похожими на глаза чайки.

– Там бы крышу переложить, – заметила она.

Верно, следовало бы, но он ожидал не такого приветствия.

Роберта отчасти утешило, что Гранта она приветствовала еще более странным образом. Присутствие Скотленд-Ярда в ее гостиной этим весенним вечером ничуть не удивило и не обеспокоило ее; она лишь сухо сказала:

– Вам не следует сидеть на этом стуле, вы для него слишком много весите.

Когда дочь представила ей местного инспектора, она бросила на него косой взгляд, слегка наклонила голову и явно тут же забыла о нем. Судя по выражению лица Хэллама, подобный прием сразил его наповал.

Грант вопросительно взглянул на мисс Шарп.

– Я ей расскажу, – сказала она. – Мама, инспектор хочет, чтобы мы повидали девочку, которая сейчас ждет в машине у ворот. Она целый месяц не появлялась у себя дома в Эйлсбери, а когда наконец вернулась – в плачевном состоянии, – то рассказала, что ее держали у себя люди, которые хотели сделать из нее прислугу. Когда она отказалась, ее заперли, морили голодом и били. Она в подробностях описала и дом, и людей, и получилось, что мы с тобой полностью совпадаем с этим описанием, равно как и наш дом. Она говорит, мы заперли ее на чердаке с круглым окошком.

– Чрезвычайно интересно, – проговорила старая дама, задумчиво усаживаясь на диван в стиле ампир. – Чем же мы ее били?

– Хлыстом для собаки, насколько я поняла.

– У нас есть хлыст для собаки?

– Кажется, есть что-то вроде поводка. Если понадобится, его можно использовать как хлыст. Но дело в том, что инспектор хочет, чтобы мы встретились с девочкой и чтобы она подтвердила, те ли мы женщины, которые похитили ее.

– Вы не возражаете, миссис Шарп? – спросил Грант.

– Напротив, инспектор! С нетерпением жду этой встречи. Смею вас заверить, я не каждый день ложусь спать скучной старой женщиной, а просыпаюсь потенциальным чудовищем.

– Тогда прошу меня простить, я сейчас приведу…

Хэллам привстал, предлагая себя на роль провожатого, но Грант покачал головой. Очевидно, он хотел воочию увидеть реакцию девочки на то, что было за оградой.

Когда инспектор вышел, Марион Шарп объяснила матери, зачем здесь Блэр.

– С его стороны было очень любезно приехать так быстро, – прибавила она.

Роберт вновь ощутил на себе взгляд бледных старческих глаз. Он был готов поклясться, что старая миссис Шарп вполне способна в любой день недели избить семерых в перерыве между завтраком и обедом.

– Я вам сочувствую, мистер Блэр, – сказала она без малейших ноток сочувствия в голосе.

– Почему, миссис Шарп?

– Вряд ли вы в своей работе имеете дело с Бродмуром [2].

– С Бродмуром?

– С умалишенными уголовниками.

– На мой взгляд, все это весьма любопытно, – сказал Роберт, отказываясь идти у нее на поводу.

На лице старухи мелькнула тень улыбки, как будто она оценила его замечание. Роберту почему-то показалось, что она ему благоволит, хотя вслух она ничего такого не сказала. Сухой голос язвительно произнес:

– Да, думаю, развлечений у нас в Милфорде немного. Моя дочь, например, гоняет кусок гуттаперчи по полю для гольфа…

– Теперь уже не гуттаперчу, мама, – вставила дочь.

– Но для людей моего возраста в Милфорде нет даже таких развлечений. Приходится мне заливать сорняки пестицидами – это законная форма садизма наравне с тем, чтобы топить блох. Вы топите блох, мистер Блэр?

– Нет, я их давлю. Но моя сестра раньше охотилась на них с куском мыла.

– Мыла? – искренне заинтересовалась миссис Шарп.

– По-моему, она била их влажной стороной, и они прилипали.

– Как интересно! Никогда не слышала о таком способе. В следующий раз надо будет попробовать.

Роберт ненароком услышал, как Марион участливо беседует с отвергнутым инспектором.

– Вы превосходно играете в гольф, инспектор, – говорила она.

Его посетило то чувство, которое бывает в конце сна, когда вот-вот проснешься, и потому уже не важно, что за чепуха творится вокруг, так как совсем скоро вернешься в реальный мир.

Впрочем, это чувство было обманчивым: реальный мир сам вошел в дверь, когда вернулся инспектор Грант, вошедший первым, чтобы видеть выражения лиц присутствующих, и придержал дверь для служащей полиции и девочки.

Марион Шарп медленно встала, будто желая достойно встретить то, что ей предстоит, но ее мать осталась сидеть на диване, держа спину прямо, как делала это в детстве, пришедшемся на Викторианскую эпоху, сдержанно сложив на коленях руки с таким видом, будто давала аудиенцию. Даже невзирая на растрепанные волосы, создавалось впечатление, что она хозяйка положения.

Девочка была одета в школьную форменную куртку и неуклюжие детские школьные туфли на низком каблуке. Из-за этого она выглядела младше, чем предполагал Блэр. Невысокая, и хорошенькой ее не назовешь. Но было в ней – как бы точнее выразиться – нечто притягательное. Темно-голубые глаза были широко расставлены на лице того типа, который в народе называют сердцевидным. Волосы мышиного цвета, зато линия роста надо лбом аккуратная. Под скулами по маленькой нежной ямочке, что придавало ее лицу очарование и трогательность. Нижняя губа полная, однако рот очень маленький. И уши тоже. Очень маленькие и очень плотно прижаты к голове.

В общем, самая обыкновенная девочка. В толпе на такую не обратишь внимания. Ни капли не похожа на героиню скандальной истории. Роберту стало интересно, как бы она выглядела в другом костюме.

Взгляд девочки сначала остановился на старухе, затем перекинулся на Марион. В нем не было ни удивления, ни триумфа, ни даже особенного интереса.

– Да, это те женщины, – сказала она.

– Вне всякого сомнения? – спросил Грант и добавил: – Знаете, это ведь очень серьезное обвинение.

– У меня нет сомнений. Разве они могут быть?

– Значит, эти две дамы – те самые женщины, которые заперли вас, отобрали одежду, заставляли вас штопать белье и били хлыстом?

– Да, это они.

– Потрясающая лгунья, – сказала старая миссис Шарп таким тоном, каким обычно говорят: «Потрясающее сходство».

– Вы говорили, что мы отвели вас на кухню и дали выпить кофе, – сказала Марион.

– Да, так и было.

– Можете описать кухню?

– Я ее не рассматривала. Она была большая – кажется, с каменным полом и рядом колокольчиков.

– А плита какая?

– Я не обратила внимания на плиту, но кастрюля, в которой старушка грела кофе, была светло-голубая, эмалированная, с темно-синей каймой и покрытым сколами дном.

– Вряд ли в Англии найдется хоть одна кухня, где не было бы точно такой кастрюли, – сказала Марион. – У нас их три.

– Она девственница? – спросила миссис Шарп тем вежливо-заинтересованным тоном, каким спрашивают: «Это Шанель?»

Воцарилось изумленное молчание. Роберт обратил внимание на ошеломленное лицо Хэллама и раскрасневшуюся девочку, а также на то, что со стороны Марион не последовало возгласа «Мама!», которого он подсознательно, но уверенно ожидал. Возможно, ее молчание означало своего рода одобрение, или Марион, всю жизнь прожившую с матерью, невозможно было шокировать.

Грант с холодным упреком сказал, что это не важно.

– Вы так думаете? – спросила старая дама. – Если бы я месяц не появлялась дома, моя мать первым делом задала бы именно этот вопрос. Итак, теперь, когда девочка нас опознала, как вы намерены поступить? Арестовать нас?

– О нет. До этого еще далеко. Я хочу отвести мисс Кейн на кухню и на чердак, чтобы проверить, соответствуют ли они ее описанию. Если соответствуют, доложу начальнику, и он сам решит, что делать.

– Понятно. Ваша осторожность достойна восхищения, инспектор. – Она медленно встала. – Что ж, с вашего позволения я намерена возобновить прерванный отдых.

– Но разве вы не хотите присутствовать при том, как мисс Кейн осматривает… услышать… – выпалил Грант, в кои-то веки утративший самообладание, очевидно, от удивления.

– Боже мой, еще не хватало! – Слегка нахмурив брови, она разгладила черный халат. – Люди научились расщеплять невидимые атомы, – проворчала она, – а вот материал, который не мнется, до сих пор изобрести не смогли. Я ничуть не сомневаюсь, – добавила она, – что мисс Кейн узнает чердак. По правде говоря, я была бы безмерно удивлена, если бы она его не узнала.

Старуха двинулась к двери, а значит, и к девочке, и в глазах последней вдруг вспыхнуло странное выражение. На лице мелькнула тревога. Служащая полиции шагнула вперед. Миссис Шарп спокойно продолжала путь, но остановилась не более чем в ярде от девочки, лицом к лицу с нею. Целых пять секунд она молча и с интересом разглядывала лицо девочки.

– Мы досадно мало знакомы, а уже, оказывается, наносим друг другу побои, – наконец сказала старушка. – Надеюсь, прежде чем все закончится, я сумею узнать вас поближе, мисс Кейн. – Она повернулась к Роберту и отвесила поклон. – До свидания, мистер Блэр. Надеюсь, вы и дальше продолжите считать нас достойным объектом своего любопытства. – И, не обращая внимания на остальных, она вышла за дверь, которую открыл перед ней Хэллам.

Когда она ушла, в комнате повисло ощущение некоего разочарования. Против воли Роберт испытал восхищение пожилой дамой. Не так-то просто было отвлечь внимание присутствующих от оскорбленной героини.

– Мисс Шарп, вы не против, если мисс Кейн осмотрит части дома, важные для этого дела? – спросил Грант.

– Конечно. Но прежде я хочу вам кое-что сказать. Я хотела сказать это еще до того, как вы привели мисс Кейн. Я рада, что мисс Кейн здесь, чтобы это услышать. Так вот. Я никогда в жизни не видела эту девушку. Никогда и ни при каких обстоятельствах ее не подвозила. Ни я, ни моя мать никогда не приводили ее в этот дом и не удерживали ее здесь против воли. Надеюсь, я выразилась достаточно ясно?

– Вполне, мисс Шарп. Мы понимаем, что вы полностью отрицаете показания девочки.

– Полностью. От начала и до конца. Итак, пройдемте на кухню?

Глава 3

Вместе с Робертом и Марион Шарп Грант и девочка отправились осматривать дом, тогда как Хэллам и служащая полиции ждали их в гостиной. Кухню девочка действительно узнала. После этого они поднялись по лестнице до первого пролета. Роберт сказал:

– Мисс Кейн говорила, что до второго пролета какое-то твердое покрытие, но здесь тот же ковер, что и ниже.

– Только до поворота, – ответила Марион. – Там, где все видно. Дальше простой половичок. Викторианская экономия. В наши дни, если вы бедны, вы покупаете дешевую ковровую дорожку и застилаете ею всю лестницу. Но в те времена мнение соседей имело куда больший вес. Поэтому видимое глазу пространство застилали хорошим, дорогим ковром, а дальше ничего не было.

Девочка оказалась права и насчет третьего пролета. Ведущие на чердак ступени остались и вовсе без покрытия.

Чердак, имеющий столь большое значение, представлял собой квадратную комнатку с низким потолком, с трех сторон косым, повторяющим форму шиферной крыши. Свет проникал лишь через круглое окошко, выходящее на фасад. Листы шифера спускались от окошка к низкому белому парапету. Рама делила окно на четыре части, одну из которых рассекала заметная трещина. Окно, видимо, никогда не открывалось.

Мебели на чердаке не было. Пустота показалась Роберту неестественной. Здесь можно было бы оборудовать удобный и легкодоступный склад.

– Тут все было забито, когда мы сюда переехали, – сказала Марион будто в ответ на размышления Роберта. – Но поняв, что нам придется обходиться без горничной, мы избавились от лишнего.

Грант вопросительно взглянул на девочку.

– Кровать стояла вон в том углу, – сказала та, указывая на дальний угол. – Рядом был деревянный комод. А в этом углу, за дверью, было три пустые сумки для путешествий – два чемодана и дорожный сундук с плоской крышкой. Был еще стул, но она его унесла после того, как я пыталась разбить окно. – Девочка говорила о Марион с таким равнодушием, словно той здесь не было. – Вот где я пыталась разбить это стекло.

Роберту показалось, будто трещина на стекле появилась не несколько недель назад, а гораздо раньше, но отрицать, что она там есть, было невозможно.

Грант прошел в дальний угол и наклонился, чтобы осмотреть голый пол, хотя рассматривать его вблизи было не обязательно. Даже от двери, где стоял Роберт, видны были следы, оставленные колесиками на ножках кровати.

– Кровать была, – сказала Марион. – Как раз от нее, среди прочего, мы избавились.

– Что вы с ней сделали?

– Дайте подумать. Ох, мы отдали ее жене рабочего на молочной ферме «Стейплз». Старший мальчик вырос, чтобы делить комнату с остальными детьми, и мать разместила его в мезонине. Мы у них покупаем молочные продукты. Отсюда «Стейплз» не видно, но он находится всего через четыре поля от нас, за холмом.

– Где вы держите пустые чемоданы, мисс Шарп? У вас есть еще чулан?

Марион впервые замялась.

– У нас есть большой квадратный сундук с плоской крышкой, но мама хранит в нем свои вещи. Когда мы унаследовали «Франчайз», в спальне, которую заняла мама, стоял очень ценный старинный комод. Мы его продали и вместо него стали пользоваться сундуком. Мама покрывает его ситцевой накидкой. Свои чемоданы я храню в шкафу на площадке второго этажа.

– Мисс Кейн, вы помните, как выглядели чемоданы?

– О да. Один был из коричневой кожи с такими, знаете, медными штучками на углах, а второй – матерчатый в полоску, как у американцев.

Что ж, весьма детальное описание.

Грант еще некоторое время внимательно осматривал комнатку, изучил вид из окна, затем повернулся к двери.

– Можно увидеть чемоданы в шкафу? – спросил он Марион.

– Конечно, – ответила она с несчастным видом.

На первом пролете она открыла дверцу шкафа и отошла, чтобы дать инспектору взглянуть. Также посторонившись, Роберт заметил на лице девочки выражение триумфа. Его поразило, как сильно это выражение изменило ее спокойное, почти детское лицо. В нем было нечто дикое, примитивное и жестокое, совершенно не уместное на лице скромной школьницы, бывшей отрадой своих опекунов и наставников.

В шкафу хранились стопки постельного белья, а на полу стояли четыре чемодана. Два раскладных – фибровый и из сыромятной кожи; а два других – из коричневой кожи, с металлическими углами, и квадратная матерчатая шляпная коробка с узором из широких разноцветных полос.

– Это те чемоданы? – спросил Грант.

– Да, – ответила девочка. – Вон те два.

– Сегодня я больше не стану беспокоить мать, – сказала Марион с внезапным раздражением. – Готова признать, что сундук в ее комнате большой и с плоской крышкой. Он стоит там уже три года, и за это время его никуда не выносили.

– Очень хорошо, мисс Шарп. А теперь, пожалуйста, покажите гараж.

Позади дома, в бывшей конюшне, давным-давно переоборудованной в гараж, маленькая группа принялась рассматривать старый, видавший виды серый автомобиль. Грант зачитал описание, данное девочкой во время допроса. Оно было весьма точным; впрочем, подумал Блэр, оно вполне подошло бы тысячам других автомобилей, встречающихся на британских дорогах. Не очень-то веская улика.

– «Одно колесо не такого оттенка, как остальные, будто бы оно от другой машины. Это другое колесо было спереди и обращено ко мне, когда машина остановилась», – закончил Грант.

В наступившем молчании все четверо посмотрели на переднее колесо, отличавшееся от других более темным оттенком. Казалось, сказать больше нечего.

– Благодарю вас, мисс Шарп, – произнес наконец Грант, закрыв и убрав блокнот. – Вы были очень любезны, и я весьма признателен вам за помощь. Я ведь смогу связаться с вами по телефону в ближайшие дни, если мне снова понадобится с вами побеседовать?

– Да, инспектор. Мы не собираемся никуда уезжать.

Если Грант и заметил, как быстро она все поняла, то виду не подал.

Он поручил девочку служащей полиции, и они быстро ушли. Затем откланялись и Грант с Хэлламом. Последний по-прежнему выглядел так, словно ему стыдно за вторжение.

Марион проводила их до передней, оставив Блэра в гостиной. Вернулась она с подносом, на котором стояла бутылка хереса и стаканы.

– На ужин не приглашаю, – сказала она, опуская поднос и разливая вино, – отчасти потому, что «ужин» у нас – это всякая мелочь, мало похожая на то, к чему вы привыкли. (Вы знали, что обеды и ужины вашей тетушки славятся по всему Милфорду? Даже я о них слышала.) Ну, а отчасти потому, что… как сказала мама, Бродмур не по вашей части.

– Кстати об этом, – сказал Роберт. – Вы осознаете, что у девочки перед вами огромное преимущество? Я имею в виду ее показания. Она может описать практически любой предмет в вашем доме, и, если он обнаруживается там, где она сказала, это свидетельствует в ее пользу. Если же нет, то вам это не поможет; это лишь означает, что вы, вероятно, избавились от данного предмета. Допустим, если бы в шкафу не нашлось чемоданов, она могла бы сказать, что вы их выбросили, поскольку они стояли на чердаке и она могла их описать.

– Но она действительно описала их, хотя никогда не видела.

– Она описала два чемодана, не так ли? Будь у вас четыре одинаковых чемодана, у нее был бы один шанс из пяти угадать правильно. Но поскольку у вас чемоданы разные и все самые обыкновенные, шансы у нее были почти равные.

Он взял стакан хереса, который она поставила перед ним, отхлебнул и с изумлением обнаружил, что вино просто великолепно. Марион слегка улыбнулась:

– Мы экономим, но не на вине.

Роберт едва заметно покраснел. Неужели его удивление было так заметно?

– Но как насчет колеса? Откуда она о нем знала? Да и вообще все это невероятно. Откуда она знала мою мать, меня, даже то, как выглядит наш дом? Ворота у нас всегда закрыты. Даже если бы она их открыла – хотя не могу себе представить, как бы она вдруг очутилась на нашей пустынной дороге, – но если б она их все-таки открыла, она бы ничего не узнала о нас с матерью.

– А не могла она подружиться с вашей горничной или садовником?

– У нас никогда не было садовника, на участке ничего не растет, кроме травы. А горничную мы уже год не держим. Только вот раз в неделю приходит девушка с фермы и помогает убирать дом.

Роберт с сочувствием заметил, что в доме таких размеров трудно обходиться без прислуги.

– Да, но мне помогают две вещи. Домовитой меня не назовешь, но иметь собственное жилище так чудесно, что я готова мириться с любыми трудностями. Старый мистер Кроул приходился моему отцу двоюродным братом, но мы с ним не были знакомы. Много лет мы с мамой жили в пансионе в Кенсингтоне. – Уголки ее губ дрогнули в кривой усмешке. – Можете себе представить, как маму там любили! – Улыбка исчезла. – Отец умер, когда я была совсем маленькой. Он был из тех оптимистов, кто всегда рассчитывает завтра разбогатеть. Однажды он обнаружил, что после всех его спекуляций у нас не осталось денег даже на хлеб, и покончил с собой, оставив маму справляться с последствиями в одиночестве.

Роберт подумал, что это в некоторой степени объясняет характер миссис Шарп.

– Я ничему не обучалась, пришлось хвататься за любую работу. Только не за домашнюю – терпеть не могу домоводство, – а так служила во всяких женских лавчонках, которых в Кенсингтоне пруд пруди. Абажуры, цветы, всякие побрякушки, организация турпоездок. Когда умер старый мистер Кроул, я работала в чайной. Знаете, есть такие кафе, где по утрам собираются дамы и сплетничают. Знаю, трудновато.

– Что трудновато?

– Представить меня среди чайных чашек.

Роберт, не привыкший к тому, чтобы его мысли читали – тетушка Лин не была способна следовать за чьим-либо ходом мысли, даже если ей подробно все разъясняли, – почувствовал себя смущенным. Но Марион продолжала, не обращая на него внимания.

– Только мы ощутили себя в безопасности, как дома, и тут случилось такое.

Впервые после того, как она попросила его о помощи, у Роберта возникло горячее желание оказать ей поддержку.

– И все потому, что девчонке понадобилось алиби, – сказал он. – Надо бы узнать об этой Бетти Кейн побольше.

– Могу сказать одно. Она чрезмерно сексуальна.

– Это женское чутье?

– Нет. Я не слишком женственна, и чутья у меня нет. Но я ни разу не встречала никого – ни мужчину, ни женщину – с таким цветом глаз, кто не был бы слишком чувственным. Темный, непрозрачный цвет, своего рода поблекший синий – непременно об этом свидетельствует.

Роберт снисходительно улыбнулся. Она-то как раз показалась ему весьма женственной.

– И не надо смотреть на меня свысока лишь потому, что это не логика юриста, – прибавила она. – Взгляните на своих знакомых и сами все поймете.

Роберт тут же вспомнил Джеральда Бланта, героя нашумевшего милфордского скандала. У Джеральда как раз темно-синие глаза. У Артура Уоллиса, подручного в кабаке «Белый олень», который выплачивает по три штрафа в неделю. И у… Черт бы побрал эту женщину, она не имеет права делать дурацкие обобщения и при этом оказываться права.

– Интересно бы выяснить, чем она на самом деле занималась весь этот месяц, – сказала Марион. – Я искренне рада, что ее как следует избили. В мире есть по крайней мере один человек, верно оценивший эту девочку. Надеюсь рано или поздно с ним встретиться и пожать ему руку.

– С ним?

– С таким цветом глаз это наверняка «он».

– Что ж, – сказал Роберт, поднимаясь, – я сильно сомневаюсь в том, что Грант захочет доводить дело до суда. Слово девочки против вашего, а весомых доказательств нет ни у одной из сторон. Против вас будет ее подробное заявление, но ведь все улики косвенные. Против нее – явная неправдоподобность всей этой истории. Вряд ли Гранту удастся добиться судебного разбирательства.

– Проблема в том, что не имеет никакого значения, дойдет ли дело до суда или застрянет в папках Скотленд-Ярда. Рано или поздно пойдут слухи. Пока все это не прояснится, нам не будет покоя.

– О, все непременно прояснится, это я вам обещаю. Но думаю, нам следует денек-другой подождать, посмотреть, что собирается предпринять Скотленд-Ярд. У них куда больше возможностей докопаться до истины, чем у нас с вами.

– В устах адвоката это весьма трогательная оценка честности полиции.

– Поверьте, честность, может, и похвальна, но Скотленд-Ярд давно убедился, что она помимо прочего необходима для дела. Им просто невыгодно довольствоваться меньшим.

– Если дойдет до суда, – сказала она, провожая его к двери, – если приговор будет вынесен, чем нам это грозит?

– Не могу сказать точно: то ли два года тюрьмы, то ли семь лет принудительных работ. Я уже говорил, что касательно уголовного кодекса на меня полагаться не стоит. Но я все выясню.

– Да, пожалуйста. Разница весьма существенная.

Ее манера над всем смеяться пришлась ему по душе. Особенно если учесть, что впереди ее могло ожидать уголовное обвинение.

– До свидания, – сказала она. – Большое вам спасибо, что сразу приехали. Вы меня очень поддержали.

На пути к воротам Роберт вспомнил, что чуть было не бросил ее на съедение Бену Карли, и покраснел.

Глава 4

– Много дел сегодня, мой милый? – спросила тетя Лин, расправляя салфетку на пухлых коленях.

Этот вопрос имел смысл и вместе с тем ничего не значил. Он являлся столь же неотъемлемой частью прелюдии к обеду, как разглаживание салфетки на коленях и шарканье правой ступней в поисках скамеечки, куда тетушка ставила свои короткие ножки. Она не стремилась получить ответ; вернее, не обращала внимания на заданный ею же вопрос и не слушала, что именно отвечает собеседник.

Сегодня Роберт смотрел на тетушку с каким-то более глубоким расположением, нежели обычно. Потоптавшись во «Франчайзе», он по-новому оценил эту невысокую крепкую старушку с короткой шеей, круглым розовым личиком и седыми волосами, небрежно заколотыми крупными шпильками. Присутствие безмятежной тети Лин успокаивало его. Жизнь Линды Беннет была заполнена кулинарными рецептами, кинозвездами, крестниками и церковными базарами, и она считала эту жизнь прекрасной. Она прямо-таки излучала благополучие и довольство. Кроме «Женской страницы» в ежедневной газете («Как сделать бутоньерку из старой перчатки»), она, насколько Роберт знал, больше ничего не читала. Случалось, убирая брошенную Робертом газету, тетя Лин посматривала на заголовки и комментировала их. («“ПОДОШЛА К КОНЦУ ВОСЬМИДЕСЯТИДВУХДНЕВНАЯ ГОЛОДОВКА” – Ну и глупости! “НА БАГАМАХ НАШЛИ НЕФТЬ” – Милый, я тебе говорила, что парафин подорожал на пенни?») Но создавалось впечатление, будто тетя Лин не верит в существование того мира, о котором писали газеты. Мир тети Лин начинался с Роберта Блэра и оканчивался в радиусе десяти миль от него.

– Почему ты сегодня пришел так поздно, милый? – спросила она, покончив с супом.

Личный опыт подсказывал, что этот вопрос из иной категории, нежели: «Много дел сегодня, мой милый?»

– Пришлось съездить во «Франчайз» – тот дом на Ларборо-роуд. Меня просили дать юридический совет.

– Те странные люди? Не знала, что ты с ними знаком.

– На тот момент не был. Они просто хотели получить совет.

– Надеюсь, дорогой, они тебе заплатят. А то денег-то у них совсем нет. Отец что-то импортировал – кажется, земляные орехи – и допился до смерти. Оставил их, несчастных, без гроша в кармане. Старая миссис Шарп, чтобы свести концы с концами, держала пансион в Лондоне, а дочь там работала горничной. Еще немного, и они очутились бы на улице, но тут умер старик Кроул, владелец «Франчайза». Очень вовремя!

– Тетя Лин! Да с чего ты все это взяла?

– Но это правда, милый. Совершенная правда. Забыла, кто мне рассказывал – кто-то, кто жил в Лондоне на одной с ними улице, – но так или иначе, сведения из первых рук. Ты же знаешь, сплетнями я не увлекаюсь. Как дом, хороший? Мне всегда было интересно, что там за железными воротами.

– Нет, дом довольно уродливый. Но мебель неплохая.

– Сомневаюсь, что она в таком же хорошем состоянии, как наша, – сказала тетушка, самодовольно глядя на прекрасный буфет и красивые стулья вдоль стены. – Пастор вчера сказал: «Если не знать, что это жилое помещение, можно было бы подумать, что здесь музей». – Упоминание о пасторе будто что-то ей напомнило. – Кстати, ты уж потерпи Кристину несколько дней, прошу. По-моему, она опять собирается «спасать душу».

– Ох, бедная тетя Лин, несладко тебе приходится. Впрочем, я этого боялся. Сегодня за утренним чаем у меня на блюдце появился некий «текст». «Ты, Господь, меня видишь…» на розовом листочке в обрамлении изящного узора из пасхальных лилий. Значит, она опять меняет церковь?

– Да. Она пришла к выводу, что методисты – «гробы повапленные» [3], и теперь ходит в Вефильскую церковь над пекарней Бенсонов и со дня на день ожидает спасения. Все утро во весь голос пела гимны.

– Она постоянно их поет.

– Да, но не про «меч Господень». Когда она поет про «жемчужные венцы» или «улицы из золота», я спокойна. Но стоит ей затянуть про «меч Господень» – сразу ясно, пироги печь придется мне.

– Ну, дорогая тетушка, ты печешь не хуже Кристины.

– А вот и нет, – заявила Кристина, которая как раз принесла мясное блюдо. Это была крупная, полная женщина с неопрятными прямыми волосами и рассеянным взглядом. – Единственное, в чем ваша тетушка Лин лучше меня, это сдобные булочки, да и то раз в год. Нечего тут! А коли меня в этом доме не ценят, я могу и уйти.

– Кристина, солнце мое! – сказал Роберт. – Вы прекрасно знаете, что без вас этот дом невозможно даже представить, а если вы уйдете, то я последую за вами на край света. Хотя бы ради сливочных тортов. Кстати, нельзя ли сделать завтра сливочный торт?

– Негоже тратить сливочный торт на нераскаявшихся грешников. Да у нас вроде и сливок-то нет. Ладно, посмотрим. А вы, мистер Роберт, тем временем позаботьтесь-ка о своей душе и перестаньте бросать камни.

Тетя Лин тихо вздохнула, когда дверь за Кристиной закрылась.

– Двадцать лет, – задумчиво проговорила она. – Ты, верно, не помнишь, когда она пришла сюда прямиком из приюта. Ей было пятнадцать, такая худенькая, несчастненькая. За чаем умяла целый батон и сказала, что всю жизнь будет за меня молиться. Знаешь, думаю, она это делает.

В голубых глазах мисс Беннет блеснуло что-то похожее на слезу.

– Надеюсь, прежде чем заняться спасением души, она все-таки сделает сливочный торт, – сказал Роберт, отъявленный материалист. – Тебе понравилось кино?

– Ах, милый, я никак не могла забыть, что у него было пять жен!

– У кого?

– Не сразу, конечно, а по очереди. У Джина Дэрроу. Должна заметить, что программки, которые раздают в кино, очень содержательны, но немного разочаровывают. Видишь ли, сначала он был студентом. Я имею в виду, в фильме. Очень юным и романтичным. Но я все вспоминала про пять жен, и это испортило все впечатление. А вроде такой очаровательный. Говорят, третью жену он выкинул из окна шестого этажа и держал ее за запястья, но я в это не больно-то верю. Начнем с того, что он не выглядит настолько уж сильным. Будто в детстве у него были проблемы с дыханием. Такой слегка осунувшийся вид и тонкие запястья. Ему не хватит сил держать кого-то на такой высоте. Уж точно не на шестом этаже…

Тихий монолог продолжался вплоть до десерта, но Роберт задумался о «Франчайзе». К реальности он вернулся, когда они уже встали из-за стола и перешли в гостиную пить кофе.

– Очень симпатичная деталь туалета, если бы только горничные это понимали, – продолжала тетушка.

– Что именно?

– Передник. Понимаешь, она была горничной во дворце и носила такой забавный муслиновый фартучек. Просто очаровательный. Кстати, а во «Франчайзе» есть горничная? Нет? Что ж, неудивительно. Прошлую они, знаешь ли, морили голодом. Давали ей…

– Ох, тетя Лин!

– Уверяю тебя. На завтрак корочки от тостов. А когда у них бывал молочный пудинг…

Роберт не дослушал, какую гнусность породил молочный пудинг. Несмотря на вкусный ужин, ему вдруг стало тоскливо и тяжело. Если уж добросердечная, глупая тетя Лин не считает зазорным повторять абсурдные слухи, о чем же начнут болтать настоящие сплетницы Милфорда, когда разразится скандал?

– И кстати о горничных: у нас кончился коричневый сахар, милый, так что сегодня придется довольствоваться кусковым, – маленькая горничная Карли попала в беду.

– Хочешь сказать, кто-то вовлек ее в беду?

– Да, Артур Уоллис, подручный из «Белого оленя».

– Что, опять Уоллис?!

– Да, тут уж не до шуток, не так ли? Не понимаю, почему он никак не женится? Ему бы это обходилось гораздо дешевле.

Но Роберт опять не слушал. Он будто вернулся в гостиную «Франчайза», где над ним посмеивались за свойственную юристам нетерпимость ко всяческим обобщениям. Вернулся в унылую комнату с неполированной мебелью, где на стульях валялись какие-то вещи, и никто не думал их прибирать.

И никто, если подумать, не ходил за ним по пятам с пепельницей.

Глава 5

Неделю спустя в дверь кабинета Роберта просунулась маленькая, вытянутая седая голова мистера Хезелтайна. Тот сообщил, что в офисе ждет инспектор Хэллам, желающий с ним повидаться.

Помещение напротив, где всем заправлял мистер Хезелтайн, всегда называлось «офисом», хотя и кабинет Роберта, и комнатенка за ним, где сидел Невил Беннет, тоже явно были офисами, несмотря на ковровые покрытия и мебель из красного дерева. Позади «офиса» располагалась официальная приемная, по размеру соответствовавшая комнатке молодого Беннета, но клиентам фирмы «Блэр, Хэйуорд и Беннет» она никогда не нравилась. Посетители сообщали о своем прибытии в «офисе» и, как правило, задерживались там, чтобы посудачить до тех пор, пока Роберт не сможет их принять. Мисс Тафф давно приспособила крошечную «приемную» для своих нужд: писала в ней письма Роберта вдали от отвлекающих посетителей и надоедливых клерков.

Когда мистер Хезелтайн отправился за инспектором, Роберт с удивлением заметил, что волнуется так, как не волновался со времен своей юности, подходя к доске посмотреть листок с результатами экзаменов. Неужели жизнь его настолько скучна, что чужая беда может так его взволновать? Или дело в том, что всю последнюю неделю он так часто вспоминал Шарпов, что они перестали быть ему чужими?

Роберт взял себя в руки, готовясь выслушать Хэллама. Из его осторожных слов он понял, что Скотленд-Ярд не намерен ничего предпринимать на основании имеющихся на данный момент улик. Блэр обратил внимание на слова «имеющихся на данный момент улик» и правильно оценил положение. Дело не закрывается – разве Ярд вообще когда-нибудь закрывал дела просто так? Пока что полиция собирается подождать.

Ввиду сложившихся обстоятельств мысль о притихшем в ожидании Скотленд-Ярде не то чтобы успокаивала.

– Насколько я понимаю, у них нет подкрепляющих свидетельств, – сказал Роберт.

– Не смогли найти водителя грузовика, который ее подвез, – пояснил Хэллам.

– Ничего удивительного.

– Да, – согласился Хэллам, – ни один шофер не рискнет лишиться работы, признавшись, что кого-то подвез. Тем более девушку. У транспортных компаний на этот счет строгие правила. А уж если девушка влипла в неприятности и полиция взялась задавать вопросы, то никто в здравом уме не признается, что хотя бы видел ее. – Хэллам взял предложенную Робертом сигарету. – Им нужен этот водитель, – прибавил инспектор. – Или кто-нибудь в этом роде.

– Да, – задумчиво произнес Роберт. – Как она вам, Хэллам?

– Девочка? Не знаю. Славная. Кажется, вполне искренняя. Могла бы быть моей дочерью.

«Вот что их ждет, если дело дойдет до суда», – подумал Блэр. Каждому присутствующему девочка, дающая показания, непременно будет напоминать собственную дочь. Не потому, что похожа на беспризорницу; как раз наоборот. Добротная школьная куртка, неприметные волосы, юное, не тронутое косметикой личико с милыми ямочками на щеках, широко расставленные честные глаза – не пострадавшая, а мечта представителей обвинения.

– Обычная девочка, такая же, как другие ее сверстницы, – продолжал рассуждать Хэллам. – Ничего плохого о ней сказать не могу.

– Значит, вы не судите людей по цвету глаз, – сказал Роберт как бы невзначай, все еще думая о девочке.

– Ха, еще как! – вдруг заявил Хэллам. – Уверяю вас, существует определенный оттенок светло-голубого цвета, который может заклеймить человека, прежде чем тот успеет раскрыть рот. Обладатели таких глаз – лжецы все как на подбор! – Он помолчал и затянулся сигаретой. – Если подумать, они и на убийство способны, хотя я встречал не так уж много убийц.

– Вы меня пугаете, – сказал Роберт. – Теперь буду держаться подальше от обладателей светло-голубых глаз.

Хэллам ухмыльнулся:

– Ничего страшного, главное – как следует спрятать бумажник. Все такие голубоглазые лгут ради денег. А убивают, только если совсем запутаются в собственном вранье. Настоящего убийцу отличает не цвет глаз, а то, как они поставлены.

– Поставлены?

– Да. Они поставлены неправильно. В смысле, глаза. Так, будто им место на разных лицах.

– Я думал, вы встречали не так много убийц.

– Да, но я читал множество дел об убийствах и изучал фотографии. Меня всегда удивляло, что ни в одной книге об убийствах об этом не говорится, а это ведь так часто бывает. Я имею в виду неправильно поставленные глаза.

– То есть это ваша собственная теория.

– Результат моих личных наблюдений, да. Советую вам самому взглянуть. Очень любопытно. Я дошел до того, что теперь выискиваю этот феномен.

– На улице?

– Нет, не до такой же степени. Но когда поступает новое дело об убийстве, я жду фотографий, а когда их получаю, думаю: «Ну вот! А я о чем говорил?»

– А если на фотографии глаза совершенно правильные?

– Тогда это почти наверняка то, что называется случайным убийством, то есть совершенным при таких обстоятельствах, при каких каждый мог бы стать убийцей.

– А если бы вам попалась, например, фотография его преподобия пастора из Нижнего Дамблтона, для которого благодарные прихожане устроили праздник в честь пятидесятилетия преданного служения, и вы бы заметили, что глаза пастора поставлены совершенно неправильно, к какому бы вы пришли заключению?

– Что он доволен женой, дети его слушаются, денег на жизнь ему хватает, политикой он не занимается, ладит с местными большими шишками, а службу вести ему позволяют так, как он сам того пожелает. Иными словами, ему незачем кого-то убивать.

– По-моему, вы умеете ловко выкручиваться.

– Ха! – угрюмо воскликнул Хэллам. – Похоже, я зря потратил свои полицейские умозаключения на человека с юридическим складом ума. А я было подумал, – вставая, прибавил он, – что адвокату пригодились бы бесплатные советы о том, как оценивать незнакомцев.

– Я бы сказал, – заметил Роберт, – что вы развратили мой невинный ум. Теперь я не смогу разговаривать с клиентами, не обращая внимания на цвет глаз и симметричность их расположения.

– Ну хоть что-то. Вам давно пора узнать правду жизни.

– Спасибо, что вы зашли сообщить мне новости о «Франчайзе», – сказал Роберт, взяв себя в руки.

– В этом городе говорить по телефону, – сказал Хэллам, – все равно что по радио объявлять.

– В любом случае спасибо. Я должен сразу же поставить Шарпов в известность.

Когда Хэллам ушел, Роберт поднял телефонную трубку.

Хэллам был прав: свободно говорить по телефону Роберт не мог, но он хотел сообщить даме из «Франчайза», что собирается навестить их и передать хорошие новости. Это их хоть немного успокоит. Кроме того, взглянув на часы, он установил, что как раз подойдет время ежедневного послеобеденного отдыха миссис Шарп, а значит, ему, вероятно, удастся избежать встречи со старой фурией. В сознании возникла не до конца оформленная мысль о встрече с Марион Шарп наедине.

Но на звонок никто не ответил.

Роберт минут пять подряд тщетно набирал номер. Шарпов не было дома.

Пока он возился с телефоном, в комнату вошел Невил Беннет – как обычно, в ужасном твидовом костюме, в розоватой рубашке и пурпурном галстуке. Прижав трубку к уху и разглядывая Невила, Роберт в сотый раз подумал о том, что станет с фирмой «Блэр, Хэйуорд и Беннет», когда она выскользнет из крепкой хватки Блэра и перейдет в руки юного отпрыска семейства Беннет. Мозги у Невила были, однако проку от них в Милфорде мало. Милфорд требовал, чтобы человек, достигший совершеннолетия, остепенился. Но Невил упорно не желал принимать мир таким, какой он есть, по-прежнему активно, пускай и несознательно, эпатируя его. Костюм – прямое тому доказательство.

Не то чтобы Роберт требовал от юноши носить традиционный черный костюм. Сам Роберт предпочитал серый твид, да и деревенские клиенты свысока смотрели на «городской» стиль. (Тогда, по телефону, Марион Шарп неосторожно назвала адвоката, одетого по городской моде, «ужасным маленьким человеком в полосатых костюмах».) Однако твид твиду рознь. Твид Невила гротескно отличался от твида Роберта.

– Роберт, – сказал Невил, когда Роберт с унылым видом проигравшего положил трубку, – я закончил с бумагами по делу Кэлторпов и думал прокатиться в Ларборо, если у тебя больше нет для меня поручений.

– А ты не можешь с ней по телефону поговорить? – спросил Роберт.

Невил в свободной современной манере был как бы помолвлен с третьей дочерью епископа из Ларборо.

– Да нет, я не к Розмари собираюсь. Она уехала на неделю в Лондон.

– Видимо, на митинг возле Альберт-холла? – спросил Роберт, пребывавший в скверном настроении от того, что ему не удалось порадовать Шарпов добрыми вестями.

– Нет, возле Гилдхолла, – сказал Невил.

– Что на этот раз? Вивисекция?

– Порой ты чудовищно старомоден, Роберт, – с видом торжественного долготерпения произнес Невил. – В наше время никто, кроме пары-тройки психов, не протестует против вивисекции. Это митинг по поводу того, что наша страна отказалась дать убежище патриоту по фамилии Котович.

– Насколько я знаю, этого так называемого патриота разыскивают в его собственной стране.

– Да, его враги.

– Нет, полиция. Из-за двух убийств.

– Это были казни.

– Невил, ты случаем не последователь Джона Нокса [4]?

– Господи, конечно, нет. Он-то тут при чем?

– Он верил в самосуд. Я смотрю, эта идейка и у нас набирает популярность. Впрочем, если выбирать между мнением Розмари по поводу Котовича и мнением особого отдела полиции, то я на стороне полиции.

– Полиция лишь выполняет приказы министерства иностранных дел. Это любой знает. Но если я начну разъяснять тебе тонкости дела Котовича, то опоздаю на фильм.

– Что за фильм?

– Французский. За этим я и еду в Ларборо.

– Полагаю, тебе известно, что вся эта французская чепуха, которую с таким восторгом потребляет британская интеллигенция, в родной стране считается весьма второсортной? Ну да ладно. Не мог бы ты по дороге остановиться у «Франчайза» и бросить записку в их почтовый ящик?

– Могу. Давно хотел поглядеть, что там за забором. Кто там теперь живет?

– Пожилая дама с дочерью.

– Дочерью? – заинтересовался Невил.

– С дочерью средних лет.

– А-а! Ладно, только пальто возьму.

В записке Роберт написал, что пытался дозвониться, что сейчас ему нужно на часок отойти по делам, но он позвонит снова, как только освободится, а Скотленд-Ярд пока не собирается передавать дело в суд.

В кабинет ворвался Невил с перекинутым через руку кошмарным пальто реглан, схватил записку и исчез, бросив лишь: «Передай тете Лин, что я могу опоздать. Она пригласила меня на ужин!»

Роберт отправился в «Розу и корону» на встречу с клиентом – старым фермером, последним человеком в Англии, страдающим от хронической подагры. Старик еще не пришел, и Роберт, обычно такой невозмутимый и лениво-добродушный, вдруг сделался нетерпелив. Характер его жизни изменился. Доныне события ровно, с одинаковой привлекательностью сменяли друг друга, и он неторопливо и спокойно переходил от одного к другому. Теперь же в его жизни появился интерес, и все остальное вращалось вокруг него.

Он присел на обитый ситцем стул в вестибюле и посмотрел на зачитанные газеты, лежавшие на кофейном столике. Единственным свежим выпуском был номер еженедельника «Уотчмэн». Роберт неохотно взял его и снова подумал, как раздражает его пальцы прикосновение к сухой бумаге и острым краям листов. Обычная сборная солянка из протестов, стихов, нравоучений; среди протестов на почетном месте будущий тесть Невила, три четверти колонки порицавший Англию за отказ приютить беглого «патриота».

Епископ Ларборо давным-давно включил в определение христианского долга веру в то, что обездоленные всегда правы. Перед ним преклонялись балканские революционеры, организаторы стачек и старые уголовники в местных тюрьмах. (Единственным исключением в последней группе был отъявленный рецидивист Бэнди Брейн, презиравший епископа и почитавший коменданта, в представлении которого слеза – лишь капля влаги и который легко и без лишних эмоций раскалывал самые жалостные россказни.) Заключенные тепло отзывались о старике и говорили, что он готов поверить в любое вранье, сколько ни заливай.

Обычно епископ даже немного забавлял Роберта, но сегодня он его скорее раздражал. Роберт попробовал прочесть два стихотворения, ничего в них не понял и бросил газету обратно на столик.

– Опять на Англию грешат? – спросил Бен Карли, остановившись у его стула и мотнув головой в сторону еженедельника.

– Привет, Карли.

– Ораторская трибуна для богачей, – заметил низкорослый адвокат, насмешливо переворачивая страницы пожелтевшим от никотина пальцем. – Выпьем?

– Благодарю, но я жду мистера Уиньярда. Он теперь едва передвигает ноги.

– Да уж, бедняга. Грехи отцов. Ужасно страдать от последствий портвейна, которого сам ни капли в рот не брал! Я недавно видел твой автомобиль у ворот «Франчайза».

– Да, – с легким удивлением сказал Роберт.

Карли редко говорил вот так в лоб. Но если он видел автомобиль Роберта, значит, видел и полицейские машины.

– Если ты их знаешь, то сможешь мне кое-что рассказать. Всегда хотел знать, правдивы ли слухи.

– Какие?

– Они ведьмы?

– Их считают ведьмами? – шутливо спросил Роберт.

– Я так понимаю, в округе ходят подобные слухи, – сказал Карли, пытливо разглядывая Роберта блестящими черными глазами. Затем он окинул вестибюль свойственным ему беглым, изучающим взглядом.

Роберт понял, что Карли ненавязчиво предложил ему информацию, которая могла оказаться полезной.

– Что ж, – сказал Роберт, – с тех пор как в наших краях появилось такое развлечение, как кино, охоте на ведьм пришел конец.

– А вот и нет. Дай этим мидлендским дуракам любой предлог, и они с жаром начнут гоняться за ведьмами. По мне, это самая натуральная кучка дегенератов. А вон и твой старикан. Ну, до встречи.

Одним из наиболее привлекательных качеств Роберта было то, что он проявлял искренний интерес к людям и их бедам, и он выслушал бессвязную историю старого мистера Уиньярда с такой доброжелательностью, что заслужил его благодарность, и тот мысленно прибавил сто фунтов к имени Роберта, уже упомянутого им в завещании. Но как только встреча подошла к концу, Роберт поспешил к отельному телефону.

К телефону выстроилась очередь, и он решил позвонить из гаража на Син-лейн. Контора к этому времени уже закрылась, да и до нее далековато. Шагая по улице, он задумался о том, что в гараже как раз его машина, и если она… то есть они попросят его приехать, чтобы поподробнее обсудить дело… а они почти наверняка… конечно же, они пожелают обсудить, как можно дискредитировать историю девочки, независимо от того, передадут дело в суд или нет… Его так обрадовали новости Хэллама, что он даже не успел обдумать, что это значит…

– Добрый вечер, мистер Блэр, – сказал Билл Броу, протискивая свои мощные габариты в узкую дверь гаражной конторы. На его круглом спокойном лице отражалось приветственное выражение. – Нужна машина?

– Нет, сначала, если позволите, я хотел бы позвонить.

– Конечно.

Стэнли высунул худощавое лицо из-под автомобиля и спросил:

– Вам что-нибудь известно?

– Ничего, Стэн. Я уже несколько месяцев не делал ставок.

– Я поставил два фунта на клячу по имени Светлое Обещание и проиграл. Вот что бывает, когда веришь в лошадь. Если в следующий раз что-нибудь узнаете…

– Когда в следующий раз сделаю ставку, обязательно сообщу. Но это все равно будут скачки.

– Лишь бы не кляча… – сказал Стэнли, вновь исчезая под машиной, а Роберт зашел в маленький, жаркий, ярко освещенный офис и поднял трубку.

Ответила Марион, и голос ее прозвучал тепло и радостно:

– Вы даже не представляете, какое облегчение принесла нам ваша записка. Мы с мамой всю неделю щипали паклю. Кстати, этим еще занимаются?

– Кажется, нет. Теперь вроде дают более конструктивные задания.

– Вроде трудотерапии.

– Вроде того.

– Сомневаюсь, что мне пошло бы на пользу принудительное шитье.

– Для вас, наверное, подобрали бы что-то более приятное. В наше время не принято заставлять заключенных делать то, чего они не хотят.

– Впервые слышу в вашем тоне горечь.

– А она есть?

– Чистой воды горькая настойка.

Что ж, раз зашла речь о питье, возможно, она пригласит его на бокал хереса перед ужином.

– Между прочим, у вас очаровательный племянник.

– Племянник?

– Юноша, который доставил записку.

– Он мне не племянник, – холодно сказал Роберт. Почему, когда тебя называют чьим-то дядей, сразу стареешь? – Это мой двоюродный брат. Но я рад, что он вам понравился. – Нет, пора брать быка за рога. – Я бы хотел встретиться с вами, чтобы обсудить, как исправить положение. Обезопасить вас… – Он замолчал, ожидая ответа.

– Да, конечно. Может, нам заглянуть к вам в контору как-нибудь утром, когда отправимся за покупками? Как думаете, что нам теперь делать?

– Возможно, следовало бы провести частное расследование. Однако не стоит обсуждать это по телефону.

– Да, разумеется. Ну что, тогда мы заедем к вам утром в пятницу? В этот день мы обычно ездим за покупками. Или у вас в пятницу дела?

– Нет, меня это вполне устраивает, – сказал Роберт, проглотив разочарование. – Около полудня?

– Да, прекрасно. Послезавтра в двенадцать у вас в конторе. До свидания, и еще раз спасибо за поддержку и помощь.

Она решительно и спокойно положила трубку, без всякой милой болтовни, которую Роберт привык ожидать от женщин.

– Вывести ее для вас? – спросил Билл Броу, когда Роберт вернулся в тускло освещенный дневным светом гараж.

– Что? Ах, машину. Нет, благодарю, сегодня она мне не нужна.

Вечером Роберт, как обычно, пошел прогуляться по Хай-стрит, изо всех сил стараясь не чувствовать себя отверженным. Он с самого начала не желал ехать во «Франчайз» и не скрывал этого; разумеется, Марион предпочла бы избежать подобного. То, что он взял на себя защиту их интересов, – всего лишь работа, а такое следует обсуждать по-деловому, на рабочем месте. Им нет смысла дальше вовлекать его в свою жизнь.

Что ж, думал Роберт, усаживаясь на свой любимый стул у камина в гостиной и открывая вечернюю газету (напечатанную утром в Лондоне), когда в пятницу они придут в офис, можно будет как-то перевести деловые отношения в более личные. Стереть в памяти первый неудачный отказ, так сказать.

Тишина в доме успокаивала. Кристина уже два дня сидела у себя в комнате, поглощенная молитвой и религиозными размышлениями, а тетя Лин готовила ужин в кухне. Пришло веселое письмо от Леттис, единственной сестры Роберта, в течение нескольких лет кровавой войны водившей грузовик, полюбившей высокого молчаливого канадца и теперь воспитывавшей пятерых светловолосых карапузов в Саскачеване. «Приезжай поскорее, милый Робин, – писала она, – пока мои ребята не выросли, а сам ты не оброс мхом. Сам знаешь, общество тети Лин тебе вредит!» Он как будто слышал голос сестры, произносившей эти слова. Они с тетей Лин ни в чем не могли прийти к согласию.

Он расслабленно улыбался, предаваясь воспоминаниям, и тут его умиротворение нарушило вторжение Невила.

– Почему ты мне не сказал, какая она? – с ходу спросил Невил.

– Кто?

– Ну, эта женщина, Шарп. Почему не сказал?

– Я не думал, что вы встретитесь, – ответил Роберт. – Тебе всего-то нужно было бросить письмо в дверную щель.

– В двери не было щели, поэтому я позвонил, а они как раз вернулись откуда-то. Короче, она сама мне открыла.

– Я думал, она спит после обеда.

– По-моему, она никогда не спит. Она вообще не человек – сплошной огонь и сталь.

– Да, старушка грубовата, но будь снисходителен. У нее была очень тяжелая…

– Старушка? О ком это ты?

– О старой миссис Шарп, разумеется.

– Старую миссис Шарп я в глаза не видел. Я говорю о Марион.

– Марион Шарп? А откуда ты знаешь, что ее зовут Марион?

– Она мне сказала. Ей подходит, не правда ли? Иначе ее и не могли бы звать.

– Учитывая, что ты видел ее только в передней, вы как будто весьма близко знакомы.

– О, она напоила меня чаем.

– Чаем! Разве ты не спешил на французский фильм?

– Я никогда не спешу, если такая женщина, как Марион, приглашает меня на чай. Ты обратил внимание на ее глаза? Ну конечно, обратил. Ты же ее адвокат. Замечательный оттенок серого, с зеленцой. А эта линия бровей, словно след кисти гениального художника. Крылатые брови. По дороге домой я сочинил про них стихи. Хочешь послушать?

– Нет, – отрезал Роберт. – Тебе понравился фильм?

– О, я не пошел в кино.

– Не пошел?

– Сказал же: вместо этого мы с Марион пили чай.

– То есть ты весь день провел во «Франчайзе»?

– Судя по всему, – мечтательно отозвался Невил, – но, боже мой, мне показалось, что прошло лишь семь минут.

– А как же твоя страсть к французским фильмам?

– Но Марион и есть самый настоящий французский фильм. Даже ты должен это понимать! – От слов «даже ты» Роберт скривился. – Зачем мне тень, если есть реальность? Искренность. Разве не это ее главное достоинство? Я никогда не встречал никого более искреннего, чем Марион.

– Даже Розмари? – Роберт был в том состоянии, которое тетя Лин называла «вышел из себя».

– А, Розмари – душечка, и я на ней женюсь, но это отнюдь не то же самое.

– Неужели? – с обманчивой кротостью произнес Роберт.

– Конечно. На таких женщинах, как Марион Шарп, не женятся, это все равно что сочетаться браком с ветром и облаками. Или с Жанной д’Арк. Думать о браке, когда речь идет о такой женщине, прямо-таки богохульство. Кстати, она и тебя добрым словом помянула.

– Очень мило с ее стороны.

Он говорил так сухо, что даже Невил это заметил.

– Тебе она не нравится? – спросил он, бросив на двоюродного брата удивленно-недоверчивый взгляд.

Роберт сейчас перестал быть добрым, ленивым, терпимым Робертом Блэром и превратился в обыкновенного усталого человека, который еще не ужинал и страдал из-за того, что ему отказали.

– По-моему, – сказал он, – Марион Шарп попросту тощая сорокалетняя женщина, которая живет со своей грубой старой матерью в уродливом старом доме и порой, как и любой другой человек, нуждается в совете юриста.

Еще даже не договорив, он пожалел, что не может взять свои слова обратно, как будто предал друга.

– Наверное, она просто не в твоем вкусе, – добродушно сказал Невил. – Ты всегда предпочитал глуповатых блондинок, верно? – Он говорил беззлобно, словно констатируя не слишком любопытный факт.

– Не понимаю, с чего ты это взял.

– Все женщины, на которых ты едва не женился, были как раз такими.

– Когда это я на ком-то «едва не женился»? – процедил сквозь зубы Роберт.

– Ну вот Молли Мэндерс, например, тебя почти поймала.

– Молли Мэндерс? – сказала разрумянившаяся у плиты тетя Лин, внося поднос с хересом. – Такая дурочка. Считала, что блинчики делают на доске для выпечки. И постоянно смотрелась в карманное зеркальце.

– Это ведь тетя Лин спасла тебя от нее, не так ли, тетушка?

– Не знаю, что ты имеешь в виду Невил. Милый, перестань расхаживать по каминному коврику, лучше подкинь поленце в огонь. Тебе понравился французский фильм, дорогой?

– Я не ходил в кино. Я пил чай во «Франчайзе». – Он глянул в сторону Роберта, уже догадавшись, что за реакцией Роберта что-то скрывается.

– С теми странными людьми? О чем же вы говорили?

– О горах… О Мопассане… О курах…

– О курах, милый?

– Да, о том, что вблизи голова курицы выглядит как средоточие зла.

Тетя Лин явно не поняла, о чем он, и повернулась к Роберту как к более надежному из ее племянников.

– Раз уж ты собираешься иметь с ними дело, милый, не следует ли мне нанести им визит? Или попросить об этом жену пастора?

– Я бы не стал просить жену пастора делать столь опрометчивый шаг, – сухо сказал Роберт.

Тетя Лин колебалась, однако домашние заботы были важнее.

– Не задерживайтесь за бутылкой хереса, иначе ужин в духовке испортится. Слава богу, Кристина завтра выйдет. По крайней мере, я на это надеюсь; спасение души, как правило, отнимает у нее не больше двух дней. Нет, я все же не стану наносить визит этим людям из «Франчайза». Мало того что они нездешние и весьма странные, так еще и, положа руку на сердце, наводят на меня ужас.

Да, вот типичный образец отношения к Шарпам, которого следует ожидать. Бен Карли постарался сегодня дать ему понять, что, если у обитательниц «Франчайза» возникнут неприятности с полицией, на беспристрастных присяжных нечего и рассчитывать. Роберт должен принять меры, чтобы защитить Шарпов. В пятницу он обязательно посоветует им нанять агента и провести частное расследование. Полиция уже лет десять как перегружена, но человеку, работающему над одним делом в собственном ритме, возможно, удастся обнаружить то, что упустили официальные следователи.

Глава 6

Однако в пятницу утром было уже поздно предпринимать какие-либо меры по обеспечению безопасности обитательниц «Франчайза».

Роберт принял во внимание и настойчивость полиции, и постепенное распространение слухов, но вот об «Эк-Эмме» он как-то не подумал.

«Эк-Эмма» являла собой новейший образчик желтой прессы, занесенный в Англию с Запада. Газета действовала согласно следующему принципу: проще заплатить две тысячи фунтов штрафа за клевету, все равно при выручке в полмиллиона это окупится. Своими броскими заголовками, сенсационными фотографиями и яркими текстами она превосходила любое ныне известное издание британской прессы. На Флит-стрит эту газетенку называли особым словом, емким и непечатным, однако защититься от нее не представлялось возможным. Пресса всегда служила собственным цензором, решая в соответствии с принципами здравомыслия и хорошего вкуса, что допустимо, а что нет. Если какое-то издание «самовольно» решало эти принципы нарушить, никакая сила на земле не могла заставить его встать на путь истинный. За десять лет существования выручка от ежедневных продаж «Эк-Эммы» на полмиллиона превзошла прибыль самой читаемой газеты в стране. В пригородных поездах семеро пассажиров из десяти читали по дороге на работу «Эк-Эмму».

Именно «Эк-Эмма» раздула из дела дома «Франчайз» настоящий скандал.

Рано утром в пятницу Роберт отправился за город к пожилой даме, которая перед смертью желала изменить завещание. Этим она занималась в среднем каждые три месяца, хотя ее врач искренне утверждал, что «она вполне сумеет с первого раза задуть сто свечей на торте». Но адвокат, разумеется, не может сказать клиентке, срочно вызвавшей его к себе в восемь тридцать утра, перестать валять дурака, так что Роберт прихватил новые пустые бланки для завещания, взял автомобиль из гаража и отправился за город. Несмотря на привычную схватку со старой тираншей – та никак не могла уяснить элементарного факта, что четыре человека не могут получить по трети наследства каждый, – он получил истинное удовольствие от весеннего пейзажа. По пути обратно он напевал себе под нос, радуясь, что меньше чем через час увидит Марион Шарп.

Он решил простить ее за то, что ей понравился Невил. В конце концов, если по справедливости, Невил ведь не пытался спихнуть ее Бену Карли.

Роберт проехал в гараж под носом у высыпавшей из конюшни утренней смены, поставил автомобиль и, вспомнив, что первое число месяца уже прошло, зашел в контору заплатить по счету Броу, который занимался административными делами. Но в конторе сидел Стэнли. Мощными кистями, которыми, как ни удивительно, были увенчаны его тощие руки, он пролистывал счета и перечни товаров и услуг.

– Когда я служил в Корпусе связи, – сказал Стэнли, рассеянно глядя на Роберта, – я считал квартирмейстера мошенником, но теперь я в этом не уверен.

– Что-то пропало? – спросил Роберт. – Я просто зашел заплатить. Обычно Билл готовит счет заранее.

– Наверное, он где-то здесь, – сказал Стэнли, не отрываясь от бумаг. – Посмотрите.

Роберт, привыкший к порядкам конторы, приподнял отброшенные Стэнли разные бумаги. Под ними обнаружился обычный аккуратный слой документации Билла. Из-под бумажного хаоса вдруг выглянуло девичье лицо – фотография в газете. Он не сразу узнал ее, но кого-то она ему напомнила, и он всмотрелся внимательнее.

– Нашел! – победоносно воскликнул Стэнли, отцепив от скрепки листок. Остальные бумажки он сгреб в кучу, и взору Роберта открылась вся первая страница утреннего выпуска «Эк-Эммы».

Похолодев, он ошеломленно уставился на газету.

Стэнли, намереваясь забрать у него бумаги, заметил, что именно привлекло его внимание, и одобрительно произнес:

– Симпатичная. Напоминает мне девицу, которую я знавал в Египте. Такие же широко расставленные глаза. Миленькая была девчушка. Врунья, каких поискать.

Он продолжил раскладывать разбросанные бумаги, а Роберт никак не мог отвести глаз от газеты.

Наверху страницы огромными черными буквами было написано:

«ВОТ ЭТА ДЕВОЧКА».

Под ними две трети полосы занимала фотография. Затем шрифтом поменьше, но не менее кричащим:

«ЭТО ТОТ САМЫЙ ДОМ?»

Ниже – фотография «Франчайза».

Внизу страницы:

«ДЕВОЧКА ГОВОРИТ – ДА.

А ЧТО ГОВОРИТ ПОЛИЦИЯ?»

«Читайте подробности далее».

Роберт перевернул страницу.

Да, в статье представлены все подробности, кроме фамилии Шарп.

Он закрыл газету и снова взглянул на шокирующую первую полосу. Еще вчера «Франчайз» защищали четыре высокие стены; он был столь незаметным, столь самодостаточным, что даже обитатели Милфорда не знали, как выглядит этот дом. А сегодня на него можно полюбоваться в любом газетном киоске, на любой книжной полке от Пензанса до Пентленда. Его суровый плоский фасад зловеще контрастировал с невинностью лица на фотографии сверху.

Девочку, судя по всему, снимали в фотоателье. Ей уложили волосы, и она надела выходное платье. Без школьной курточки она выглядела… все такой же невинной и юной, но… Роберт толком не знал, как это описать. Она выглядела как будто менее… неприступно, что ли? Школьная куртка мешала видеть в ней женщину, как мешает, например, монашеское одеяние. Если подумать, о защитных свойствах школьной формы можно сочинить целый трактат. Форма – одновременно броня и камуфляж. Без нее девочка казалась намного женственнее.

Но это было все то же трогательно-невинное личико, юное и привлекательное. Открытый лоб, широко поставленные глаза, пухлая нижняя губа, придававшая ей выражение обиженного ребенка, – сочетание всего этого производило потрясающее впечатление. Тому, что написано на этом юном личике, поверил бы не только епископ Ларборо.

– Можно одолжить газету? – спросил он Стэнли.

– Берите, – ответил Стэнли. – Мы прочли ее за завтраком. Там ничего интересного.

– А это вам не показалось интересным? – удивился Роберт, указывая на первую полосу.

Стэнли глянул на фотографию.

– Нет, разве что она напоминает мне ту девчонку из Египта с ее вечным враньем и прочими штучками.

– Значит, вы не верите ее рассказу?

– А вы сами как думаете? – презрительно бросил Стэнли.

– Ну а где же, по-вашему, она была все это время?

– Если вспомнить ту, с Красного моря, могу сказать вполне определенно: шлялась где-то, – заявил Стэнли, и тут как раз зашел клиент.

Роберт взял газету и вышел. Хоть кто-то не поверил этой истории. Впрочем, тому виной, скорее, прошлый опыт Стэнли и свойственный ему цинизм.

Судя по всему, Стэнли не слишком внимательно читал газету, не вникал в имена и названия, однако так (если верить опросам) делали лишь десять процентов читателей. Остальные же девяносто наверняка изучили каждое слово и теперь, скорее всего, уже вовсю обсуждали прочитанное.

У себя в конторе Роберт узнал, что до него несколько раз пытался дозвониться Хэллам.

– Закройте дверь и войдите, – бросил он старому Хезелтайну, который, известив его о звонках Хэллама, продолжал стоять на пороге кабинета. – Вот, взгляните-ка.

Одной рукой Роберт потянулся за телефонной трубкой, другой расстелил перед Хезелтайном газету.

Старик аккуратно коснулся ее тонкими пальцами, словно впервые увидел перед собой некий странный экспонат.

– Наслышан об этом издании, – заметил он и со всем вниманием погрузился в изучение статьи, как поступал с любыми документами.

– Ну и влипли же мы! – воскликнул Хэллам, когда установилась связь, и добавил несколько эпитетов в адрес «Эк-Эммы», красочно описывающих ситуацию. – Мало у полиции забот, так еще эта проклятая газетенка лезет куда не следует! – Его, естественно, больше интересовало, как это скажется на полиции.

– Что-нибудь слышно из Скотленд-Ярда?

– Грант с девяти утра начал обрывать мой телефон. Но что они могут предпринять? Только усмехнуться и промолчать. На полицию вечно спускают всех собак. Вы-то тоже ничего не можете сделать.

– Ровным счетом ничего, – согласился Роберт. – Свобода прессы свято соблюдается.

Хэллам вновь высказался на сей счет.

– Ваши клиентки знают? – спросил он.

– Вряд ли. Уверен, они не читают подобных газет, и сомневаюсь, что какой-нибудь доброжелатель успел послать им этот номер. Но они должны подъехать минут через десять, и я покажу им газету.

– Если когда-нибудь я счел бы для себя возможным пожалеть эту боевую старушенцию, – сказал Хэллам, – то это было бы именно сейчас.

– Откуда в «Эк-Эмме» все узнали? Я думал, родители, вернее, опекуны девочки вовсе не намерены предавать эту историю огласке.

– Грант говорит, брата девочки разозлило, что полиция якобы ничего не делает, и он по собственной инициативе пошел в редакцию «Эк-Эммы». Они там любят бороться за правое дело. Их лозунг – «“Эк-Эмма” все исправит!». Слышал, один из их крестовых походов продолжался целых три дня.

Положив трубку, Роберт подумал, что это невыгодно обеим сторонам, зато в равной степени. Полиция, вне всякого сомнения, приложит больше усилий, чтобы найти подкрепляющие свидетельства; с другой стороны, публикация изображения девочки дает слабую надежду на то, что кто-нибудь узнает ее и скажет: «Она не могла быть во “Франчайзе” в указанные ею дни, потому что была в другом месте».

– Дрянная история, мистер Роберт, – сказал мистер Хезелтайн, – да и публикация тоже. Просто оскорбительная.

– Дом, о котором идет речь, – ответил Роберт, – это «Франчайз», где живут старая миссис Шарп и ее дочь и куда я, если припоминаете, ездил на днях, чтобы помочь им советом.

– Хотите сказать, что это наши клиентки?

– Да.

– Но, мистер Роберт, ведь это совсем не по нашей части. – Досада в его голосе заставила Роберта вздрогнуть. – Это вне нашей обычной… вне привычной для нас… ну, в общем, вне нашей компетенции.

– Надеюсь, мы вполне компетентны для того, чтобы защитить любого клиента от бумагомарателей из «Эк-Эммы», – холодно ответил Роберт.

Мистер Хезелтайн покосился на вульгарную газетенку на столе. Его явно поставил в тупик трудный выбор между уголовной клиентурой и желтой прессой.

– Когда вы прочли историю этой девочки, вы ей поверили? – спросил Роберт.

– Не понимаю, как она могла бы все это придумать, – признался мистер Хезелтайн. – По-моему, весьма обстоятельный рассказ, не так ли?

– Действительно. Но я видел эту девочку, когда ее привозили во «Франчайз», чтобы она опознала дом, – это было на прошлой неделе, когда я столь внезапно ушел после чая, – и не поверил ни единому ее слову. Ни единому, – прибавил он, радуясь, что может сделать громкое и внятное заявление, наконец убедившись в том, что сам этому верит.

– Но почему она выбрала именно «Франчайз», да еще узнала о нем все, если она там никогда не бывала?

– Не знаю. Ума не приложу.

– Очень странный выбор на самом деле: одинокий, скрытый от глаз дом на пустынной дороге, в месте, куда редко заезжают люди.

– Да уж. Не знаю, как она это проделала, но совершенно уверен, что это трюк. Тут выбор не между рассказами, а между людьми. Убежден, что мать и дочь Шарп не способны на столь безумное поведение. А вот девочка-то, я считаю, вполне способна на ложь. Вот в чем все дело. – Он немного помолчал. – Вам придется просто довериться моему мнению, Тимми, – добавил он, назвав старого клерка именем, которым называл его в детстве.

Мистеру Хезелтайну больше нечего было добавить – то ли из-за «Тимми», то ли из-за доводов Роберта.

– Сейчас вы сами увидите «преступниц», – сказал Роберт. – Я как раз слышу их голоса в передней. Пригласите-ка их сюда.

Мистер Хезелтайн молча отправился выполнять поручение, а Роберт перевернул газету, чтобы посетительницы не увидели с порога ничего более ужасного, чем заголовок о какой-то девушке, которую обманом провели на корабль.

Запоздало повинуясь правилам приличия, миссис Шарп на сей раз надела шляпку. Плоский головной убор из черного атласа напоминал шапочку доктора наук. Очевидно, усилия миссис Шарп не пропали даром, судя по тому, как посветлело лицо мистера Хезелтайна. Он явно ожидал совсем не таких клиентов. К клиентам вроде миссис Шарп он давно привык.

– Не уходите, – поприветствовав гостей, попросил его Роберт и обратился к пришедшим: – Позвольте мне представить старейшего члена нашей фирмы мистера Хезелтайна.

Любезная улыбка очень шла старой миссис Шарп, делая ее похожей на королеву Викторию. Мистер Хезелтайн не только испытал облегчение, но и окончательно капитулировал. Первое сражение Роберт выиграл.

Когда Хезелтайн покинул кабинет, Роберт заметил, что Марион хочет что-то сказать.

– Сегодня утром произошло нечто странное, – проговорила она. – Мы зашли в «Анну Болейн» выпить кофе – мы там часто бываем, – и, хотя в кафе было два свободных столика, когда мисс Трулав увидела нас, она быстро прислонила к ним стулья и сказала, что столики забронированы. Может, я бы ей и поверила, если бы не ее смущенный вид. Неужели уже пошли слухи? Она не пустила нас, потому что услышала какие-то сплетни?

– Нет, – печально сказал Роберт, – потому что прочитала сегодняшний выпуск «Эк-Эммы». – Он перевернул газету передней полосой вверх. – К сожалению, у меня для вас плохие новости. Придется вам стиснуть зубы и потерпеть, как говорят мальчишки. Сомневаюсь, чтобы вы когда-нибудь видели вблизи эту ядовитую газетенку. Как жаль, что знакомство с ней начинается для вас именно теперь, когда эта писанина коснулась лично вас.

– О нет! – воскликнула Марион, когда взгляд ее упал на фотографию «Франчайза».

В тишине обе женщины внимательно прочли статью.

– Насколько я поняла, – сказала наконец миссис Шарп, – мы не можем требовать опровержения?

– Нет, – сказал Роберт. – Все изложено правдиво. Причем это именно изложение, а не комментарии. Даже будь это комментарии – а они, вне всякого сомнения, скоро последуют, – дело не находится на рассмотрении суда, значит, закон газета не нарушает. Редакция имеет право публиковать свои комментарии, если того пожелает.

– Да тут все – сплошные намеки на комментарий, – сказала Марион. – Комментарий о том, что полиция не выполняет свой долг. Что же, по их мнению, мы сделали? Подкупили полицию?

– Думаю, намек тут на то, что скромная жертва не может давить на полицию, как делают это коварные богачи.

– Богачи… – с горечью повторила Марион.

– Любой, у кого в доме больше шести печных труб, считается богачом. Итак. Если вы не слишком шокированы увиденным, давайте вместе подумаем. Мы знаем, что девочка никогда не бывала во «Франчайзе» и не могла…

– Вы это знаете? – перебила Марион.

– Да, – ответил Роберт.

Глаза Марион утратили вызывающее выражение, и она опустила взгляд.

– Спасибо, – тихо сказала она.

– Если девочка никогда не бывала в доме, как она могла увидеть его?.. Каким-то образом видела же. Трудно поверить, что она просто повторяла описание дома с чужих слов… Как она могла увидеть его? Я имею в виду, своими глазами.

– Может быть, его видно с верхнего этажа автобуса, – предположила Марион. – Но по милфордской дороге двухэтажные автобусы не ходят. Или если взобраться на самый верх копны сена. Но сено в это время года не возят.

– Сено, может, и не возят, – хрипло проговорила миссис Шарп, – но грузовики ходят в любое время. Я видала машины, груз которых был повыше копны сена.

– Да, – подтвердила Марион. – Допустим, девочку подвезли не на легковом автомобиле, а на грузовике?

– Против этого можно возразить следующее: если бы ее подвозил грузовик, ее бы взяли в кабину, даже если бы пришлось посадить к кому-нибудь на колени. Не стали бы ее загонять в кузов. Особенно при том, что в тот вечер, если помните, лил дождь… Скажите, никто не приходил во «Франчайз» спросить дорогу, продать что-нибудь или предложить что-то починить? Кто-то, кого девочка могла бы сопровождать, держась при этом в стороне.

Но нет; обе дамы были уверены, что за то время, пока девочка была на каникулах, никто не приходил.

– Тогда будем считать, что все, что ей известно о «Франчайзе», она узнала, забравшись достаточно высоко, чтобы заглянуть через забор. Вероятно, мы никогда не выясним, что и когда произошло, а найти подтверждение и подавно не сможем. Следовательно, нужно направить все усилия на то, чтобы доказать, что тогда она была где угодно, только не во «Франчайзе».

– И каковы наши шансы это доказать? – спросила миссис Шарп.

– Лучше, чем до выхода этой статьи, – сказал Роберт, указывая на передовицу «Эк-Эммы». – Это, так сказать, единственный лучик света во мраке. Мы бы не смогли опубликовать фотографию девочки в надежде получить сведения о ее местонахождении в течение того месяца. Но теперь фотографию опубликовали они сами – в смысле, ее же родные, – и мы можем извлечь из этого определенную пользу. Конечно, плохо, что историю предали огласке, но зато фотографию увидели тысячи людей. Если нам хоть немного повезет, то кто-нибудь, возможно, заметит, что тут что-то не сходится. И этот кто-то заявит, что именно в упомянутое в статье время девочка с фотографии никак не могла быть в указанном месте, поскольку этот кто-то лично видел ее в другом месте.

Мрачное лицо Марион немного просветлело, и даже костлявая спина миссис Шарп стала казаться менее напряженной. То, что они сначала восприняли как катастрофу, могло их спасти.

– А что можно предпринять по поводу частного расследования? – спросила миссис Шарп. – Надеюсь, вы отдаете себе отчет в том, что у нас очень мало денег, а частный сыск – услуга не из дешевых.

– Рассчитать заранее трудно, но расходы, как правило, и правда немалые. Но для начала я сам навещу действующих лиц этого дела и постараюсь узнать, на чем строить расследование. Узнаю, чем, скорее всего, в действительности могла заниматься эта девочка.

– И вам это скажут?

– О нет! Наверняка ее родные и сами о ней мало что знают. Но если попробовать их разговорить, возможно, сложится некая общая картина. По крайней мере, я на это надеюсь.

На несколько секунд воцарилось молчание.

– Вы невероятно добры, мистер Блэр.

В манерах миссис Шарп вновь проявилась королева Виктория, но был в них и намек на что-то другое. Будто бы удивление; словно доброта – это то, с чем она редко сталкивалась в жизни и не ожидала подобного от людей. Ее сдержанная признательность была не менее красноречива, чем если бы она сказала: «Вы знаете, что мы бедны, что мы, вероятно, не сможем полностью оплатить ваши услуги и мы не те клиенты, которых вы бы представляли добровольно, однако вы делаете все, чтобы помочь нам, и мы вам благодарны».

– Когда вы едете? – спросила Марион.

– Сразу после обеда.

– Сегодня?

– Чем скорее, тем лучше.

– Тогда не будем вас задерживать, – сказала миссис Шарп, поднявшись и ненадолго задержав взгляд на разложенной на столе газете. – Нам очень нравилось, как уединенно расположен «Франчайз», – проговорила она.

Проводив дам до машины, Роберт вызвал к себе Невила и собрался звонить тетушке, чтобы попросить ее уложить для него саквояж.

– Ты, наверное, не читаешь «Эк-Эмму»? – спросил он Невила.

– Надеюсь, вопрос риторический, – сказал тот.

– Посмотри сегодняшний выпуск. Привет, тетя Лин.

– Неужели кто-то решил подать на них в суд? Для нас это были бы неплохие деньги. Они почти всегда урегулируют дела во внесудебном порядке. У них есть специальный фонд для…

Невил замолк, наконец увидев передовицу.

Роберт бросил на него взгляд поверх телефонной трубки и с удовольствием отметил, что юное лицо кузена исказил неприкрытый шок. Ему казалось, современная молодежь считает себя неподвластной изумлению; приятно знать, что, столкнувшись с обычным явлением жизни, молодой человек реагирует так же, как любой другой.

– Тетя Лин, будь ангелом, собери мои вещи, хорошо? Всего на одну ночь…

Невил рывком открыл газету и принялся читать статью.

– Думаю, только в Лондон и обратно, но не уверен. В любом случае маленький саквояж и минимум вещей. Только, умоляю, не клади того, что мне не понадобится. В прошлый раз ты положила бутыль порошка для пищеварения, которая весила чуть ли не фунт, а когда мне вообще был нужен порошок для пищеварения!.. Что ж, пусть будет язва… Да, минут через десять зайду на обед.

– Вот свиньи! – произнес поэт и интеллектуал, не в силах подобрать более возвышенных слов.

– Ну, что ты об этом думаешь?

– Думаю? О чем?

– О рассказе девочки.

– Да что об этом думать! Явная жажда сенсации, типичная для неуравновешенного подростка!

– А если я тебе скажу, что этот подросток – очень спокойная, обыкновенная школьница, далекая от всяких сенсаций и о ней весьма хорошо отзываются?

– Ты ее видел?

– Да. За этим я и ездил во «Франчайз» на прошлой неделе – чтобы присутствовать, когда Скотленд-Ярд привезет девочку к Шарпам.

«Вот так-то, юный Невил. С тобой она может говорить о курах и Мопассане, но, попав в беду, обращается ко мне».

– Ты был там как представитель их стороны?

– Конечно.

Невил вдруг успокоился.

– Ладно, тогда все в порядке. Я-то подумал, что ты против нее. Против них. Но ничего страшного. Мы можем объединиться и вместе вставить палки в колеса этой… – он щелкнул по газетной странице, – этой куколке! – Роберт рассмеялся над типичным для Невила выбором слова. – Что будешь делать, Роберт?

Роберт объяснил.

– А ты оставайся на посту, пока меня нет.

Он заметил, что внимание Невила вновь приковано к «куколке». Роберт подошел, и оба они принялись рассматривать юное личико, спокойно глядевшее на них.

– В целом приятное лицо, – сказал Роберт. – Тебе так не кажется?

– Лично мне кажется, – ядовито произнес юный эстет, – его пора как следует расквасить!

Глава 7

Дом Уиннов близ Эйлсбери стоял в пригороде, в такой местности, где по краям еще не тронутых полей тянулись ряды двухквартирных домов, производивших впечатление незаконно вторгшихся сюда самозванцев – некоторые с застенчивым видом, а иные с хладнокровным высокомерием – в зависимости от того, какой характер придали им строители. Уинны жили в одном из скромных рядов ветхих строений из красного кирпича, от вида которых у Роберта аж зубы свело, столь они были уродливы и неказисты. Однако медленно проезжая по дороге в поисках нужного номера, он даже растрогался от того, с какой любовью обитатели этих унылых домишек их украшали. При постройке любовь в них никто не вкладывал, только расчет. Но для каждого из домовладельцев невзрачный домишко представлял «достаточную красоту», и, обретя ее, люди готовы были служить ей. Палисадники у домов можно было по праву назвать прелестным чудом, рожденным в душе ничего не подозревающего поэта.

Видел бы это Невил. Роберт снова сбросил скорость, обратив внимание на очередной шедевр. Здесь больше поэзии, чем в десятке изданий обожаемого кузеном «Уотчмэна». Здесь все любимые им приемы: форма, ритм, цвет, всеобъемлющие жесты, дизайн, впечатление…

Или же Невил разглядел бы лишь череду пригородных садиков? Лишь Медоусайд-лейн, Эйлсбери, и вулвортские растеньица в садах?

Возможно.

Перед домом номер тридцать девять расстелилась простая зеленая лужайка в ограждении камней. Дом выделялся отсутствием занавесок на окнах. Ни скромной сеточки, натянутой поперек стекла, ни кремовых шторок по бокам. Окна были открыты солнцу, воздуху и человеческим взглядам. Это удивило Роберта не меньше, чем, вероятно, удивляло соседей. Это свидетельствовало о каком-то неожиданном желании отличаться от остальных.

Он позвонил, чувствуя себя кем-то вроде бродячего торговца. Роберт Блэр не привык к роли просителя.

Миссис Уинн удивила его еще сильнее, чем окна. Только теперь, увидев ее, он понял, что его воображение успело нарисовать портрет женщины, приютившей и удочерившей Бетти Кейн: седые волосы, коренастая, плотная фигура матроны, простецкое, широкое, невзрачное лицо; может, даже передник или цветастый халат из тех, что носят домохозяйки. Но миссис Уинн оказалась совсем иной: стройной, аккуратной, молодой, современной, темноволосой и розовощекой, по-прежнему миловидной обладательницей самых лучистых и умных карих глаз, какие Роберту доводилось когда-либо видеть.

При виде незнакомца она насторожилась и хотела было закрыть дверь, но, приглядевшись, передумала. Роберт объяснил, кто он такой, и она вызвала у него восхищение тем, что выслушала, не перебивая. Клиенты Роберта, будь то женщины или мужчины, редко слушали не перебивая.

– Вы не обязаны говорить со мной, – закончил он свой рассказ, – однако я очень надеюсь, вы не откажетесь. Я сообщил инспектору Гранту, что навещу вас сегодня по делу моих клиентов.

– Ну, если полиция в курсе и ничего не имеет против… – Она посторонилась, давая ему пройти. – Понимаю, вы должны сделать для тех людей все, что в ваших силах, раз уж вы их адвокат. Нам нечего скрывать. Но если вы желаете увидеться с Бетти, то, боюсь, это невозможно. Мы отправили ее к друзьям в деревню на день, чтобы избежать всей этой шумихи. Лесли хотел как лучше, но все же поступил глупо.

– Лесли?

– Мой сын. Присаживайтесь. – Она указала на один из стульев в красивой, опрятной гостиной. – Он так сильно разозлился на полицию – в смысле, на их бездействие, когда все, казалось бы, доказано, – что не мог рассуждать трезво. Он всегда был очень привязан к Бетти. Раньше они были неразлучны, но теперь он помолвлен.

Роберт навострил уши. Вот за такого рода сведениями он и пришел.

– Помолвлен?

– Да. Сразу после Нового года он обручился с прелестной девушкой. Мы все от нее в восторге.

– И Бетти тоже?

– Она не ревнует, если вы об этом, – сказала миссис Уинн, смерив его проницательным взглядом. – Думаю, она скучает по тем временам, когда занимала в его сердце первое место, однако быстро с этим смирилась. Она хорошая девочка, мистер Блэр. Уж поверьте. До замужества я была учительницей в школе – не очень хорошей, потому и вышла замуж при первой возможности, – и я хорошо разбираюсь в девочках. От Бетти никогда не было неприятностей.

– Да, знаю. Все ее только хвалят. А невеста вашего сына училась с ней в школе?

– Нет, она не здешняя. Ее родители переехали сюда, и он познакомился с ней на танцах.

– А Бетти ходит на танцы?

– Нет, это танцы для взрослых. Она ведь еще ребенок.

– Значит, с невестой вашего сына она раньше знакома не была?

– Честно говоря, никто из нас не был с ней знаком. Лесли нас просто огорошил этой новостью. Но она нам так понравилась, что мы не стали возражать.

– Он, должно быть, еще слишком молод, чтобы жениться?

– Разумеется, все это довольно абсурдно. Ему двадцать, а ей восемнадцать. Но из них вышла обворожительная пара. Я и сама вышла замуж совсем молодой и очень счастлива. Единственное, чего мне не хватало, – это дочери, но тут появилась Бетти.

– Что она намерена делать после окончания школы?

– Она не знает. Насколько могу судить, никаких особых талантов у нее нет. Думаю, она рано выйдет замуж.

– Потому что она привлекательна?

– Нет, потому что… – Миссис Уинн запнулась, будто передумав говорить то, что собиралась сказать. – Девочки без каких-либо явных талантов быстро вступают в брак.

Роберт подумал: уж не собиралась ли она что-то сказать про темно-голубые глаза?

– Когда Бетти не вернулась к началу школьных занятий, вы решили, что она просто прогуливает? Хотя она всегда вела себя очень хорошо?

– Да. В школе ей стало скучно, и она всегда говорила – а это, между прочим, правда, – что первый день занятий – день потерянный. Поэтому мы сочли, что она в кои-то веки, как говорится, «воспользовалась случаем». «Попробовала», как выразился Лесли, когда услышал, что она не вернулась.

– Ясно. Во время каникул она носила школьную форму?

Миссис Уинн впервые взглянула на него непонимающе: цель вопроса от нее, по-видимому, ускользнула.

– Нет. Нет, на ней было выходное платье… Вы знаете, что она вернулась домой в одном платье и туфлях?

Роберт кивнул.

– Даже не могу себе представить настолько извращенных женщин, способных так обращаться с беспомощным ребенком.

– Если бы вы встретились с этими женщинами, миссис Уинн, вам было бы еще труднее себе это представить.

– Но самые страшные преступники нередко выглядят невинными и безобидными, разве не так?

Роберт пропустил вопрос мимо ушей. Ему хотелось расспросить о синяках на теле девочки. Они были свежие?

– Да, совсем свежие. Большая часть еще даже не начала менять цвет.

Роберта это слегка удивило.

– Но были и старые синяки?

– Если и были, то они побледнели, и среди новых их не было заметно.

– А как выглядели эти новые? Как следы хлыста?

– О нет. Ее просто били. Даже по ее несчастному личику. Челюсть опухла, а на виске был огромный синяк.

– В полиции говорят, что у нее случилась истерика, когда ее попросили рассказать, что произошло.

– Это было, когда она еще до конца не пришла в себя. После того как она все рассказала нам и как следует отдохнула, уже было проще уговорить ее сделать заявление в полицию.

– Я знаю, что вы ответите мне откровенно, миссис Уинн. У вас никогда не возникало подозрения, что рассказ Бетти – неправда? Хоть на минуту?

– Никогда. С чего вдруг? Она всегда говорила только правду. Да и как бы она сумела выдумать такой длинный, подробный рассказ, чтобы ее не подловили на лжи? Полицейские задавали самые разные вопросы; они далеко не просто так поверили ей на слово.

– Вам она рассказала все сразу?

– Нет, в течение пары дней. Сначала в общих чертах. Затем постепенно отдельные подробности. Например, что окно на чердаке круглое.

– То есть ее состояние никак не повлияло на ее память?

– Думаю, это в любом случае невозможно. С таким мозгом, как у Бетти, я имею в виду. У нее фотографическая память.

«Ну надо же!» – насторожился Роберт.

– Даже будучи совсем маленькой, она могла взглянуть на страницу книги – детской книжки, разумеется, – и тут же восстановить текст по памяти. А когда мы играли в игру Кима – ну, знаете, с предметами на подносе, – нам приходилось исключать Бетти из игры, иначе она неизменно побеждала. Так что нет, она бы запомнила все, что видела.

«Уже теплее», – подумал Роберт. Похоже на одну небезызвестную игру.

– Вы говорите, она никогда не лжет, и любой готов вас в этом поддержать, но, может быть, она когда-нибудь фантазировала, что-нибудь сочиняла про свою жизнь, как склонны делать дети?

– Никогда, – твердо ответила миссис Уинн. Похоже, подобная мысль ее несколько позабавила. – Не получалось у нее, – прибавила она. – Бетти всегда занимала только реальность. Даже играя в кукольное чаепитие, она отказывалась воображать, что на тарелках что-то есть. Как правило, дети с легкостью обходятся воображаемым угощением, но ей требовался хотя бы кусочек хлеба, пусть крошечный, но настоящий. Конечно, чаще всего ей доставалось что-нибудь повкуснее. Хороший способ выторговать лишнюю порцию сладкого, а Бетти всегда была немножко жадной.

Роберт с восхищением отметил умение миссис Уинн взглянуть со стороны на дочь, о которой так долго мечтала и которую, видимо, очень любила. Возможно, это остатки свойственного учителям цинизма. Куда более ценное качество, чем слепая любовь к ребенку. Как жаль, что этой женщине так недостойно отплатили за ее ум и преданность.

– Не хотелось бы продолжать обсуждение неприятного для вас вопроса, – сказал Роберт. – Быть может, вы могли бы сообщить мне что-нибудь о ее родителях?

– О ее родителях? – удивленно переспросила миссис Уинн.

– Да. Вы хорошо их знали? Какими они были?

– Мы их вообще не знали. Никогда даже не видели.

– Но Бетти жила у вас целых… сколько… девять месяцев до того, как погибли ее родители?

– Да, но вскоре после того, как к нам приехала Бетти, ее мать написала, что не станет навещать девочку, поскольку это лишь расстроит ее, и будет лучше оставить ее в покое до тех пор, пока она не вернется в Лондон. Она попросила меня каждый день говорить с Бетти о ней.

Сердце Роберта сжалось от сострадания к неизвестной погибшей женщине, готовой вырвать собственное сердце ради своего единственного ребенка. Сколько же любви и заботы встретилось на пути Бетти Кейн, эвакуированной девочки.

– Она легко у вас освоилась или плакала по матери?

– Плакала, потому что ей не нравилась наша еда. Не помню, чтобы она когда-нибудь плакала о матери. Ее с первого же дня поразила любовь к Лесли – она была тогда совсем крошкой, – и интерес к нему, наверное, заглушил горе. А он был на четыре года старше, как раз на столько, чтобы ощутить себя ее защитником. Он до сих пор себя таковым считает, поэтому-то мы и угодили в этот кавардак с газетой.

– Как именно произошла вся эта история с «Эк-Эммой»? Я знаю, что ваш сын отправился в редакцию по собственной инициативе, но вы в результате согласились с ним…

– Боже мой, нет! – возмущенно перебила миссис Уинн. – Мы даже не успели ничего предпринять. Ни мужа, ни меня не было дома, когда Лесли привел репортера. Когда в редакции услышали его историю, то послали с ним человека, чтобы тот записал все со слов самой Бетти… а когда…

– Бетти все охотно рассказала?

– Не знаю, насколько охотно. Меня не было дома. Мы с мужем вообще ничего не знали до тех пор, пока сегодня утром Лесли не сунул нам под нос газету. Кстати, вид у него был немного бунтарский. Кажется, он сам раскаялся в том, что натворил. Смею вас заверить, мой сын не выбрал бы «Эк-Эмму», если бы не был так взвинчен…

– Знаю. Прекрасно знаю, как это бывает. Этот их подход: «Расскажите нам о своих бедах, а мы все исправим», – он весьма коварный. – Роберт встал. – Вы были чрезвычайно любезны, миссис Уинн, и я вам очень признателен.

Миссис Уинн явно не ожидала столь сердечного тона и была озадачена. Во взгляде ее читался вопрос напополам с тревогой: «Чем же я вам помогла?»

Он поинтересовался, где именно в Лондоне жили родители Бетти. Женщина назвала адрес.

– Теперь там ничего нет, – прибавила она. – Просто пустая площадка. Ее собираются включить в какую-то новую строительную схему, так что пока с ней ничего не сделали.

На пороге Роберт повстречался с Лесли.

Лесли оказался невероятно красивым юношей, о чем сам, видимо, представления не имел. Эта черта сразу примирила с ним Роберта, хотя тот был не в настроении испытывать к юноше особого расположения. Роберт представлял его крупным, неуклюжим типом, но тот оказался стройным миловидным мальчиком с застенчивым взглядом серьезных глаз и с растрепанными мягкими волосами. Когда мать познакомила их и объяснила цель визита Роберта, Лесли уставился на него с явной враждебностью. Но, как и говорила миссис Уинн, в суровом взгляде чувствовалось нечто вызывающее. Этим вечером Лесли, очевидно, слегка мучила совесть.

– Тому, кто ударит мою сестру, наказания не избежать, – свирепо огрызнулся Лесли в ответ на мягкий упрек Роберта.

– Я могу вас понять, – сказал Роберт, – но лично я бы предпочел, чтобы меня две недели избивали каждый день, лишь бы не видеть свою фотографию на первой полосе «Эк-Эммы». Особенно будь я молоденькой девушкой.

– Если бы вас избивали две недели кряду и никто бы за вас не вступился, вы были бы рады видеть свою фотографию в любой газетенке, лишь бы добиться справедливости, – упрямо заявил Лесли и протиснулся мимо Роберта в дом.

Миссис Уинн одарила Роберта скромной, извиняющейся улыбкой, и тот, воспользовавшись моментом, сказал:

– Миссис Уинн, если вам когда-нибудь покажется, что в истории Бетти не все гладко, надеюсь, вы не станете молчать.

– Не стоит на это рассчитывать, мистер Блэр.

– Неужели вы хотите, чтобы пострадали невиновные?

– О нет, я не об этом. Я имела в виду вашу надежду на то, что я могла бы усомниться в правдивости рассказа Бетти. Если я поверила ей с самого начала, вряд ли стану сомневаться позже.

– Кто знает? Возможно, вам однажды покажется, что те или иные фрагменты истории не сочетаются друг с другом. У вас от природы аналитический склад ума, и то, что до поры до времени находилось в подсознании, может выйти наружу. Вам может стать труднее не обращать внимания на какие-нибудь детали, озадачившие вас.

Миссис Уинн проводила его до ворот, и в ту минуту, когда Блэр произносил эти слова, он повернулся к ней, чтобы проститься. К его удивлению, в ответ на высказанное им замечание в ее глазах что-то мелькнуло.

Значит, она не так уж непреклонна.

Что-то во всей этой истории, пусть даже какой-то пустяк, все же беспокоило ее трезвый, аналитический ум.

Но что именно?

Затем случилось то, о чем он позже вспоминал как о единственном образчике телепатического общения за всю жизнь. Он уже собрался сесть в автомобиль, но помедлил и спросил:

– Когда она вернулась домой, у нее в карманах что-нибудь было?

– У нее всего один карман – на платье.

– Там что-нибудь было?

Миссис Уинн едва заметно поджала губы.

– Только губная помада, – сказала она ровным тоном.

– Губная помада! Ей рановато этим пользоваться, разве нет?

– Мой дорогой мистер Блэр, теперь помаду начинают пробовать лет с десяти. В плохую погоду это даже увлекательнее, чем примерять платья матери.

– Да, наверное. «Вулворт» [5] – большой благодетель.

Она улыбнулась, еще раз попрощалась и пошла назад к дому, а он отправился в путь.

Что же показалось ей странным в простом тюбике губной помады? Роберт раздумывал об этом, сворачивая с шероховатой Медоусайд-лейн на черное гладкое шоссе Эйлсбери – Лондон. Может быть, то, что изверги из «Франчайза» не отобрали его у девочки? Возможно, именно это показалось ей странным?

Удивительно, как ее подсознательное беспокойство так быстро передалось ему. Он и не планировал спрашивать о карманах Бетти, но слова будто сами слетели с его уст. Он и не подумал бы интересоваться содержимым ее кармана. Он вообще не знал, что у платьев бывают карманы.

Итак, у Бетти была губная помада.

И это почему-то озадачило миссис Уинн.

Что ж, очередная соломинка в собранной им небольшой кучке. Сюда же можно отнести фотографическую память девочки; обиду, нанесенную ей месяц или два назад; ее жадность; школу, в которой ей было скучно, и любовь ко всему «реальному».

А также – и это важнее всего, – что никто в доме, даже разумная, беспристрастная миссис Уинн, не знает, что происходит в голове Бетти Кейн. С трудом верится, что пятнадцатилетняя девочка, бывшая в центре внимания юноши, не закатила истерику, узнав, что ее место заняла другая. Но оказывается, Бетти с этим «быстро смирилась».

Роберта это обнадежило, поскольку доказывало, что искреннее юное лицо вовсе не отражало истинного характера Бетти Кейн.

Глава 8

Роберт решил провести ночь в Лондоне, рассчитывая одним выстрелом убить сразу нескольких зайцев.

Прежде всего он нуждался в поддержке. Для этой цели как нельзя лучше подходил его старый школьный товарищ Кевин Макдермот. То, чего Кевин не знал об уголовном праве, знать, очевидно, и не стоило. Будучи известным адвокатом, он глубоко и всесторонне изучил все особенности человеческой природы.

Макдермот в равной степени мог как скончаться от повышенного кровяного давления, не достигнув шестидесяти лет, так и занять место лорд-канцлера в палате лордов в семьдесят. Роберт надеялся на второе. Он испытывал к Кевину самые теплые чувства.

В школе они сблизились из-за того, что оба собирались учиться на юриста, но подружились потому, что прекрасно дополняли друг друга. Ирландца веселило и подстегивало, а когда он уставал, умиротворяло нерушимое самообладание Роберта. Роберту же взрывной кельтский характер Кевина казался необычным и привлекательным. Весьма показательно, что Роберт мечтал вернуться в родной городок и продолжать вести привычную для себя жизнь, тогда как Кевин настроился перевернуть всю юриспруденцию и тем самым наделать как можно больше шума.

Пока что Кевин перевернул не так уж много – хотя приложил все усилия к тому, что касалось некоторых судебных вердиктов, – но шума наделал достаточно в свойственной ему легкой, немного зловредной манере. Одного присутствия Кевина Макдермота в суде хватало, чтобы сделать процесс на пятьдесят процентов популярнее – и затратнее.

Он женился – удачно, но, кроме того, счастливо, – жил в уютном доме около Уэйбриджа и имел троих крепких сыновей, стройных, темноволосых и веселых, как их отец. В Лондоне у него была квартирка в районе кладбища Святого Павла, откуда, как он выражался, он «мог позволить себе смотреть сверху вниз на королеву Анну». Когда в городе оказывался Роберт – случалось это нечасто, – они вместе ужинали либо на квартире, либо там, где Кевин в очередной раз обнаружил хороший кларет. Вне работы Кевина больше всего занимали выставочные лошади, кларет и те из фильмов студии «Уорнер Бразерс», что поживее.

Роберт попробовал связаться с другом из Милфорда, но секретарь Кевина сообщил, что вечером тот ужинает с коллегами, однако будет счастлив избежать речей, поэтому Роберту стоит попозже прийти к нему на квартиру и подождать его там.

Это хорошие новости. После ужина Кевин сможет расслабиться и отдохнуть, вместо того чтобы наполовину застрять мыслями в судебном процессе, как иногда бывало.

Тем временем Роберт решил позвонить Гранту в Скотленд-Ярд и справиться, не сможет ли тот уделить ему пять минут завтра утром. Необходимо прояснить, какова позиция Скотленд-Ярда. Они как будто страдали вместе, но по разные стороны баррикад.

В «Фортескью», старой эдвардианской гостинице на Джермин-стрит, где Роберт останавливался еще с первой поездки в Лондон, его встретили как родного, дали «номер, который он занимал в прошлый приезд», – тускло освещенную, но удобную комнату с высокой кроватью и мягким пикейным диваном – и сразу же принесли поднос, где были большой коричневый кухонный чайник, серебряный кувшинчик георгианской эпохи для сливок, около фунта кускового сахара в стеклянной сахарнице за шесть пенсов, чашка из дрезденского фарфора, расписанная цветами и замками, красно-золотая вустерская тарелка из сервиза, посвященного королю Вильгельму IV и его супруге, и погнутый кухонный нож с покрытой пятнами бурой ручкой.

И чай, и поднос взбодрили Роберта, и, когда он вышел прогуляться по вечерним улицам, в душе у него затеплилась смутная надежда.

Поиск правды о Бетти Кейн как-то неосознанно привел его к пустому участку, где раньше стоял многоквартирный дом. Это было то самое место, где обоих ее родителей убил мощный взрыв. Аккуратный пустырь ждал своего часа согласно какому-то плану. Ничто здесь не говорило о том, что когда-то на этом месте было здание. Уцелевшие дома стояли вокруг с отрешенно-надменным видом, словно умственно отсталые дети, не способные понять значение катастрофы. Их беда миновала – до остального им дела не было.

На другой стороне широкой улицы тянулся ряд лавок и магазинчиков, очевидно, простоявших тут не менее полувека. Роберт подошел к табачному киоску купить сигареты. От торговца табаком и газетами обычно ничего не скроешь.

– Вы были здесь, когда это случилось? – спросил Роберт, кивая на противоположную сторону улицы.

– Что случилось? – переспросил невысокий краснощекий человек, очевидно, настолько привыкший к пустырю напротив, что давно перестал его замечать. – А, то происшествие? Нет, я был на дежурстве. Служил в отряде гражданской обороны.

Роберт уточнил, что имел в виду: держал ли табачник в то время лавку на этом месте.

О да, да, лавка тогда уже была, и задолго до этого тоже. Сам он родился и вырос по соседству и унаследовал дело от отца.

– Значит, вы знали местных жителей. Вы, случайно, не помните смотрителя того многоквартирного дома и его жену?

– Кейнов? Помню, конечно. Как не помнить? Они сюда постоянно наведывались. По утрам он приходил за газетой, вскоре она заскакивала за сигаретами, потом он являлся за вечерней газетой, а потом она опять за сигаретами, наверное, уже в третий раз. А по вечерам, когда мой сын заменял меня после школы, мы с Кейном пропускали по кружечке в местном пабе. Вы их знали, сэр?

– Нет. Но недавно я встретил кое-кого, кто мне о них рассказал. Как случилось, что дом рухнул?

Краснощекий табачник насмешливо цокнул языком.

– Дома-то тяп-ляп строили. В том-то все и дело. На скорую руку. Бомба упала недалеко – Кейны были в подвале и считали, что они в безопасности, – но тут все здание обрушилось, как карточный домик. Кошмар! – Он разгладил кончик кипы вечерних газет. – Вот ей-то не повезло: единственный вечер за несколько недель, что она была дома с мужем, а тут бомба. – Казалось, эта мысль доставляла ему какое-то колкое удовольствие.

– Где же она обычно бывала? – спросил Роберт. – Работала по вечерам?

– Работала! – насмешливо воскликнул торговец. – Она? – И вдруг спохватился: – Ох, прошу прощения. Забыл, что они, верно, приходились друзьями кому-нибудь из ваших…

Роберт поспешил заверить его, что интересуется Кейнами чисто теоретически. Кто-то упомянул при нем, что Кейны были смотрителями этого дома, вот и все. Раз миссис Кейн не работала по вечерам, чем же она занималась?

– Развлекалась, конечно. О да, даже тогда вполне можно было отлично провести время – если есть желание и знаешь, куда пойти. Кейн-то хотел, чтобы жена уехала в деревню вместе с дочуркой, да куда там. Она ни в какую! Сказала, три дня в деревне ее убьют. Даже не навещала малышку после того, как ее вывезли. В смысле, когда власти эвакуировали ее вместе с другими детьми. По мне, так она была счастлива избавиться от ребенка, ведь теперь она могла постоянно ходить на танцы.

– С кем она ходила танцевать?

– С офицерами, – коротко ответил табачник. – Всяко веселее, чем дома сидеть. Не скажу, что в этом есть что-то дурное, – поспешил добавить он. – Она уже на том свете, и я не хотел бы ее обвинять в чем-то, против чего она возразить не сможет. Но она была плохой матерью и плохой женой, уж с этим никто никогда не спорил.

– Она была красивой? – спросил Роберт, вспомнив, как напрасно сочувствовал матери Бетти.

– Да, хотя несколько унылой. В ней будто тлела искра. Любопытно было поглядеть, какой она бывала, когда огонь разгорится. Я имею в виду, когда она развеселится, а не когда напьется. Никогда не видел, чтобы она пила; она развлекалась иначе.

– А что муж?

– Ах, хороший парень Берт Кейн. С женой ему не повезло. Отличный парень был Берт! В дочурке души не чаял. Баловал ее, конечно. Стоило ей чего захотеть, непременно добывал. Впрочем, она была милым ребенком. Эдакая скромница. Выглядела такой невинной. Нет, Берт заслуживал большего, нежели жена – любительница развлечений и ненасытный ребенок. Таких, как Берт, еще поискать надо… – Он задумчиво взглянул на пустырь через дорогу. – Тело почти неделю отыскать не могли, – прибавил он.

Роберт заплатил за сигареты и пошел прочь, чувствуя одновременно и огорчение, и облегчение. Ему стало жаль Берта Кейна, который заслуживал лучшей доли, но он обрадовался, что мать Бетти Кейн оказалась не такой, какой она ему представлялась. Всю дорогу до Лондона в душе он оплакивал погибшую женщину, ради блага ребенка разбившую себе сердце. Невыносимой казалась ему мысль о том, что девочкой, которую она так горячо любила, была именно Бетти Кейн. Но теперь он освободился от этой горькой мысли. Будь он сам Господом, он бы выбрал для Бетти именно такую мать, какая у нее была. Судя по всему, девочка была истинной дочерью своей матери.

«Ненасытный ребенок». Ну-ну. А что сказала миссис Уинн? «Плакала, потому что ей не нравилась наша еда. Не помню, чтобы она когда-нибудь плакала о матери».

Судя по всему, по отцу, который ее баловал, она тоже не скучала.

Вернувшись в гостиницу, Роберт достал из портфеля номер «Эк-Эммы» и за одиноким ужином спокойно прочитал статью на второй странице. Статья начиналась непритязательно: «В одну апрельскую ночь девочка пришла домой в одном платье и туфлях. Уезжала она веселой, счастливой школьницей, не подозревая, что…» – а заканчивалась бурей сочувствия. Своего рода настоящий шедевр. Автор умело выполнил поставленную задачу – сыграл на чувствах самого широкого круга читателей. Любителей секса привлекало отсутствие на девочке верхней одежды, людей чувствительных – ее юность и очарование, борцов с несправедливостью – ее беззащитность, садистов – подробное описание побоев, испытывающих классовую ненависть – описание большого белого дома за высокой оградой. Добросердечной британской публике в целом сообщали о том, что полиция если не «подкуплена», то как минимум смотрит не в ту сторону и что Справедливость не торжествует.

Да, очень хитро.

Эта история – настоящий подарок для газеты, недаром редакция сразу же отправила домой к Уиннам своего человека вместе с юным Лесли. Впрочем, Роберт полагал, что «Эк-Эмма», если как следует постарается, сможет сочинить интересную историю даже о сломанном соединительном стержне.

Должно быть, ужасно строить карьеру исключительно на фундаменте из чужих грехов. Листая газету, он не мог не заметить, что любая история взывала исключительно к наиболее низменным чувствам читателя. Даже статья под заголовком «ОТДАЛ МИЛЛИОН» оказалась рассказом о бесчестном старике, годами укрывавшем налоги, а не о юноше, выбравшемся из трущоб благодаря храбрости и смекалке.

С легким чувством тошноты Роберт убрал газету в портфель и отправился в район кладбища Святого Павла. Там его ожидала уже надевшая шляпку экономка. Секретарша Макдермота позвонила и сообщила, что приезжает его друг, которого можно спокойно оставить в доме одного; экономка задержалась лишь затем, чтобы впустить его; теперь она уйдет; на столике у камина бутылка виски, а в буфете еще одна, но, по ее мнению, неразумно напоминать об этом мистеру Макдермоту, а то он ляжет слишком поздно, и ей будет трудно утром его добудиться.

– Дело не в виски, – улыбнулся Блэр, – а в том, что он ирландец. Все ирландцы ненавидят рано вставать.

Она помедлила на пороге. Очевидно, эта новая мысль произвела на нее сильное впечатление.

– Ничего удивительного, – сказала она. – Мой старик такой же, а он тоже ирландец. Дело не в виски, а в первородном грехе. По крайней мере, так я всегда полагала. Возможно, ему просто не повезло носить имя Мерфи.

Квартирка Кевина была приятным местечком, теплым, тихим и спокойным, особенно теперь, когда смолк шум транспорта за окном. Роберт налил себе виски, подошел к окну взглянуть на королеву Анну и задержался на мгновение, отметив, с какой легкостью массивная церковь словно парит над фундаментом. Какие пропорции, какое равновесие, будто можно протянуть руку и подхватить ее. Он сел в кресло и впервые с тех пор, как утром отправился повидать сумасшедшую старуху, вечно меняющую завещание, смог расслабиться.

Он было задремал и тут услышал скрип ключа в замке. Не успел он пошевелиться, как хозяин квартиры уже оказался в комнате.

Макдермот коварно ущипнул Роберта за шею, пробираясь у того за спиной к столику с бутылками.

– Началось, старик, – сказал он, – началось.

– Что? – спросил Роберт.

– Твоя роскошная шея толстеет.

Роберт лениво потер шею, ощутив легкое жжение.

– Да, если подумать, я, кажется, начинаю чувствовать ею сквозняки, – сказал он.

– Бог ты мой, Роберт! Неужели тебя и правда ничто не может вывести из себя? – Светлые, яркие глаза Кевина насмешливо блеснули из-под черных бровей. – Даже неизбежная грядущая утрата красоты?

– Сейчас я немного беспокоюсь, но не из-за внешности.

– Ну, банкротство фирме «Блэр, Хэйуорд и Беннет» вряд ли грозит, значит, всему виной, очевидно, женщина.

– Да, но не так, как ты думаешь.

– Подумываешь о женитьбе? Давно пора, Роб.

– Ты мне это уже говорил.

– Тебе же нужно передать по наследству должность в «Блэр, Хэйуорд и Беннет»?

Спокойствие и надежность, царившие в «Блэр, Хэйуорд и Беннет», почему-то всегда провоцировали Кевина на колкие замечания.

– Может родиться и девочка. В любом случае об этом позаботится Невил.

– Единственное, что может родить невеста Невила, – это граммофонная пластинка. Слышал, она опять выступала с протестами. Если бы ей приходилось самой зарабатывать на билеты на поезд, сомневаюсь, что она бы с такой же готовностью моталась по стране, громко возражая против всего и вся. – Кевин налил себе виски и сел. – Ты здесь по делу, нечего и спрашивать. Полагаю, завтра в десять утра ты убежишь на свидание с чьим-то адвокатом.

– Нет, – сказал Роберт. – Со Скотленд-Ярдом.

Кевин замер, почти поднеся стакан ко рту.

– Уму непостижимо, Роберт, – сказал он. – Какое отношение Скотленд-Ярд имеет к твоей башне из слоновой кости?

– В том-то и дело, – благодушно ответил Роберт, проигнорировав очередной намек на то, как спокойно живется ему в Милфорде. – Он прямо у меня на пороге, а я не знаю, что с этим делать. Хочется, чтобы кто-нибудь умный высказал свое мнение по поводу ситуации. Не знаю, с чего я решил обременить этим тебя. Наверняка у тебя и своих задач предостаточно. Но ты всегда делал за меня алгебру.

– А ты, припоминаю, всегда хорошо разбирался в вопросах биржи. Я в акциях ничего не понимал. Я по-прежнему твой должник – ты спас меня от неразумных инвестиций. Дважды, – прибавил Кевин.

– Дважды?

– Тамара и «Топика Тин».

– Как спас тебя от вложений в «Топика Тин», я помню, но к твоему разрыву с Тамарой я отношения не имел.

– Ах, еще как имел! Мой добрый старина Роберт, видел бы ты свое лицо, когда я представил вас друг другу. О нет, не такое. Совсем наоборот. Твое лицо незамедлительно приобрело такое доброе выражение, эту проклятую английскую маску вежливости и благовоспитанности, – и это мне все сказало. Я вообразил, как иду по жизни рука об руку с Тамарой, представляю ее знакомым, а они ведут себя так благовоспитанно. В рекордные сроки я перестал по ней сохнуть и всегда был благодарен тебе за это. Так что доставай, что там у тебя в портфеле.

От Кевина ничего не скроешь, подумал Роберт, вынимая копию показаний, которые дала в полиции Бетти Кейн.

– Заявление очень короткое. Прочитай и скажи, что думаешь.

Он хотел увидеть, какое впечатление рассказ произведет на Кевина, если не смягчать его предварительными объяснениями.

Макдермот взял документ, быстро пробежал глазами первый абзац и сказал:

– Ага, протеже «Эк-Эммы».

– Понятия не имел, что ты читаешь «Эк-Эмму», – удивленно заметил Роберт.

– Боже милостивый, да я живу благодаря ей. Без преступлений нет громких дел, а если нет громких дел, то нет и Кевина Макдермота. Или есть лишь часть его. – Он замолчал, на четыре минуты так углубившись в чтение, что Роберту показалось, будто хозяин ушел и оставил его в комнате одного. – Хм… – наконец сказал Кевин, выходя из транса.

– Ну что?

– Надо полагать, твои клиентки – это те две женщины, а не девочка?

– Разумеется.

– Теперь расскажи, что ты сам об этом знаешь.

Роберт рассказал всю историю. О первом неохотном визите во «Франчайз», о возросшем желании защитить женщин, когда встал выбор между ними и Бетти Кейн, о решении Скотленд-Ярда ничего не предпринимать на основании имеющихся улик и об опрометчивом походе Лесли Уинна в редакцию «Эк-Эммы».

– Значит, сегодня, – сказал Макдермот, – Скотленд-Ярд переворачивает все вверх дном в поисках улик, подкрепляющих историю девочки.

– Наверное, – огорчился Роберт. – Но я вот что хочу узнать: ты веришь рассказу девочки или нет?

– Я никогда никому не верю, – с легким злорадством ответил Кевин. – Ты хочешь знать, считаю ли я рассказ девочки правдоподобным? Конечно!

– Считаешь?!

– Да. Почему нет?

– Но это же чистой воды абсурд, – горячее, чем хотелось бы, заявил Роберт.

– В нем нет ничего абсурдного. Одинокие женщины часто творят безумные вещи, особенно если они бедны, но благородного происхождения. Ну вот недавно выяснилось, что пожилая дама приковала сестру цепью к кровати в комнате величиной с просторный платяной шкаф. Она ее так три года продержала и кормила только хлебными корками, картофельными очистками и объедками, которые сама есть не хотела. Когда все открылось, она заявила, что деньги расходовались слишком быстро, и вот так она сводила концы с концами. Вообще-то у нее на счету в банке средств было достаточно, но она так боялась разориться, что сошла с ума. В эту историю куда сложнее поверить, чем в рассказ девочки. Абсурд, выражаясь твоими словами.

– Правда? По-моему, просто история о душевнобольной женщине.

– Просто ты уже знаешь, что это произошло на самом деле. Вернее, что кто-то видел это своими глазами. Допустим, сумасшедшая сестра узнала, что ходят такие слухи, и освободила жертву до того, как успели провести расследование, и следователи увидели двух обычных пожилых женщин, живущих, казалось бы, совершенно обыденной жизнью, не считая того, что одна из них – инвалид. Что тогда? Ты бы поверил в историю с цепями? Или, скорее всего, назвал бы ее «абсурдом»?

Роберту стало еще тоскливее.

– Перед нами две одинокие, почти нищие женщины, получившие в наследство большой дом в деревне. Одна из них слишком стара, чтобы вести домашнее хозяйство, а другая ненавидит этим заниматься. В чем, вероятнее всего, может проявиться их безумие? Разумеется, в том, чтобы похитить юную девушку и заставить ее им прислуживать.

Будь проклят Кевин с его адвокатским складом ума. Роберт считал, что хочет узнать мнение Кевина, но на самом деле хотел, чтобы Кевин согласился с его собственным.

– Похищенная оказалась школьницей с идеальной репутацией, очень удобно застрявшей далеко от дома. Им не повезло, ведь ее репутация ничем не запятнана, ее никогда не уличали во лжи. Разумеется, все примут ее сторону. Я бы на месте полиции рискнул. Похоже, они начинают нервничать.

Он окинул Роберта насмешливым взглядом, уселся глубже в кресло и вытянул длинные ноги к камину. Секунду-другую он наслаждался замешательством друга.

– Конечно, – наконец сказал он, – они, быть может, припомнят похожее дело, когда все поверили душераздирающей истории молодой девушки, а потом оказалось, что в ней ни капли правды.

– Похожее дело! – воскликнул Роберт, подтянув ноги и выпрямившись. – Когда?

– В тысяча семьсот каком-то году. Забыл точную дату.

– Ох! – разочарованно буркнул Роберт.

– Не знаю, чего ты стонешь, – мягко сказал Макдермот. – Природа алиби не так уж поменялась за два столетия.

– Алиби?

– Если опираться на то похожее дело, то рассказ нашей девочки – ее алиби.

– Значит, ты веришь – то есть считаешь вероятным, – что история девочки – чепуха?

– Вранье от начала до конца.

– Кевин, ты сводишь меня с ума. Ты же назвал эту историю правдоподобной.

– Так и есть. Но я вполне могу поверить, что это ложь. Я не беседовал ни с одной из сторон, но мог бы в короткие сроки выстроить для обеих защиту. В целом я предпочел бы защищать юную деву из Эйлсбери. Она была бы так прекрасна на скамье для свидетелей, а судя по тому, что ты мне рассказал, Шарпы мало что собой представляют с точки зрения присяжных.

Он встал подлить себе виски и потянулся за стаканом Роберта. Тому было не до выпивки. Он покачал головой, не отрывая взгляда от огня в камине. Он устал, и Кевин начал его раздражать. Зря он приехал. Когда человек так долго не вылезает из уголовных судов, он принимает во внимание лишь точки зрения, а не убеждения. Он подождет, пока Кевин допьет виски, которое сейчас налил себе, и объявит, что ему пора. Приятно будет опустить голову на подушку и ненадолго забыть, что на нем лежит ответственность за чужие проблемы. Вернее, за их решение.

– Знать бы, чем таким она занималась целый месяц, – протянул Кевин, сделав большой глоток почти чистого виски.

Роберт уже было открыл рот, чтобы сказать: «Значит, ты действительно веришь, что девчонка врет!» – но вовремя сдержался. Еще не хватало остаток вечера плясать под дудку Кевина.

– Если ты сейчас в дополнение к кларету налакаешься еще и виски, то ясно, чем ты будешь заниматься целый месяц: лечиться, дружище, – сказал Роберт.

К его удивлению, Кевин откинулся в кресле и расхохотался, как мальчишка.

– Ах, Роб, я тебя обожаю, – с восторгом воскликнул он. – У тебя истинно английский дух. Все в тебе достойно восхищения и зависти. Сидишь себе, весь такой скромный, вежливый, позволяешь себя дразнить, будто ты старый кошак и с тобой можно вытворять все что угодно, но стоит какому-нибудь напыщенному хмырю зайти слишком далеко, как – хлоп! – высовывается лапа с выпущенными коготками!

Он нахально выхватил из рук Роберта стакан и встал, чтобы его наполнить. Роберт не стал возражать. Настроение у него улучшилось.

Глава 9

Дорога Лондон – Ларборо искрилась под солнцем, напоминая обсыпанную алмазной крошкой черную прямую ленту. Блики света скользили по заполонившим шоссе машинам. Скоро и в воздухе, и на дорогах будут такие пробки, что ездить станет неудобно и придется опять путешествовать поездом. Прогресс, ничего не скажешь.

Прошлым вечером Кевин заметил, что, учитывая, как легко сейчас связаться с любой точкой мира, Бетти Кейн вполне могла провести свои месячные каникулы хоть в Сиднее. Пугающая мысль. Она могла побывать где угодно, от Камчатки до Перу, а Блэру требовалось лишь доказать, что ее не было в доме на дороге из Ларборо в Милфорд. Если бы не солнечное утро, не жалость, которую он начал испытывать к сотрудникам Скотленд-Ярда, не поддержка Кевина и не явные успехи, которых сам Роберт уже успел добиться, то он бы окончательно сник.

Он не ожидал, что проникнется жалостью к Скотленд-Ярду. Однако он их жалел. Скотленд‑Ярд упорно стремился доказать виновность Шарпов и правдивость истории Бетти Кейн – по той простой причине, что верил в виновность Шарпов. Но в глубине души каждый из них мечтал с помощью Бетти Кейн уничтожить «Эк-Эмму», а для этого придется доказать, что опубликованная история Бетти – чушь. Да уж, спокойным, невозмутимым сотрудникам Ярда изрядно потрепали нервы.

Грант был любезен и спокоен в обычной своей манере – Роберту показалось, что общение с ним похоже на визит к врачу, – и весьма охотно согласился сообщить Роберту обо всех письмах, которые придут в ответ на статью в «Эк-Эмме».

– Особенно на это не рассчитывайте, хорошо? – дружески предупредил он. – Из писем, что мы получаем, внимания обычно заслуживает одно, а на него приходится пять тысяч посланий, где содержится редкостная чушь. Письма обычно строчат люди «со странностями»: те, кто во все сует нос, те, кому нечего делать, извращенцы, ворчуны, те, кто «считает своим долгом»…

– Pro bono publico…

– Ага, и civis [6], – улыбнулся Грант. – Ну и еще всякие ненормальные. Все они пишут письма. Для них, видите ли, это своего рода отдушина. На бумаге они могут быть назойливыми, болтливыми, непристойными, помпезными, целеустремленными сколько душе угодно, и никто им за это не врежет. Вот они и пишут. Бог мой, сколько же они пишут!

– Но если есть хотя бы шанс…

– О да! Шанс есть. Вот и приходится просматривать все письма, какими бы глупыми они ни были. Обещаю, мы передадим вам все, что заслуживает внимания. Но еще раз хочу напомнить, что обыкновенный разумный гражданин пишет лишь одно письмо из пяти тысяч. Ему не нравится, так сказать, «совать нос в чужие дела», поэтому он молчит в вагоне поезда, чем шокирует американцев, которые все еще сохраняют провинциальный интерес к чужим делам. Да и вообще он человек занятой, у него своих забот хватает, а писать в полицию о деле, которое его не касается, и вовсе противоречит его инстинктам.

В результате Роберт покинул Скотленд-Ярд, будучи весьма довольным, но при этом испытывая сочувствие к полиции. Теперь он хотя бы знал, в каком направлении двигаться. Больше он не станет смотреть по сторонам. Но самое главное, Кевин одобрил выбранное им направление.

– На месте полиции я действительно рискнул бы возбудить дело, – сказал Кевин. – У них есть все основания. А если приговор вынесут обвинительный, кто-нибудь сможет подняться на ступеньку по карьерной лестнице. К несчастью – или к счастью для граждан, – есть основания для процесса или нет, решает тот, кто наверху, а его не особенно интересует быстрое повышение подчиненных. Удивительно, но мудрость – побочный продукт офисных процедур.

Разомлев от виски, Роберт пропустил циничное замечание мимо ушей.

– Учти: стоит им получить хоть одну улику – и они явятся во «Франчайз» с ордером быстрее, чем ты успеешь снять телефонную трубку.

– Они не найдут улик, – сказал благодушный Роберт. – Как и где? Мы должны сами опровергнуть историю девочки, чтобы Шарпы могли жить спокойно. Завтра я встречусь с ее тетей и дядей и соберу достаточно общих сведений о ней, чтобы мы могли начать собственное расследование.

И вот теперь он мчался по черной сияющей дороге в Ларборо, намереваясь заглянуть к родственникам Бетти в Мейнсхилле – тем самым, у которых она провела те памятные каникулы. Некие мистер и миссис Тилзит. Тилзит, дом девяносто три по Черрил-стрит, Мейнсхилл, Ларборо. Муж был коммивояжером в фирме в Ларборо, производившей кисти. Детей у них не было. Больше Роберт о них ничего не знал.

Свернув с главного шоссе в сторону Мейнсхилла, Роберт слегка притормозил. Вот на этом углу Бетти ждала автобус. По крайней мере, по ее словам. Должно быть, на другой стороне улицы. Там не было поворота, не было ничего, кроме длинной полосы тротуара в оба конца. Сейчас движение было оживленным, но Роберт решил, что вечером здесь, скорее всего, действительно пусто.

По Черрил-стрит тянулся длинный ряд угловатых эркеров на грязно-кирпичных фасадах. Выступающая часть окон почти доходила до низкой красно-кирпичной ограды, отделяющей их от тротуара. Унылая земля по обе стороны окон, приспособленная для палисадников, не имела ничего общего с садиками на Медоусайд-лейн в Эйлсбери. Здесь росла только редкая «лондонская гордость», чахлый желтушник и потрепанные незабудки. Конечно, местные жители гордились своими жилищами не меньше, чем обитатели Эйлсбери, что выражалось в накрахмаленных занавесках на окнах, но если на Черрил-стрит водились эстеты, то они находили отраду в чем угодно, только не в садоводстве.

Роберт настойчиво позвонил в дверь дома номер девяносто три (который из череды домов-близнецов выделяла только нарисованная цифра), а затем постучал. Из соседнего окна выглянула женщина и спросила:

– Ищете миссис Тилзит?

Роберт ответил утвердительно.

– Она ушла за покупками. В лавку на углу.

– Спасибо. Тогда я подожду.

– Не советую, если хотите скоро ее увидеть. Лучше сходите за ней.

– Она что, еще куда-нибудь пойдет?

– Нет, только в бакалею; это единственная лавка поблизости. Но она может полдня выбирать пшеничные хлопья. Просто возьмите любой пакет, суньте ей в сумку, и она будет довольна.

Роберт поблагодарил и зашагал по улице, но женщина вновь его окликнула:

– Не стоит бросать здесь машину. Поезжайте на ней.

– Но разве лавка не рядом?

– Так-то оно так, но сегодня суббота.

– Суббота?

– В школе нет занятий.

– А, понял. Но у меня нечего… – Роберт собирался сказать «красть», но передумал. – Оттуда нечего вынести.

– Вынести? Ха! Хорошо сказали. У нас когда-то были цветочные горшки. У миссис Лаверти на той стороне улицы были ворота. А у миссис Биддоус – два крепких деревянных столба и восемнадцать ярдов бельевой веревки. Тоже думали, что все это нельзя унести. Оставите тут машину на десять минут – повезет, если, вернувшись, хотя бы каркас найдете.

Роберт покорно сел в автомобиль и поехал в бакалею. По дороге он кое-что вспомнил, и воспоминание озадачило его. Ведь это здесь Бетти Кейн была так счастлива. На этой унылой, довольно грязной улице, одной из лабиринта точно таких же. Бетти была так счастлива, что в письме родным сказала, что проведет тут все каникулы.

Что же такого прекрасного она здесь нашла?

Раздумывая над этим, Роберт зашел в магазин. Ему даже не пришлось гадать, кто из утренних посетителей миссис Тилзит. В лавке была всего одна женщина, и одного взгляда на преисполненное терпения лицо продавца и картонные пакеты в руках покупательницы хватило, чтобы убедиться: это и есть миссис Тилзит.

– Что вам угодно, сэр? – спросил продавец, на мгновение покинув женщину – этим утром она раздумывала не над пшеничными хлопьями, а над порошковым мылом – и подойдя к Роберту.

– Ничего, спасибо, – сказал Роберт. – Я просто жду эту даму.

– Меня? – удивилась женщина. – Если насчет газа…

Роберт поспешно заверил ее, что он не из газовой компании.

– У меня есть пылесос, и он прекрасно работает, – сказала она, собираясь вернуться к решению своей задачи.

Роберт решил, что будет лучше не настаивать, и сказал, что подождет ее в автомобиле, но она воскликнула:

– Автомобиль! Ах, значит, вы меня подвезете, чтобы я не мучилась со всеми этими пакетами, так? Сколько с меня, мистер Карр?

Когда она отвлеклась на Роберта, мистер Карр забрал у нее пакет мыла и сунул ей в сумку. Затем взял деньги, выдал сдачу, поблагодарил покупательницу, пожелал ей хорошего дня и с сочувствием наблюдал за Робертом, пока тот сопровождал даму к машине.

Роберт знал, что бесполезно рассчитывать встретить еще одну женщину, столь же умную и невозмутимую, как миссис Уинн, но при виде миссис Тилзит у него сердце ушло в пятки. Миссис Тилзит принадлежала к тому типу женщин, которые вечно на что-нибудь отвлекаются. Они весело болтают с вами, соглашаются, хвалят ваш костюм и дают советы, но на самом деле думают о том, как приготовить рыбу, что Флорри на днях говорила о старшем ребенке Минни, куда девался счет из прачечной, а возможно, о неудачной пломбе в правом переднем зубе – иными словами, о чем угодно, кроме предмета беседы.

Машина Роберта, видимо, впечатлила даму, и она пригласила его на чай. Считалось, очевидно, что нет такого часа в сутках, когда чашка чая окажется неуместной. Роберт считал, что нельзя пить с ней чай, пока она не поймет, что он – представитель противоположной стороны. Он всячески пытался донести это до нее, но сомневался, что успешно; ясно было, что она уже переключилась на размышления о том, какое из двух видов печенья предложить ему в качестве угощения. Упоминание о племяннице, кажется, вообще не произвело на нее ожидаемого впечатления.

– Невероятно, не правда ли? – сказала она. – Похитили и избили. Интересно, чего они думали этим добиться? Присаживайтесь, мистер Блэр, заходите и присаживайтесь. Я только…

По дому эхом разнесся вопль, от которого кровь стыла в жилах. Резкий, высокий, отчаянный крик все продолжался, как будто кричавшему не надо было дышать.

Миссис Тилзит раздраженно свалила в кучу пакеты и, наклонившись, прокричала Роберту в ухо:

– Чайник! Сейчас вернусь.

Роберт сел, осмотрелся и снова задумался над тем, что здесь могло так понравиться Бетти Кейн. Гостиная миссис Уинн была согрета человеческим теплом, люди оживляли ее своим присутствием. Здесь же гостиной явно служила «лучшая» комната, предназначенная для посторонних, не допускавшихся во внутренние покои; настоящая жизнь дома протекала в убогих, тесных комнатушках у черного хода. То ли на кухне, то ли в маленькой столовой. И все же Бетти Кейн решила остаться здесь. Уж не завела ли она друзей? Соседскую девочку? Соседского мальчика?

Минуты через две миссис Тилзит вернулась, держа в руках поднос с чаем. Роберта ее скорость даже немного удивила; впрочем, увидев содержимое подноса, он все понял. Миссис Тилзит отринула муки выбора и принесла оба вида печенья. Наблюдая, как она разливает чай, Роберт разгадал по крайней мере одну из загадок этой истории, а именно: почему, когда Уинны написали письмо с просьбой сразу же отправить Бетти домой, тетушка не побежала без промедления на телеграф, чтобы передать, что Бетти уехала почти две недели назад. Бетти, две недели назад покинувшая ее дом, была для миссис Тилзит куда менее реальной, чем желе, поставленное охлаждаться на подоконник.

– Я о ней не волновалась, – сказала миссис Тилзит, как бы отвечая на мысли Роберта. – Когда мне написали из Эйлсбери, я даже не усомнилась, что она найдется. Когда мистер Тилзит вернулся, то сильно расстроился. Обычно он в разъездах неделю или десять дней, знаете ли – работает коммивояжером для фирмы «Уиксис». Он ужасно нервничал, но я сказала: «Погоди, все с ней в порядке, найдется». Ну она и нашлась. И почти в порядке.

– Она говорила, ей у вас очень понравилось.

– Возможно, – задумчиво произнесла женщина.

Удовлетворенной она вовсе не выглядела. Роберт взглянул на нее и понял, что мыслями она уже далеко. Судя по направлению ее взгляда, она обдумывала крепость чая.

– Как она провела время? Подружилась с кем-нибудь?

– Да нет, в основном она была в Ларборо.

– В Ларборо?!

– Ну, «в основном» – это, наверное, не совсем справедливо. По утрам она помогала по дому, но в доме такого размера делать особенно нечего, да и я привыкла все делать сама. К тому же она, бедняжка, приехала на каникулы, отдохнуть после школы. В толк не возьму, зачем молодой девице все эти книжные знания. Дочка миссис Хэрроп, что живет через дорогу, с трудом могла собственное имя написать, а замуж вышла за третьего сына лорда. Или это был сын третьего сына, – задумчиво прибавила она. – Сейчас не припомню. Она…

– Как же она проводила время в Ларборо? В смысле, Бетти.

– Картины в основном.

– Картины? А, кино! Понятно.

– В Ларборо, если захочется, можно ходить в кино с утра до вечера. Большие кинотеатры открываются в половине одиннадцатого, программа меняется в середине недели, и синематографов там около сорока, так что можно переходить от одного к другому, пока не настанет пора возвращаться домой.

– Бетти так и делала?

– О нет! Наша Бетти – девочка разумная. Она ходила на утренние сеансы, потому что до полудня билеты дешевле, а потом каталась на автобусах.

– На автобусах? Куда?

– Да куда вздумается. Возьмите еще печенья, мистер Бэйн, оно свежее, только вскрыла банку. Ну вот как-то раз поехала посмотреть замок в Нортоне. Нортон, между прочим, главный город графства. Все думают, что Ларборо, он ведь такой большой, но Нортон всегда был…

– Значит, к обеду домой она не возвращалась?

– Что? Ах, Бетти. Нет. Кофе где-нибудь выпьет, и все. Мы, так или иначе, плотно едим только раз в день, вечером, поскольку мистера Тилзита весь день нет дома, так что, когда она возвращалась, ее всегда ждал ужин. Я всегда гордилась тем, что к приходу мужа у меня готов вкусный, сытный…

– Во сколько это обычно бывает? В шесть?

– Нет, мистеру Тилзиту редко удается вернуться раньше половины восьмого.

– Бетти, наверное, возвращалась задолго до его прихода?

– Как правило, да. Один раз опоздала, потому что пошла в кино на вечерний сеанс, а мистер Тилзит вышел из себя, хотя я не понимаю почему. Какая опасность может угрожать в кино? После этого Бетти всегда приходила раньше него. Ну, когда он был здесь. Когда уезжал, она меньше осторожничала.

Значит, девочка недели две была сама себе хозяйкой. Уходила и приходила когда вздумается, никто не задавал ей вопросов, а ограничивала ее лишь сумма карманных денег. Казалось, эти две недели она провела вполне невинно; если бы речь шла о любой другой девочке ее возраста, так, скорее всего, и было бы. По утрам кино или разглядывание витрин; кофе и легкая закуска; после полудня – поездка на автобусе по округе. Чудесные каникулы для подростка, впервые ощутившего вкус свободы.

Но Бетти Кейн не была обычным подростком. Она без малейших колебаний рассказала полиции столь длинную и подробную историю. Девочка, из чьей жизни выпали четыре недели. Девочка, которую кто-то жестоко избил. Как именно Бетти Кейн воспользовалась своей свободой?

– А в Милфорд она на автобусе не ездила, вы не знаете?

– Нет, об этом меня, конечно, спрашивали, но я не могла точно сказать.

– Спрашивали?

– Полиция.

Да, конечно; он на секунду забыл, что полиция наверняка проверила каждое слово Бетти Кейн.

– Вы, кажется, сказали, что вы не из полиции?

– Нет, – повторил Роберт, – я адвокат. Представляю тех двух женщин, которые якобы похитили Бетти.

– Ах да! Вы говорили. Наверное, им, бедняжкам, тоже нужен адвокат. Чтобы задавать за них вопросы. Надеюсь, вам полезно то, что я вам рассказываю, мистер Блэйн.

Он выпил еще чашку чаю, надеясь, что рано или поздно она все-таки скажет что-нибудь из того, что он хотел узнать. Но она уже начала повторяться.

– Полиция в курсе, что Бетти весь день гуляла где-то одна? – спросил он.

Над этим миссис Тилзит всерьез задумалась.

– Не помню, – сказала она. – Меня спрашивали, как она проводила время, и я сказала, что она в основном или ходила в кино, или каталась на автобусе. Еще спросили, ходила ли я с ней, и я сказала… Если честно, я слегка погрешила против истины и сказала, что иногда ходила. Не хотела, чтобы они думали, будто Бетти постоянно гуляет одна. Хотя, конечно, не вижу в этом большого вреда.

Ну и мозги у этой женщины!

– Она получала письма, когда жила у вас? – спросил Роберт, собираясь уходить.

– Только из дома. О да, это я знаю. Я всегда сама забираю почту. В любом случае они бы не стали ей писать, так ведь?

– Кто?

– Те женщины, которые ее похитили.

Роберт ехал в Ларборо, чувствуя себя так, будто вырвался на свободу. Интересно, всегда ли мистер Тилзит уезжал из дому «дней на десять» или же устроился коммивояжером только затем, чтобы не сбежать окончательно или не покончить с собой?

В Ларборо Роберт разыскал главный автобусный парк, обслуживающий город и окрестности. Постучав в дверь маленькой конторы сбоку от главного входа, он заглянул внутрь. Человек в форме автобусного контролера разбирал бумаги на столе. Покосившись на Роберта, он продолжил заниматься делами и даже не спросил, что нужно посетителю.

Роберт сказал, что хотел бы узнать кое-что об автобусах в Милфорд.

– Расписание на стене снаружи, – не поднимая головы, сказал контролер.

– Меня интересует не время рейсов. Я его знаю. Я живу в Милфорде. Я хочу знать, ходил ли когда-нибудь по этой дороге двухэтажный автобус.

Молчание длилось долго, ловко рассчитанное на то, чтобы закончиться именно тогда, когда Роберт уже готов был вновь открыть рот.

– Нет, – сказал контролер.

– Никогда? – спросил Роберт.

На сей раз ответа вообще не последовало. Контролер ясно дал понять, что разговор окончен.

– Послушайте, – сказал Роберт, – это важно. Я представитель адвокатской фирмы в Милфорде,и я…

Контролер огрызнулся:

– Да хоть персидский шах, мне-то что с того! На милфордской линии нет двухэтажных автобусов! А тебе чего? – рявкнул он, когда в дверях за спиной у Роберта показался худощавый механик.

Механик замялся, словно дело, по которому он пришел, напрочь вылетело у него из головы, вытесненное чем-то более интересным. Однако, взяв себя в руки, принялся объяснять:

– Это про запчасти для Нортона. Надо ли мне…

Пробираясь мимо него к выходу из конторы, Роберт почувствовал, как его дернули за пальто, и понял, что худосочный механик просит его подождать. Роберт вышел, склонился над машиной, и вскоре рядом появился механик.

– Вы спрашивали про двухэтажные автобусы? Понимаете, я не хотел при нем спорить; в таком настроении он и уволить бы меня мог, с него станется. Вы хотите поехать на двухэтажнике или просто узнать, ходят ли они по этой линии? Дело в том, что достать двухэтажник сейчас трудно, потому что на этой линии все автобусы…

– Знаю, знаю. Одноэтажные. Я просто хотел знать, ходили ли двухэтажные автобусы когда-нибудь в Милфорд.

– Ну, вроде как не должны, но в этом году раз или два пришлось пустить двухэтажник, когда один из старых обычных автобусов сломался. Рано или поздно везде будут двухэтажные, но в Милфорд не так много ездят, вот почему на этот маршрут и еще на кое-какие ставят всякое старье. Так что…

– Вы мне очень помогли. Нельзя ли точно узнать, когда по этой дороге пускали двухэтажный автобус?

– О, разумеется, – не без горечи ответил механик. – В этой фирме записывается все. Но записи там, – он мотнул головой в сторону конторы, – а пока он внутри, ничего не сделаешь.

Роберт спросил, когда можно будет что-нибудь сделать.

– Ну… он заканчивает тогда же, когда и я, – в шесть. Но я мог бы задержаться на пару минут и посмотреть расписание, когда он уйдет, раз для вас это так важно.

Роберт не представлял, где проведет несколько часов до шести вечера, но согласился подождать.

– Ладненько, – сказал механик. – Встретимся в «Колоколе», это паб в конце улицы, примерно в четверть седьмого. Сойдет?

– Превосходно, – сказал Роберт. – Превосходно.

И пошел посмотреть, что он сможет выбить из официанта в «Мидленде» во внеурочное время.