Часть первая

Введение

В числе новых предметов, обративших на себя мое внимание во время пребывания в Соединенных Штатах, более всего поразило меня равенство общественных положений. Я без труда усмотрел, какое чрезвычайное влияние имеет этот первичный факт на ход общественной жизни. Он дает направление духу общества и известный характер законам, новые правила для управляющих и особые привычки для управляемых.

Вскоре я понял, что значение этого факта распространяется далеко за пределы политических обычаев и законов и что господство его проявляется с такой же силой в гражданском обществе, как и в управлении; он создает мнения, порождает чувства, устанавливает обычаи и вносит изменения и во все то, что не им произведено.

По мере изучения мной американского общества я все более убеждался, что равенство общественных положений есть та первопричина, из которой вытекают, по-видимому, все другие частные факты и которую я постоянно встречал перед собой, как центральный пункт, куда сводились мои наблюдения.

Тогда я мысленно обратился к нашему полушарию, и мне показалось, что я и в нем могу различить нечто аналогичное тому, что представлялось для меня в Новом Свете. Я заметил, что и здесь равенство общественных положений не достигает своего крайнего предела, как в Соединенных Штатах, но постоянно к нему приближается, и что та самая демократия, которая господствует в американских обществах, быстро, как мне кажется, движется к власти и в Европе.

С этой минуты я задумал написать книгу, которая предлагается читателю.

Великий демократический переворот совершается между нами; все его видят, но не все одинаково судят о нем. Одни видят в нем новость и, считая его случайностью, надеются еще остановить его, а другие признают его неотвратимым, потому что он кажется им фактом – самым древним и постоянным из известных в истории.

Переносясь на минуту к тому, чем была Франция семьсот лет назад, я нахожу ее разделенной между немногими семьями, которые владеют землей и управляют жителями; право передается от поколения к поколению вместе с наследством; люди могут воздействовать друг на друга только одним способом – силой; для власти можно усмотреть лишь одно происхождение – обладание собственностью.

Но вот устанавливается и скоро распространяется политическое могущество духовенства. Оно открывает свои двери для всех богатых и бедных, для лиц из правящего класса и из простого народа. Посредством церкви равенство начинает проникать в правительственную среду, и тот, кто в качестве крепостного всегда влачил бы жалкое существование, в качестве священника занимал место наряду с членами благородного сословия, а часто садился и выше королей.

По мере того как общество делается более цивилизованным и устойчивым, отношения между людьми становятся сложнее и многообразнее. Сильнее ощущается потребность в гражданских законах. Тогда появляются законоведы; они выходят из темных помещений судов, из пыльных убежищ канцелярий и заседают при дворе государей, рядом с феодальными баронами, одетыми в горностаевые мантии и железные латы.

Короли разоряются на обширных предприятиях; дворянство истощает себя частными войнами; простолюдины обогащаются торговлей. В государственных делах начинает чувствоваться значение денег. Денежные обороты являются новым источником для власти – и финансисты становятся политической силой, их презирают, но к ним прислушиваются.

Постепенно распространяется просвещение, пробуждается вкус к литературе и искусствам, и тогда ум становится одним из элементов успеха; наука является средством управления, умственные способности делаются общественной силой; образованные люди входят в сферу социальной деятельности.

Однако по мере открытия новых путей для достижения власти ценность преимуществ, даваемых рождением, снижается. В XI веке дворянское звание было выше всякой цены, в XIII веке его уже можно купить; первое возведение в дворянское звание было в 1270 году, и равенство стало проникать в управление через аристократию.

В течение семисот лет порой случалось, что в видах борьбы против королевской власти или лишения могущества своих соперников дворяне предоставляли политическую силу народу.

Еще чаще бывало, что короли позволяли низшим классам государства участвовать в управлении, желая унизить аристократию.

Во Франции короли являлись самыми деятельными уравнителями. Когда они были властолюбивы и сильны, то они старались поднять народ на один уровень с дворянством; когда же они были умеренны и слабы, то допускали, что народ становился выше их самих. Одни помогали демократии своими талантами, другие – своими пороками. Людовик XI и Людовик XIV постарались уравнять все, что было ниже трона, а Людовик XV и сам со своим двором снизошел наконец во прах.

Как только граждане стали владеть землей в другом праве, кроме феодальной зависимости, и как только движимое богатство начало признаваться и получило возможность иметь влияние и давать власть, так ни одно открытие в искусстве, ни одно усовершенствование в области промышленности не делалось без того, чтобы этим не создавались как бы новые элементы человеческого равенства. С этого момента все вновь открываемые способы, все нарождающиеся потребности, все желания, требующие удовлетворения, представляют собой поступательные шаги к общему уравнению. Вкус к роскоши, страсть к войне, господство моды, все как самые поверхностные, так и самые глубокие страсти человеческого сердца, словно сговорившись, стремятся к обеднению богатых и к обогащению бедных.

С того времени, как умственный труд сделался источником силы и богатства, следовало смотреть на каждое научное усовершенствование, каждую новую идею как на зачаток силы, предоставленный народу. Поэзия, красноречие, память, изящество ума, огонь воображения, глубина мысли – все эти дары, распределенные небом случайно, шли на пользу демократии, и даже тогда, когда ими обладали противники, они все же служили ее целям, выдвигая вперед естественное величие человека. Таким образом, завоевания демократии распространялись вместе с цивилизацией и просвещением, и литература сделалась открытым для всех арсеналом, в котором слабые и бедные постоянно искали себе оружие.

В истории нельзя найти ни одного значительного события, которое бы в последние семьсот лет не способствовало успехам равенства.

Крестовые походы и войны с англичанами ведут к уменьшению числа дворян и к разделу их земель; учреждение общин вводит демократическую свободу в среду феодальной монархии; изобретение огнестрельного оружия уравнивает крестьянина и дворянина на поле битвы; книгопечатание дает равные средства для их ума; почта приносит свет на порог хижины бедняка, как и к дверям дворца; протестантизм утверждает, что все люди равно способны найти дорогу к небу. Вновь открытая Америка представляет тысячи новых путей для достижения успеха и дает в руки неизвестных авантюристов богатство и власть.

Если начиная с XI века вы будете всматриваться в то, что происходит во Франции в течение пятидесятилетних периодов, то в конце каждого из них непременно увидите, что в состоянии общества произошел двойной переворот: дворянин понизился на общественной лестнице, а простолюдин возвысился на ней; один сходит вниз, другой идет кверху. Каждое полстолетие сближает их, и скоро они будут соприкасаться.

И так не только во Франции. Куда бы ни обратили наш взгляд, всюду мы видим такую же революцию, простирающуюся на весь христианский мир.

Различные обстоятельства, случавшиеся в жизни народов, обращались на пользу демократии; разные люди помогали ей своими усилиями: как те, которые способствовали ее успехам, так и те, кто вовсе не думал ей содействовать; как те, которые боролись за нее, так даже и те, кто заявлял себя ее врагом, – все, беспорядочно перемешиваясь, работали сообща, одни против своего желания, другие бессознательно, как слепые орудия в руках Бога.

Таким образом, постепенное развитие общественного равенства есть факт провиденциальный и имеет все главнейшие признаки такового: оно существует во всем мире, постоянно и с каждым днем все более ускользает из-под власти человека, и все события, как и люди, служат этому развитию.

Разумно ли будет предполагать, что социальное движение, идущее столь издалека, может быть приостановлено усилиями одного поколения? Можно ли думать, что, разрушив феодальный строй и свергнув королей, демократия отступит перед буржуазией и богатым классом? Остановится ли она теперь, когда она сделалась столь сильной, а ее противники слабыми?

Куда же мы идем? Никто не в состоянии этого сказать, потому что мы уже не имеем оснований для сравнения. Общественное равенство между христианами в настоящее время больше, чем оно было когда-то, в какой-либо стране; таким образом, величина того, что уже сделано, не позволяет предвидеть того, что может быть еще сделано позднее.

Книга была написана под впечатлением своего рода религиозного ужаса, возникшего в душе автора от вида этой неудержимой революции, идущей в течение стольких веков через все препятствия, которая и теперь двигается вперед среди производимого ею разрушения.

Нет необходимости слышать голос самого Бога, чтобы видеть несомненные признаки Его воли; для этого достаточно наблюдать привычный ход природы и постоянное направление событий; и не слыша голоса Творца, я знаю, что светила движутся в пространстве по орбитам, начертанным Его перстом.

Если бы долгие наблюдения и искренние размышления привели людей нашего времени к сознанию того, что постепенное и прогрессивное развитие равенства составляет как прошедшее, так и будущее их истории, то одно это открытие дало бы этому развитию священный характер воли Высшего Владыки. Желание удержать демократию представилось бы тогда борьбой против самого Бога, и народам оставалось бы только смириться с социальным положением, созданным для них Провидением.

В настоящее время христианские народы являют собой, как мне кажется, страшное зрелище: несущее их движение уже достаточно сильно для того, чтобы его можно было приостановить, и еще не настолько быстро, чтобы им нельзя было управлять. Судьба людей находится в их руках, но скоро она уйдет от них.

Дать образование демократии, оживить, если возможно, ее верования, очистить нравы, упорядочить ее движения, заменить постепенно ее неопытность в делах знанием, ее слепые инстинкты – пониманием ее действительных интересов; применить ее управление соответственно условиям места и времени, поменять его сообразно с обстоятельствами и характерами людей – такова в наше время главная обязанность тех, кто дает направление обществу.

Совершенно новому обществу нужна и новая политическая наука.

Но об этом-то мы вовсе и не думаем. Находясь посреди стремительной реки, мы упрямо направляем наш взор на какие-нибудь останки, еще видные на берегу, в то время как течение увлекает нас и несет к пропасти.

Ни у одного из европейских народов описанная мной великая социальная революция не сделала таких быстрых успехов, как у нас, но движение ее часто имело случайный характер.

Никогда главы государства не думали о том, чтобы подготовить к ней что-нибудь заранее; она делалась вопреки им или помимо их. Наиболее могущественные, интеллигентные и нравственные классы народа не старались овладеть движением, чтобы направить его. Демократия, следовательно, была предоставлена своим диким инстинктам; она выросла, как те дети, лишенные родительской заботы, которые сами собой воспитываются на улицах наших городов и знают из общественной жизни только ее пороки и слабости. Казалось, еще никто не знал о ее существовании, когда она неожиданно захватила власть. Тогда все рабски подчинились ее малейшим желаниям; перед ней преклонялись как перед образом силы; и когда наконец она была ослаблена собственными излишествами, то законодатели задались безрассудной целью уничтожить ее, вместо того чтобы постараться научить ее и исправить, и, не желая обучить ее управлению, думали лишь о том, чтобы удалить ее от него.

Результатом этого было то, что демократическая революция произошла в составе общества, а между тем ни в законах, ни в понятиях, ни в нравах и обычаях не возникло перемены, необходимой для того, чтобы сделать эту революцию полезной. Таким образом, у нас есть демократия, но без того, что могло бы ослабить ее пороки и выдвинуть вперед ее естественные преимущества; поэтому, уже видя причиняемое ею зло, мы не знакомы еще с тем добром, какое она нам может дать.

Когда королевская власть, опираясь на аристократию, мирно управляла европейскими народами, в то время общество, при всем своем жалком состоянии, пользовалось многими видами счастья, которые в наше время трудно представить и оценить.

Могущество нескольких подданных воздвигало непреодолимые преграды тирании государя, и короли, сознавая, что в глазах толпы они облечены почти божественными свойствами, в самом возбуждаемом ими почтении черпали решимость не злоупотреблять своей властью.

Находясь на бесконечном расстоянии от народа, члены благородного сословия относились, однако, к нему с тем благосклонным и спокойным участием, с каким пастырь обращается к своему стаду, и, не считая бедняка себе равным, они заботились о его судьбе, как о вкладе, переданном им на хранение Провидением.

Не имея никакого понятия о другом общественном строе, кроме существующего, не воображая когда-нибудь сравняться со своими господами, народ принимал их благодеяния и не рассуждал об их правах. Он любил их, когда они были великодушны и справедливы, и без труда, без унижения подчинялся их суровым требованиям, глядя на них как на бедствие, посылаемое Богом; кроме того, нравы и обычаи установили пределы для тирании и основали своего рода право в среде, где господствовала сила.

Когда дворянин не имел и мысли, чтобы кто-нибудь хотел у него отнять его привилегии, признаваемые им законными, а крепостной смотрел на собственное низкое положение как на следствие неизменного природного порядка, то ясно, что между этими двумя классами, участь которых была столь различна, могло установиться взаимное доброжелательство. В обществе существовало тогда неравенство, разные недостатки и бедствия, но в душе людей не было унижения.

Ни пользование властью и ни привычка к повиновению развращают людей, а употребление такой силы, которую они признают незаконной, и повиновение такой власти, на какую они смотрят как на произвол и угнетение.

С одной стороны, было богатство, сила, свободное время, а вместе с тем стремление к роскоши, утонченность вкуса, умственные наслаждения, поклонение искусству.

С другой – труд, грубость и невежество.

Но в среде этой грубой и невежественной толпы встречались страсти, великодушные чувства, искренние верования и первобытные добродетели.

Организованный таким образом общественный строй мог обладать прочностью, силой и особенно славой.

Но вот ряды смешиваются, установленные между людьми преграды падают, земельные владения делятся, власть распределяется, просвещение распространяется, умственное развитие уравнивается, строй общества становится демократическим и наконец господство демократии мирно устанавливается в учреждениях и нравах.

При подобных условиях можно бы представить такое общество, все члены которого, смотря на закон как на свое творение, будут любить его и без труда подчиняться ему, общество, где власть правительства будет уважаться в силу ее необходимости, а не божественности, где любовь, обращенная к главе государства, будет иметь характер не страсти, а рассудительного и спокойного чувства. Поскольку все будут обладать правами и будут уверены в сохранении за ними их прав, то между классами должно установиться взаимное доверие и определенная взаимная снисходительность, далекая как от гордости, так и от уничижения.

Осознав правильно свои интересы, народ понял бы, что для пользования благами общества необходимо подчиниться налагаемым им обязанностям. Свободная ассоциация граждан тогда могла бы заменить собой личное могущество благородного класса, и государство было бы защищено и от тирании, и от своеволия.

В демократическом государстве, устроенном таким образом, общество не останется неподвижным; но движения социального организма могут в нем сделаться правильными и прогрессивными. Если в нем окажется меньше блеска, чем в среде аристократии, то в нем будет меньше недостатков и страданий, в нем будет меньше крайностей относительно пользования благами и более равное общее благосостояние; науки не будут стоять так высоко, но и невежество станет встречаться реже; чувства будут менее энергичны и привычки мягче, в нем заметно будет больше пороков и меньше преступлений.

За недостатком энтузиазма и горячности в верованиях граждане будут иногда приносить большие жертвы ради просвещения и приобретения опыта; каждый человек, будучи одинаково слабым, будет чувствовать одинаковую потребность в себе подобных, и зная, что может оказывать им содействие, он легко убедится в том, что для него личная выгода совпадает с пользой общественной.

Нация будет иметь менее блеска, менее славы, может, и менее силы; но большинство ее граждан будет иметь более счастливую участь, и народ в ней станет вести себя спокойно не потому, чтобы он отчаялся в возможности для себя лучшего, но потому что чувствует себя нормально.

Если бы в подобном порядке вещей не все было хорошо и полезно, то общество по крайней мере восприняло бы из него все то, что в нем было бы хорошего и полезного, и люди, отказавшись навсегда от общественных преимуществ, даваемых аристократией, взяли бы от демократии все то хорошее, что она могла им доставить.

Но мы, отказавшись от общественного устройства наших предков, бросив в беспорядке позади себя их учреждения, идеи и нравы, что получили вместо них?

Обаяние королевской власти исчезло, не будучи заменено величием закона; в наше время народ презирает власть, но боится ее, и страхом можно от него взять больше, чем в прежнее время давалось уважению и любви.

Я вижу, что мы уничтожили личности, которые могли, каждая в отдельности, бороться с тиранией; но я замечаю, что государство одно наследует все прерогативы, отнятые у семейных союзов, корпораций и отдельных лиц; таким образом, сила небольшого числа граждан, имевшая порой притеснительный, но часто и охранительный характер, заменилась слабостью всех.

Раздробление имущества уменьшило расстояние, отделявшее бедного от богатого; но, сделавшись ближе друг к другу, они как будто нашли новые основания для взаимной ненависти и, бросая один на другого взгляды, полные страха и зависти, отталкивают друг друга от власти; для одного, как и для другого, не существует понятия о праве, и сила представляется им обоим как единственное основание для настоящего положения и единственная гарантия для будущего.

Бедный человек сохранил большую часть предрассудков своих отцов, но без их верований, их невежество без их добродетелей; за правило для своих действий он принял учение о выгоде, не зная его научных оснований, и эгоизм его остается столь же мало просвещенным, как в прежнее время его преданность.

Общество спокойно не потому, что оно сознает свою силу и благосостояние. Наоборот, оно считает себя слабым и немощным; оно боится умереть, сделав усилие; каждый чувствует, что ему плохо, но ни у кого нет необходимого мужества и энергии, чтобы искать лучшего. Люди имеют желания, сожаления, печали и радости, не приводящие ни к чему видимому и прочному, подобно старческим страстям, результатом которых является лишь бессилие.

Таким образом, мы отвергли то, что в прежнем порядке могло быть хорошего, и не приобрели того полезного, что мог доставить новый порядок; мы уничтожили аристократическое общество и, оставаясь самодовольно на развалинах старинного здания, как будто хотим поселиться в них навсегда.

То, что происходит в интеллектуальном мире, не менее прискорбно.

Стесненная в своем поступательном движении и предоставленная беспорядочным страстям, французская демократия опрокинула все попадавшееся ей на пути, пошатнув то, что не удалось уничтожить. Она не захватывала общество постепенно, чтобы мирно утвердить в нем свое господство, она все время двигалась вперед, посреди беспорядка и волнения битвы. Под влиянием оживления, производимого горячностью борьбы, побуждаемые мнениями и крайностями противников, все выходят из естественных границ своих представлений, и каждый теряет из виду предмет собственных стремлений и говорит языком, не соответствующим его действительным чувствам и скрытым инстинктам.

Из этого возникает та странная сумятица, свидетелями которой мы поневоле становимся.

Я напрасно ищу в своих воспоминаниях; я не нахожу ничего более достойного горя и жалости, как то, что происходит перед нашими глазами; по-моему, в наше время разорвана естественная связь, соединяющая мнения со склонностями и действия с верованиями; симпатия между чувствами и идеями людей, похоже, оказывается уничтоженной, и можно сказать, что все законы моральной аналогии подверглись отмене.

Среди нас еще встречаются ревностные христиане, религиозная душа которых любит питаться истинами иной жизни; такие люди, конечно, воспламеняются на пользу человеческой свободы, которая есть источник всякого морального величия. Христианство, сделавшее всех людей равными перед Богом, не будет возражать, чтобы все граждане стали равными перед законом. Но по стечению странных обстоятельств религия в настоящий период находится в среде тех властных сил, которые демократия стремится сокрушить, а потому ей часто приходится отталкивать равенство, какому она сочувствует, и проклинать свободу, как своего противника, хотя, подав ей руку, она могла бы освятить ее усилия.

Рядом с религиозными людьми я нахожу других, их взоры обращены более к земле, чем к небу. Будучи сторонниками свободы не только потому, что они видят в ней начало более благородных добродетелей, но особенно потому, что они признают ее источником большего благосостояния, они искренно желают упрочить ее господство, чтобы все люди пользовались ее благодеяниями. Я понимаю, что такие люди поспешат призвать к себе на помощь религию, поскольку они должны знать, что нельзя установить царство свободы без господства нравственности, ни добрых нравов без верований; но они видят религию в рядах своих противников и этого довольно для них; одни из них нападают на нее, а другие не смеют защищать ее.

Прошлые века были свидетелями того, как низкие и продажные души превозносили рабство, тогда как люди с независимым умом и великодушным сердцем безнадежно боролись за спасение человеческой свободы. Но в наше время часто встречаются люди по природе своей благородные и с чувством собственного достоинства, мнения которых находятся в противоположности с их склонностями и которые восхваляют дух рабства и уничижения, не испытанных никогда ими самими. Есть, напротив, другие, они говорят о свободе, словно могут понимать ее святость и величие. Они громко требуют для человечества тех прав, какие они сами никогда не уважали.

Я знаю добродетельных людей, которым их чистая нравственность, спокойные привычки, богатство и образованность естественным образом дают место во главе окружающего их народонаселения. Искренно любя свое отечество, они готовы для него на значительные жертвы, однако цивилизация часто видит в них своих противников; они смешивают ее злоупотребления с ее благодеяниями и в их уме понятие зла неразрывно связано со всяким новшеством.

Рядом с ними я вижу тех, кто во имя прогресса, стараясь материализовать человека, хочет отыскать полезное, не заботясь о справедливом, найти науку, далекую от верований, и благосостояние, не связанное с добродетелью. Эти называют себя борцами за новейшую цивилизацию и дерзко становятся во главе ее, захватывая не по праву место, которое им уступают, но какое они недостойны занимать.

Где же мы находимся?

Религиозные люди ведут борьбу со свободой, а друзья свободы нападают на религию; благородные и великодушные умы прославляют рабство, а низкие и рабские души восхваляют независимость; честные и просвещенные граждане являются врагами всякого прогресса, тогда как люди, не имеющие ни патриотизма, ни нравственности, становятся апостолами цивилизации и просвещения.

Неужели же все века были похожи на наш? Неужели человек всегда имел перед собой, как и в наше время, мир, в котором нет никакой связи, где добродетель бывает без гения, гений без чести, где любовь к порядку смешивается со склонностью к тирании и священный культ свободы – с презрением к законности, где совесть лишь бросает сомнительный свет на человеческие дела, где нет более ничего, что признавалось бы запрещенным или дозволенным, честным или постыдным, верным или ложным?

Могу ли я думать, что Творец для того создал человека, чтобы он бился постоянно посреди окружающих его умственных бедствий? Я не могу в это верить. Бог предназначает европейским обществам более определенную и спокойную будущность. Мне неизвестны Его предначертания, но я не перестану верить в них оттого, что я не могу их постичь, и предпочту скорее сомневаться в своем понимании, чем в Его справедливости.

Существует страна, где та великая социальная революция, о какой я говорю, уже почти достигла своего естественного предела; она произошла там просто и спокойно, или, лучше сказать, страна эта пользуется результатами той же демократической революции, которая происходит и у нас, не испытав самой революции.

Эмигранты, поселившиеся в Америке в начале ХVII века, высвободили принцип демократии от всех других, с которыми он должен был бороться в среде старинных европейских обществ, и пересадили его в чистом виде на берега Нового Света. Там он мог свободно расти и, видоизменяясь вместе с нравами, получить спокойное развитие в законодательстве.

Мне кажется несомненным, что рано или поздно мы, подобно американцам, придем почти к полному общественному равенству. Я не заключаю из этого, что мы когда-нибудь обязательно выведем из такого общественного строя те же политические следствия, которые вывели из него американцы. Я далек от мысли, что они нашли единственную форму правления, которую может установить для себя демократия. Но достаточно того, чтобы в обеих странах существовала одна и та же производящая причина для законов и нравов, чтобы знание того, что она произвела в каждой стране, представляло бы для нас величайший интерес.

Я исследовал Америку не из одного лишь любопытства, которое, впрочем, было бы понятно; я желал найти в ней подсказки, которыми мы могли бы воспользоваться. Ошибочно было бы думать, что я хотел написать похвальные слова; всякий, прочитавший эту книгу, убедится в том, что не таково было мое намерение; я не имел в виду и выставлять преимущества той или иной формы правления вообще, потому что принадлежу к числу тех, кто полагает, что в законах нет совершенства. Я даже не берусь судить о том, полезна или вредна для человечества общественная революция, ход которой я считаю неудержимым; я признал эту революцию, как факт, и из народов, в среде которых она происходила, я выбрал такой, у какого она достигла наиболее полного и спокойного развития, в тех видах, чтобы ясно различить ее естественные последствия и, если возможно, отыскать средства для того, чтобы сделать ее полезной людям. Сознаюсь, что в Америке я видел больше, чем только Америку; я искал в ней образ самой демократии, с ее склонностями, характером, предрассудками и страстями. Я хотел познакомиться с демократией хотя бы для того, чтобы узнать по крайней мере, должны ли мы на нее надеяться или бояться ее.

Поэтому в первой части этого сочинения я желал указать то направление, которое демократия, предоставленная в Америке собственным склонностям и почти без всякого стеснения повинующаяся своим инстинктам, естественно дает законам тот путь, по которому заставляет идти правительство, и вообще силу, проявляемую ею в общественной деятельности. Я хотел выяснить, какое получалось от нее добро и зло. Исследовал, какие предосторожности употреблялись и упускались из виду американцами, чтобы управлять демократией, и я поставил себе задачей определить те причины, которые давали ей возможность править обществом.

Во второй части я намеревался оценить то влияние, которое общественное равенство и демократическое управление оказывает на гражданское общество, на обычаи, понятия и нравы; но я начинаю чувствовать в себе меньше желания к исполнению данной задачи. Прежде чем я буду в состоянии выполнить свое предположение, труд мой уже сделается почти бесполезен. Другой автор скоро должен изобразить перед читателями главнейшие черты американского характера и, скрыв под легким покровом серьезность своих картин, придать истине ту прелесть, которой я не мог бы ее украсить[6].

Не знаю, удалось ли мне передать все то, что я видел в Америке, но я уверен в том, что таково было мое искреннее намерение и что только невольно я мог уступить желанию приложить факты к идеям, вместо того чтобы подчинить идеи фактам.

Когда какой-нибудь пункт мог быть установлен с помощью письменных документов, то я старался пользоваться оригинальным текстом или сочинениями самыми достоверными и пользующимися наибольшим уважением[7]. Я указывал свои источники в примечаниях, так что каждый может проверить их. Когда речь шла о мнениях, политических обычаях или о наблюдении нравов, я обращался за советом к самым просвещенным людям. Если вопрос был важный или сомнительный, я не довольствовался одним свидетельством, но делал вывод на основании совокупности всех показаний.

Необходимо, чтобы читатель поверил мне на слово. Я бы мог в подтверждение сказанного мной привести авторитетные имена, известные ему или по крайней мере достойные быть известными, но я этого не делаю. Иностранец узнает часто в доме своего хозяина такие важные истины, которые последний, не исключено, не сообщил бы и другу; с иностранцем вознаграждают себя за вынужденное молчание; его нескромности не боятся, потому что он остается не надолго. Каждое из полученных мной сообщений было тотчас же записано, но они останутся в моем портфеле. Лучше я наврежу своему рассказу, чем присоединю свое имя к списку путешественников, уплачивающих неудовольствиями и затруднениями за полученное ими великодушное гостеприимство.

Я знаю, что несмотря на мои старания ничего не будет легче, как критиковать эту книгу, если только кто-нибудь займется этим.

Те, кто внимательно в нее всмотрится, найдут, полагаю, во всем сочинении одну основную мысль, которая связывает, так сказать, все ее части. Но разнообразие предметов, о которых мне пришлось говорить, так велико, что желающий без труда может противопоставить отдельный факт совокупности приводимых мной фактов, или мысль – общности идей. Я бы поэтому желал, чтобы мне оказано было то снисхождение, что меня читали бы в том же духе, который давал направление моему труду, и судили бы о книге по оставляемому ею общему впечатлению, так же как и я делал свои заключения не на основании одной причины, а всей массы причин.

Не следует также забывать, что автор, желающий, чтобы его поняли, бывает вынужден доводить каждую свою мысль до всех ее теоретических последствий и часто до пределов ложного и неисполнимого; так как если порой и бывает необходимо уклониться от правил логики в практической деятельности, то этого нельзя сделать в словесном рассуждении, и человек встречает почти столько же трудностей, желая быть непоследовательным в словах, как и в том случае, когда он старается быть последовательным на деле.

В заключение укажу на то, что значительной частью читателей будет признано за существенный недостаток этого труда. Эта книга стоит несколько особняком; писав ее, я не имел в виду ни служить какой-либо партии, ни бороться с ней; я отнюдь не стремился стать на особую точку зрения, но только хотел видеть дальше, чем видят партии, и в то время, как они заботятся о завтрашнем дне, я желал порассуждать о более отдаленном будущем.

Глава I

Внешние формы Северной Америки

Северная Америка разделена на две обширные области, из которых одна спускается по направлению к полюсу, а другая к экватору. Долина Миссисипи. Следы геологических переворотов. Берега Атлантического океана, где были основаны английские колонии. Различие между Северной и Южной Америкой во время ее открытия. Леса Северной Америки. Травяные степи. Бродячие туземные племена. Их внешний вид, нрав, язык. Следы неизвестного народа

В своей внешней фигуре Северная Америка представляет общие черты, которые легко отличить с первого взгляда.

Разделение суши и вод, гор и долин в ней следует правильному порядку. Простое и величественное расположение замечается в ней, несмотря на смешение отдельных предметов и чрезвычайное разнообразие картин.

Две широкие области делят ее между собой почти пополам.

Одна из них имеет своими пределами на севере Северный полюс, на востоке и западе два больших океана, затем она направляется к югу, образуя треугольник, которого неправильно очерченные стороны сходятся ниже Канадских озер.

Вторая часть начинается там, где заканчивается первая, и распространяется на всю остальную поверхность материка.

Первая имеет легкий склон к полюсу, вторая – к экватору.

Местность, входящая в состав первой области, понижается к северу таким незаметным уклоном, что, можно сказать, образует почти совершенную плоскость. Внутри границ этой громадной площади нет ни высоких гор, ни глубоких долин.

Воды струятся по ней как бы по случайным направлениям; реки переплетаются, соединяются, разделяются, опять встречаются, теряются во множестве болот, постоянно скрываясь в образованном ими влажном лабиринте, и лишь после бесчисленных поворотов доходят до полярного моря. Большие озера, заканчивающие эту первую область, не заключены, как большая часть озер Старого Света, в рамку из скал и холмов. Берега их плоски, и только на несколько футов возвышаются над уровнем воды. Таким образом, каждое из них представляет как бы обширную чашу, наполненную до краев; малейшие изменения в структуре земного шара заставили бы их воды излиться или в сторону полюса, или к тропическим морям.

Вторая часть представляет больше неровностей и лучше подготовлена к тому, чтобы сделаться постоянным жилищем человека; две длинных горных цепи тянутся по ней во всю ее длину: одна, называемая Аллеганами, идет вдоль берега Атлантического океана, другая направляется параллельно берегу Южного моря.

Пространство, заключенное между этими горными цепями, занимает 228843 квадратных льё (3987102 кв. версты)[8]. Следовательно, его поверхность приблизительно в шесть раз больше Франции[9].

Однако эта обширная территория образует только одну долину, которая, спускаясь от округленной вершины Аллеганов, снова возвышается, не встречая преград, до вершин Скалистых гор.

В глубине долины протекает гигантская река; к ней со всех сторон стремятся воды, бегущие с гор.

Некогда французы назвали ее рекой Святого Людовика (Saint-Louis) в память о покинутом отечестве, а индейцы на своем высокопарном языке назвали ее Отцом Вод, или Миссисипи.

Миссисипи берет свое начало на границе двух великих поясов, о которых я уже говорил, около высшей точки, разделяющей их плоской возвышенности.

Возле ее истока вытекает также другая река[10], она изливается в полярное море. Сама Миссисипи сначала как бы не решается, по какому пути ей двигаться, много раз она поворачивает обратно и, только уменьшив силу своего течения переходом через озера и болота, наконец медленно направляет свой путь на юг.

Она тихо течет в глинистом русле, вырытом для нее природой, вздуваясь иногда от грозовых ливней, и орошает более 1000 льё[11].

На шестистах льё[12], выше своего устья, Миссисипи имеет уже среднюю глубину в 15 футов, и суда в 300 тонн могут ходить по ней на расстоянии около двухсот льё.

Пятьдесят семь больших судоходных рек несут в нее свои воды. В числе притоков Миссисипи есть одна река в 1300 льё длины[13], одна в 900[14], одна в 600[15], одна в 500[16], четыре в двести[17], не говоря уже о бесчисленном множестве ручьев, отовсюду бегущих, чтобы исчезнуть в ее лоне.

Долина, орошенная Миссисипи, словно создана исключительно для нее; от нее зависит там добро и зло; она есть как бы ее божество. Вблизи реки природа проявляет неисчерпаемое плодородие; по мере удаления от ее берегов растительные силы истощаются, почва оскудевает, все чахнет или умирает. Нигде великие потрясения земной коры не оставили следов столь очевидных, как в долине Миссисипи. Весь вид страны указывает на деятельность в ней вод. Как бесплодие, так и плодородие ее произведены их действием. Воды первобытного океана отложили в глубине долины громадные слои растительной земли, для нивелирования которых они имели достаточно времени. На правом берегу реки встречаются обширнейшие равнины, ровные как поверхность поля, по которому земледелец прошел с катком. Напротив, по мере приближения к горам почва становится все более неровной и бесплодной; верхний слой почвы там, так сказать, продырявлен в тысяче местах и первобытные горные породы показываются то тут, то там, как кости скелета, мускулы и мягкие части которого уничтожены временем. Гранитный песок и неправильные каменные обломки покрывают поверхность земли; немногие растения с трудом пробиваются своими ростками сквозь эти препятствия; местность имеет вид как бы плодородного поля, покрытого обломками обширного здания. В самом деле, анализируя этот песок и камни, легко заметить совершенную аналогию их состава с составом бесплодных и изломанных вершин Скалистых гор. Снеся землю в глубину долины, воды, конечно, увлекли туда же и часть основной горной породы; они катили обломки ее вдоль ближайших склонов и, раздробив их одни об другие, усеяли подошву гор этими обломками, оторванными от их вершин (А).

Долина Миссисипи – великолепнейшее место, когда-либо уготованное Богом для жилища человека; а между тем можно сказать, что она представляет собой еще только обширную пустыню.

На восточном склоне Аллеганских гор, между ними и Атлантическим океаном, простирается длинная полоса, покрытая обломками скал и песком, которые как бы оставлены удалившимся морем; эта территория имеет только 48 льё ширины (200 верст[18]) но в ней считается около 390 льё длины (1628 верст[19]). В этой части американского материка почва с трудом поддается культурной обработке. Растительность в ней слабая и однообразная.

На этом негостеприимном берегу сосредоточились прежде всего усилия человеческой промышленной деятельности. На этой бесплодной полосе земли родились и выросли английские колонии, из которых должны были позднее образоваться Американские Соединенные Штаты. И поныне эта местность представляет собой центр деятельной силы, тогда как позади нее почти втайне группируются настоящие элементы великого народа, которому, без сомнения, принадлежит будущее материка.

Когда европейцы высадились на берегах сначала Антильских островов, а потом Южной Америки, они сочли себя перенесенными в сказочные страны, воспетые поэтами. Море светилось тропическим блеском, необыкновенная прозрачность его вод в первый раз открывала глазам пловцов глубину бездны[20]. Повсюду виднелись маленькие, благоухающие острова, будто корзины с цветами, плавающие по спокойной поверхности океана. Все, что в этой очарованной местности представлялось взорам, казалось приготовленным для нужд человека и рассчитанным на его удовольствие. Большая часть деревьев была покрыта питательными плодами, и даже наименее полезные человеку услаждали его взгляд блеском и разнообразием своих красок. В рощах из душистых лимонных деревьев, диких фиговых деревьев, круглолистных мирт, акаций и олеандров, переплетенных цветущими лианами, множество неизвестных в Европе птиц сверкали своими пурпурными и лазуревыми крыльями и присоединяли концерт своих голосов к общей гармонии природы, полной движения и жизни (В).

Под этим блестящим покровом скрывалась смерть, но тогда ее не было видно, и, кроме того, в воздухе и условиях этих мест было какое-то неведомое, обессиливающее действие, которое привязывало человека к настоящему и делало его беззаботным относительно будущего.

Северная Америка представилась в другом виде: все в ней было строго, серьезно, торжественно; можно было сказать, что она создана, чтобы стать сферой разума, так же как другая – областью чувств.

Бурный и пасмурный океан окружал ее берега; гранитные утесы или песчаные, плоские прибрежья опоясывали ее; леса, покрывавшие берега, отличались листвой темной и меланхолической; в них росли сосны, лиственницы, дуб, дикая олива и лавр.

За этой первой опушкой начинались тенистые срединные леса, в которых перемешивались самые большие деревья обоих полушарий: явор, катальпа, сахарный клен и виргинский тополь сплетали свои ветви с ветвями дубов, буков и лип.

И здесь, как и в лесах, подчиненных владению человека, смерть поражала безостановочно, но никто не заботился об уборке мертвых останков, поэтому они нагромождались одни на другие; времени не хватало, чтобы превратить их в прах и подготовить новые места. Но и посреди этих останков дело воспроизведения продолжалось безостановочно; ползучие растения и травы пробивались сквозь препятствия; они извивались около упавших деревьев, забирались в их пыль, приподнимали и разрывали еще покрывавшую их увядшую кору и пробивали дорогу своим молодым росткам. Таким образом смерть здесь как бы помогала жизни. Та и другая были вместе и стремились к тому, чтобы перемешать и соединить свои действия.

В недрах этих лесов царила глубокая темнота; тысячи ручьев, течение которых еще не было направляемо человеческим искусством, поддерживали в них всегдашнюю сырость; изредка лишь можно было в них видеть какие-нибудь цветы, или дикие плоды, или заметить птиц.

Падение дерева, свалившегося от старости, шум речного водопада, мычание буйволов и свист ветра нарушали безмолвие природы.

К востоку от великой реки леса частично исчезали, вместо них расстилались безграничные травяные степи. Природа ли в своем бесконечном разнообразии отказала этим плодородным пространствам в семенах деревьев, или же покрывавший их лес был когда-то истреблен рукой человека? Ответа на это не могли дать ни легенды, ни научные исследования.

Эти обширные пустыни не были, однако, совершенно лишены присутствия человека; несколько племен в течение веков бродили в тени лесов или по степным лугам. От устья реки Святого Лаврентия до дельты Миссисипи и от Атлантического океана до Южного моря эти дикари представляли признаки сходства, доказывавшие общность их происхождения. Но они отличались от всех известных рас[21]. Они не были ни белые, как европейцы, ни желтые, как большинство жителей Азии, ни черные, как негры. Кожа их была красноватая, волосы длинные и блестящие, губы тонкие и скулы очень выдающиеся. Наречия, на которых говорили дикие племена Америки, различались одно от другого словами, но все они были подчинены одним грамматическим правилам. Эти правила во многих пунктах отличались от тех, которые, как до того времени представлялось, управляли образованием человеческого языка.

Язык американцев казался продуктом новых комбинаций; он доказывал присутствие у его изобретателей таких усилий ума, к каким нынешний индеец, по-видимому, мало способен (С).

Общественное устройство этих народов также во многих отношениях отличалось от того, какое существовало в Старом Свете. Казалось, они свободно размножались среди своих пустынь, не соприкасаясь с расами более цивилизованными, чем они сами. Поэтому между ними не встречалось тех сомнительных и бессвязных понятий о добре и зле и той глубокой испорченности, которая обыкновенно примешивается к невежеству и грубости нравов у более цивилизованных народов, вернувшихся снова к варварству. Индеец был всем обязан только самому себе; его добродетели, пороки и предрассудки были его собственным делом; он вырос в естественной дикой независимости.

Грубость людей низшего класса в цивилизованных странах зависит не только от того, что они невежественны и бедны, но и оттого, что, будучи такими, они ежедневно находятся в отношениях с людьми образованными и богатыми.

Сознание своего несчастного положения и слабости, которые ежедневно противопоставляются ими счастью и могуществу иных подобных им людей, вызывают в то же время в их сердце гнев и страх; чувство их подчиненного положения и зависимости раздражает и унижает их. Это внутреннее состояние души отражается в их нравах и языке, которые в одно и то же время и дерзки, и низки.

Справедливость этого легко доказывается наблюдением. Низший класс грубее в аристократических странах, чем во всех других местах, и в богатых городах, чем в деревне.

В этих местах, где встречаются люди столь сильные и богатые, слабые и бедные чувствуют себя словно подавленными своим унижением. Не видя никакого способа, посредством которого они могли бы достигнуть равенства, они отчаиваются и падают ниже человеческого достоинства.

Этого печального результата противоположности общественных положений не существует в жизни дикарей: все индейцы невежественны и бедны, и в то же время все они равны и свободны.

Во время прибытия европейцев туземцы Северной Америки не знали еще цены богатства и оставались равнодушными к тому благосостоянию, которое вместе с богатством приобретается цивилизованным человеком. Однако же в них не замечалось ничего грубого; напротив, в их обращении наблюдалась привычная сдержанность и своеобразная аристократическая вежливость.

Кроткий и гостеприимный во время мира, безжалостный во время войны, переходя в этом даже за известные пределы человеческой свирепости, индеец готов был умереть с голоду, чтобы помочь чужому человеку, который стучался вечером в двери его хижины, и он же собственными руками раздирал трепещущие члены своего пленника. Никогда в самых известных древних республиках не проявлялось, к удивлению, более непоколебимого мужества, гордого духа, неодолимой любви к независимости, чем тогда в диких лесах Нового Света[22]. Высадившиеся на берег Северной Америки европейцы произвели мало впечатления. Их присутствие не возбудило ни зависти, ни страха. Какое влияние могли они иметь на подобных людей? Индеец умел жить без потребностей, страдать, не жалуясь, и умирать с песней[23]. Впрочем, подобно всем другим членам великой человеческой семьи, эти дикари верили в существование лучшего мира и поклонялись под различными именами Богу, творцу вселенной. Их понятия относительно великих умственных истин были вообще просты и философичны (D).

Каким бы, однако, первобытным ни казался народ, характер которого мы здесь описываем, но, несомненно, в той же стране ему предшествовал другой народ, более цивилизованный и во всех отношениях более его подвинувшийся вперед.

Темное предание, распространенное между большей частью индейских племен, живущих около Атлантического океана, сообщает нам, что когда-то местожительство этих самых племен находилось на запад от Миссисипи. Вдоль берегов Орио и во всей центральной долине еще и теперь ежедневно находят холмики, насыпанные руками человека. Когда раскапывают эти памятники до их середины, то всегда, говорят, находят человеческие кости, странные орудия, оружие и всякого рода утварь, сделанные из неизвестного металла или напоминающие обычаи, не знакомые нынешним расам.

Индейцы не могут дать никакой информации об истории этого народа. Жившие триста лет назад, во время открытия Америки, также не оставили сведений, на основании которых можно было бы выдвинуть какую-либо гипотезу. Предания, эти исчезающие и вновь постоянно возрождающиеся памятники первобытного мира, не приводят никаких объяснений. Однако же там жили тысячи нам подобных людей: сомневаться в этом невозможно. Когда они пришли туда, какое было их происхождение, их судьба, история? Когда и каким образом они погибли? Никто не может на это ответить.

Странно, но существуют народы, которые совсем исчезли с лица земли, уничтожилось даже воспоминание об их имени; язык их потерян, их слава померкла, как звук без эха; но я не знаю, есть ли хотя один, который не оставил бы по крайней мере могилы в воспоминание о своем временном существовании. Таким образом, из всех произведений человека дольше сохраняется то, которое лучше всех выражает его ничтожество и слабость.

Хотя описанная сейчас обширная страна и была населена многочисленными племенами туземцев, но нужно заметить, что в эпоху ее открытия она еще представляла собой пустыню. Индейцы занимали ее, но не владели ею. Только посредством земледелия человек присваивает себе землю, а первые обитатели Северной Америки жили продуктами охоты. Их непримиримые предрассудки, неукротимые страсти, пороки и еще более дикие добродетели отдавали их в жертву неизбежному истреблению. Упадок этих народов начался с того дня, когда европейцы высадились на их берегах, и с тех пор постоянно продолжался; он заканчивается в наше время. Провидение, поместив их посреди богатств Нового Света, словно дало им их только в короткое пользование; они оставались там только как бы в ожидании других. Эти берега, хорошо приспособленные для торговли и промышленности, глубокие реки, неистощимая долина Миссисипи, весь этот материк – тогда представляли собой пустую еще колыбель великого народа.

В этих местах цивилизованные люди должны были сделать опыт постройки общества на новых основаниях и, применив теории до того времени неизвестные или считавшиеся неприменимыми, дать миру зрелище, к которому он не был подготовлен прошлой историей.

Глава II

Исходная точка и ее важность для будущего англо-американцев

Полезно знать исходную точку народов, чтобы понимать их общественный строй и законы. Америка – единственная страна, где можно знать начало великого народа. В чем все люди, заселившие Английскую Америку, были похожи друг на друга? В чем они отличались друг от друга? Замечание, относящееся ко всем европейцам, поселившимся на берегах Нового Света. Колонизация Виргинии. Колонизация Новой Англии. Своеобразный характер первых обитателей Новой Англии. Их прибытие. Их первые законы. Общественный договор. Уголовный кодекс, взятый из Заповедей Моисея. Религиозное усердие. Республиканский дух. Тесная внутренняя связь между духом веры и свободы

Родится человек; первые его годы проходят в неизвестности между забавами и занятиями детства. Затем он растет, наступает период зрелого возраста. Мир открывается, чтобы его принять, и человек входит в соприкосновение с себе подобными. Тогда впервые начинают изучать его и думают, будто знают, как возникают в нем пороки и добродетели зрелого возраста.

В этом, если не ошибаюсь, заключается большая ошибка.

Надо рассмотреть ребенка, когда он еще находится на руках матери; увидеть, как в первый раз внешний мир отражается в неясном еще зеркале его ума; наблюдать, какие примеры поражают его взор, слышать первые слова, возбуждающие в нем дремлющую силу мысли; наконец присутствовать при первой борьбе, которую ему придется выдержать, – тогда только мы будем в состоянии понять, откуда происходят предрассудки, привычки и страсти, которые будут управлять его жизнью. Можно сказать, что человек весь уже находится в своих колыбельных пеленках.

Нечто похожее происходит и с нациями. В каждом народе всегда остается след его происхождения. Обстоятельства, сопровождавшие его рождение и содействовавшие развитию, сохраняют свое влияние на весь дальнейший ход его жизни.

Если бы мы имели возможность проникнуть в прошедшее до основных элементов обществ и исследовать первые памятники их истории, то я не сомневаюсь, что мы могли бы в них открыть первую причину предрассудков, привычек, господствующих страстей, вообще всего того, что составляет так называемый национальный характер. Мы могли бы найти там объяснение таких обычаев, которые в настоящее время находятся в противоречии с господствующими нравами, таких законов, какие противны общепринятым принципам, тех бессвязных мнений, что встречаются в обществе и напоминают собой те обрывки разорванных цепей, которые иногда свисают со сводов старинных зданий и ничего уже более не поддерживают. Таким образом, можно бы было объяснить судьбу народов, которых неведомая сила словно влечет к цели, не сознаваемой ими самими. Но до сих пор для подобного изучения не было фактов; дух исследования являлся у народов только по мере того, как они старели, и когда они наконец вздумали оглянуться на свою колыбель, то время уже скрыло ее в тумане, а невежество и гордость окружило ее легендами, за которыми была скрыта истина.

Америка – единственная страна, где можно было присутствовать при естественном и спокойном развитии общества и имелась возможность определить влияние отправной точки на будущность государств.

В эпоху прибытия европейских народов к берегам Нового Света черты их национального характера были уже совершенно определены; каждый из них имел свою особенную «физиономию»; и поскольку они дошли уже до такой ступени цивилизации, на которой люди обращаются к изучению самих себя, то передали нам верную картину их мнений, нравов и законов. Люди XV века нам почти так же хорошо известны, как и нынешние. Америка, следовательно, показывает нам, что невежество или варварство первобытных веков скрыли от наших взоров.

Живя в эпоху достаточно близкую к той, когда основались американские общества, чтобы в подробности знать их составные элементы, и достаточно далекую от нее для того, чтобы уже иметь возможность судить о том, что произвели эти зачатки, люди нашего времени предназначены, вероятно, к тому, чтобы видеть дальше своих предшественников в событиях человеческой истории. Провидение дало нам светоч, которого не было у наших предков, и мы имеем возможность различить в судьбе народов первоначальные причины, скрытые от них во мраке прошлого.

Если внимательно изучить историю Америки, рассмотреть основательно ее политический и общественный строй, то возникает убеждение в следующей истине, что нет ни одного мнения, ни одного обычая или закона, – я бы мог сказать ни одного события, которое не объяснялось бы точкой отправления. Поэтому тот, кто будет читать эту книгу, найдет в настоящей главе зачатки всего, что произойдет дальше, и ключ почти ко всему сочинению.

Эмигранты, прибывавшие в различные периоды времени для занятия той территории, на которой в настоящее время находится Американский Союз, во многих отношениях отличались друг от друга; их цели были не одинаковы, а управление было основано на разных принципах.

Но они имели и общие всем им черты, и все находились в сходном положении.

Связь по языку – самая сильная и прочная из всех связей, соединяющих людей. Эмигранты говорили на одном языке, все были детьми одного народа. Они родились в стране с постоянной борьбой партий, вынужденных поочередно становиться под защиту законов; их политическое воспитание совершилось в этой суровой школе и потому между ними понятия о праве и принципы истинной свободы оказывались более распространенными, чем у других народов Европы. В эпоху первых эмиграций общинное управление, этот плодотворный зародыш свободных учреждений, уже глубоко вошло в английские обычаи, а с ним вместе и догмат верховной власти народа проник в самое сердце монархии Тюдоров.

Это было в самый разгар религиозных разногласий, волновавших христианский мир. Англия активно вступила на этот новый путь. Характер ее обитателей, бывший всегда серьезным и рассудительным, сделался суровым и склонным к спорам. Образование значительно возросло в этой умственной борьбе; ум приобрел в ней глубокую культуру. Пока вели разговоры о религии, нравы сделались чище. Эти черты, общие всей нации, находились и в «физиономии» тех из ее детей, которые явились искать для себя новое будущее по ту сторону океана.

Между прочим одно замечание, к которому мы еще вернемся, должно быть применено не только к англичанам, но также и к французам, испанцам и ко всем европейцам, последовательно водворявшимся на берегах Нового Света. Новые европейские колонии заключали в себе если не в развитии, то в зародыше, вполне демократическое устройство. Две причины вели к данному результату. Можно сказать, что, покидая родину, эмигранты не имели представления о каком-либо превосходстве одних из них над другими. Конечно, не сильные и счастливые удаляются в изгнание, а бедность, как и несчастье, лучшие принципы равенства, известные между людьми. Случалось, однако, несколько раз, что и знатные господа переселялись в Америку вследствие политических или религиозных разногласий. В ней были установлены законы, учреждавшие иерархию общественных степеней; но вскоре увидели, что американская почва отвергает земельную аристократию. Выяснилось, что для обработки этой земли едва достаточен постоянный труд самого заинтересованного в деле владельца. Выходило так, что, образовав основной фонд, нельзя было получить с него достаточно большой доход, чтобы он мог сразу обогатить и хозяина земли, и фермера. Поэтому земля дробилась на мелкие владения, обрабатываемые одним лишь собственником. Между тем аристократия основывается на земельном владении; она держится за почву и на нее опирается; ее устанавливают не одни привилегии и состоит она не в праве рождения, а в передаваемом по наследству праве владения земельной собственностью. В народе могут существовать огромные богатства и полная нищета, но если эти богатства не земельные, то в среде такого народа будут богатые и бедные, в нем, в сущности, не будет аристократии.

Таким образом, в эпоху возникновения английских колоний все они имели между собой большое фамильное сходство. Все с самого начала были предназначены к тому, чтобы проявить развитие свободы, – не аристократической свободы их родины, а буржуазной и демократической свободы, для которой мировая история не представляла еще совершенного образца.

Посреди этой общей окраски замечались, однако, очень насыщенные оттенки, на которые необходимо указать.

В большом англо-американском семействе можно различить две главные ветви, которые до сих пор росли, не сливаясь воедино, – одна на севере, другая на юге.

Первая английская колония была основана в Виргинии. Эмигранты прибыли туда в 1607 году. Европа в эту эпоху еще была занята идеей, что золотые и серебряные рудники составляют богатство народов; это была гибельная идея, которая способствовала обеднению преследовавших ее европейских наций и больше истребила народа в Америке, чем война и все плохие законы вместе взятые. Поэтому в Виргинию отправили искателей золота[24], людей без средств и дурного поведения, которые своим беспокойным и буйным нравом возмутили колонию[25] и сделали неверными ее успехи. Потом прибыли промышленники и земледельцы, представлявшие собой более нравственную и спокойную расу, но которые почти ни в каком отношении не были выше уровня низших классов Англии[26]. Никакая благородная мысль, никакая нематериальная система не влияли на устройство новых учреждений. Только что колония была создана, как в ней введено было рабство[27]. Это был серьезный факт, который должен был иметь огромное влияние на характер, законы и всю будущность юга.

Рабство, как это мы объясним дальше, бесчестит труд; оно вводит в общество праздность и с ней невежество и гордость, бедность и роскошь; оно обезличивает умственные способности и ослабляет деятельность людей. Влиянием рабства, соединенного с английским характером, объясняются нравы и общественный строй юга.

Те две или три главнейшие идеи, которые в настоящее время служат основанием для социальной теории Соединенных Штатов, сформулированы были в северных английских колониях, более известных под названием штатов Новой Англии[28].

Принципы Новой Англии распространились сначала в соседних штатах, потом, переходя от одного ближайшего штата к другому, достигли самых отдаленных и, наконец, ими, если можно так выразиться, пропитался весь Союз. Теперь влияние их распространяется за пределы Союза на весь американский мир. Цивилизация Новой Англии была подобна огням, зажженным на высотах, которые, распространяя тепло вокруг них, окрашивают своим светом последние пределы горизонта.

Основание Новой Англии представило новое зрелище, все в нем было необыкновенно и своеобразно.

Первые обитатели почти всех колоний были люди без воспитания и без средств, которых нищета и порочное поведение выталкивали из страны, бывшей их родиной, или же алчные спекулянты и промышленники. Есть колонии, которые не могут претендовать и на такое происхождение. Сен-Доминго было основано пиратами; и в наше время английские уголовные суды поставляют население для Австралии.

Эмигранты, поселившиеся на берегах Новой Англии, принадлежали к зажиточным классам своей родины. Их собрание на американской почве с самого начала представляло необыкновенное явление: общество, где не было ни вельмож, ни простого народа и, можно сказать, ни богатых, ни бедных. Между этими людьми просвещение было больше распространено, чем в среде какой-либо европейской нации нашего времени. Все до одного получили хорошее образование, и многие из них сделались известны в Европе своими талантами и знаниями. Другие колонии были основаны бессемейными авантюристами; эмигранты Новой Англии принесли с собой важные элементы порядка и нравственности – они явились в пустые места в сопровождении своих жен и детей. Но особенно отличала их от других колонистов цель их предприятия. Не бедность вынуждала людей покидать свою страну; они оставляли в ней общественное положение, которого стоило пожалеть, и надежные средства существования. Они не для того переселялись в Новый Свет, чтобы улучшить свою жизнь или увеличить богатства; они отрывались от родины, чтобы удовлетворить чисто духовные потребности; подвергаясь неизбежным неудобствам переселения, хотели добиться торжества идей.

Эмигранты, или, как они хорошо себя называли, странники (pilgrims), принадлежали к той английской секте, которая за строгость своих нравственных правил названа была пуританами. Пуританство не было только религиозным учением; оно, кроме прочего, сливалось во многих пунктах с самыми крайними демократическими и республиканскими теориями. Этим оно настроило против себя самых опасных противников. Преследуемые правительством своей родины, оскорбляемые в собственных суровых нравственных правилах ходом повседневной жизни того общества, в среде которого они жили, пуритане искали такую варварскую и заброшенную страну, чтобы в ней позволялось жить по-своему и молиться Богу свободно.

Приведя несколько цитат, мы лучше уясним дух этих благочестивых авантюристов, чем мы могли бы сделать это, дополняя что-либо от себя.

Натаниель Мортон, историк первых лет Новой Англии, так начинает свое изложение[29]: «Я всегда считал священным долгом для нас, отцы которых получили столь многие и столь памятные знаки благости Божией при основании этой колонии, увековечить память о них. То, что мы видели и что нам было рассказано нашими отцами, то мы должны передать нашим детям, чтобы будущие поколения научились прославлять Господа, дабы потомство Авраама, его служителя, и сыны Израиля, его избранника, всегда сохраняли память о чудесных делах Божиих (Псал. СV, 5, 6). Надо, чтобы они знали, как Господь перенес виноград свой в пустыню, как Он насадил его и отстранял от него язычников; как Он приготовил ему место, глубоко внедрил его корни и оставил его, чтобы он распространялся и далеко покрывал землю (Псал. LXXX, 13, 15); и не это одно знали бы, а также и то, как Он указывал своему народу путь к своей святой скинии и водворил его на горе Его наследия (Исход XV, 13). Эти дела должны быть известны, чтобы Бог прославился ими, как подобает Ему, и чтобы часть лучей Его славы могла пасть на почитаемые имена святых, бывших Его орудиями».

Невозможно читать это вступление, не проникнувшись невольно религиозным и торжественным настроением; кажется, в нем дышит дух древности и библейский аромат.

Вера, одушевляющая писателя, возвышает его речь. На взгляд читателя, как и на его, это уже не маленькая компания авантюристов, отправляющаяся за море искать счастья; это – семя великого народа, посеянное рукой Бога в предназначенной для него земле.

Затем автор продолжает и таким образом описывает отъезд первых эмигрантов[30]:

«Так, – говорит он, – оставили они этот город (Дельфт-Галефт), бывший для них местом отдыха; однако они были спокойны, ибо знали, что они странники и чужеземцы на этом свете. Они не прикреплялись к земным вещам, но возводили глаза свои к небу, их дорогой родине, где Бог приготовил для них святой город. Наконец они прибыли в гавань, где их ожидал корабль. Большое число друзей, которые не могли последовать за ними, желали по крайней мере проводить их до этого места. Ночь протекла без сна, она проведена была в излияниях дружбы, в благочестивых разговорах, в выражениях, исполненных искренней и нежной христианской любви. На другой день они перешли на корабль; их друзья пожелали проводить их и туда; тогда послышались глубокие вздохи, видно было, как слезы текли из всех глаз, слышны были долгие объятия и горячие молитвы, которыми даже иностранцы были тронуты. Когда был подан сигнал к отплытию, они упали на колени, и их пастор, подняв к небу глаза полные слез, поручил их милосердию Господа. Они наконец расстались друг с другом, произнося слово прощания, которое для многих из них должно было быть последним».

Число эмигрантов было приблизительно около ста пятидесяти человек, считая мужчин, женщин и детей. Цель их была основать колонию на берегах Гудзона, но после долгого блуждания по океану они вынуждены были наконец пристать к бесплодным берегам Новой Англии в том месте, где находится сейчас город Плимут. И теперь еще показывают ту скалу, на которую высадились странники[31].

«Но прежде чем идти далее,– говорит приведенный уже мной историк,– остановимся на минуту, чтобы посмотреть на настоящее положение этого бедного народа, и подивимся милосердию спасшего его Бога[32].

Они переплыли теперь обширный океан, достигали цели своего странствия; но не видели друзей, которые бы их встретили, ни жилища, которое дало бы им приют; это было в середине зимы, и те, кому известен наш климат, знают, как суровы наши зимы и какие жестокие ураганы свирепствуют тогда у наших берегов. В это время года трудно передвигаться даже по знакомым местам, тем более устраиваться на неизвестных берегах. Вокруг них видна была лишь ужасная и печальная пустыня, полная диких людей и зверей, число их и степень свирепости были для них неизвестны. Земля была мерзлая, почва покрыта лесом и кустарниками; все имело дикий вид. Позади себя они видели бескрайний океан, отделявший их от цивилизованного мира. Чтобы найти сколько-нибудь мира и надежды, они могли только обращать свои взоры к небу».

Не нужно думать, что благочестие пуритан имело лишь умозрительный характер и не касалось человеческих проблем. Пуританизм, как я уже выше сказал, был почти столько же политической теорией, как и религиозным учением. Поэтому эмигранты, высадившись на негостеприимный берег, описанный Натаниелем Нортоном, прежде всего позаботились о том, чтобы объединиться. Они сразу составили акт такого содержания[33]: «Мы, нижепоименованные, которые ради славы Божией, процветания христианской веры и чести нашего отечества, решили основать на этих далеких берегах первую колонию, сим заявляем, что по взаимному и торжественному нашему соглашению и перед Богом мы договорились соединиться в одно политическое общество с той целью, чтобы управлять нами и трудиться для достижения наших предположений, почему в силу этого договора мы условились издавать законы, акты и приказы и, смотря по надобности, назначать должностных лиц, которым мы обещаем подчиняться и повиноваться».

Это происходило в 1620 году. С этого периода эмиграция уже не прекращалась. Религиозные и политические страсти, раздиравшие британское государство в течение всего царствования Карла I, ежегодно направляли к берегам Америки новые партии сектантов. В Англии главный очаг пуританизма продолжал находиться между средними классами; из средних классов была и значительная часть эмигрантов. Население Новой Англии быстро возрастало, и тогда как в метрополии люди еще деспотически распределялись по иерархической лестнице, колония все более представляла собой структуру общества, однородного во всех частях. Демократия, о какой не смела и мечтать древность, целиком и во всеоружии выдвигалась из среды старого феодального общества.

Английское правительство, довольное исчезновением источников беспокойства и элементов новых революций, внимательно смотрело на эту многолюдную эмиграцию. Оно даже способствовало ей всеми средствами и, вероятно, мало заботилось об участи людей, отправлявшихся искать на американской земле убежище от суровости его законов. Оно словно глядело на Новую Англию как на страну, принадлежавшую грезам воображения, которую следовало предоставить для свободных опытов новаторов.

Английские колонии, – и в этом заключалась одна из главных причин их процветания, – всегда пользовались внутренней свободой и большей политической независимостью, чем колонии других народов; но нигде этот принцип свободы не был применен в такой полноте, как в штатах Новой Англии.

В то время вообще признавалось, что земли Нового Света принадлежали той европейской нации, какая первая их откроет.

Таким образом в конце XVI века почти все берега Северной Америки стали английскими владениями. Средства, использовавшиеся британским правительством для заселения новых мест, были различного рода: иногда король подчинял известную часть Нового Света избранному им губернатору, который должен был управлять страной от имени короля и по его непосредственным указам[34]; это – колониальная система, принятая всей остальной Европой. В других случаях он уступал в собственность части стран одному лицу или компании[35]. Тогда вся власть гражданская и политическая оказывалась сосредоточенной в руках одной или нескольких личностей, которые под наблюдением правительства продавали земли и управляли жителями. Наконец третья система состояла в предоставлении известному числу эмигрантов права образовать политическое общество под протекторатом метрополии и управлять самим в пределах того, что не противоречило ее законам.

Данный способ колонизации, столь благоприятный для свободы, был применен на практике только в Новой Англии[36].

Уже в 1628 году[37] хартия этого рода была дана Карлом I эмигрантам, основавшим колонию Массачусетс.

Но вообще хартии были дарованы колониям Новой Англии только после того, как их существование сделалось уже свершившимся фактом. Плимут, Провиденс, Нью-Хейвен, штаты Коннектикут и Род-Айленд[38] были основаны без содействия и как бы без ведома метрополии. Не отрицая ее главенства, новые поселенцы не почерпнули из нее источники своей власти; они сами установили собственное управление, и только через тридцать или сорок лет их существование было узаконено королевской хартией.

Пересматривая первые исторические и законодательные памятники Новой Англии, часто бывает трудно заметить связь, соединяющую эмигрантов со страной их предков. Оказывается, что они совершают какой-нибудь акт верховной власти, назначают своих должностных лиц, объявляют войну и заключают мир, устанавливают правила благоустройства и издают для себя законы, словно они зависели от одного Бога[39].

Нет ничего более странного и поучительного, как законодательство этой эпохи; именно здесь по преимуществу надо искать ключ к великой социальной загадке, которую представляют для мира современные Соединенные Штаты.

В числе этих памятников мы особо укажем, как на один из самых характерных, на свод законов, изданный для себя маленьким штатом Коннектикут в 1650 году[40].

Законодатели Коннектикута[41] сначала обратили внимание на уголовные законы и для сочинения их задались странной идеей почерпнуть их из текста Священного Писания.

«Кто будет поклоняться другому богу, кроме Господа, – говорят они в начале, – будет подвергнут смерти».

Затем следуют десять или двенадцать статей такого же рода, буквально взятые из книг Исход, Левит и Второзаконие.

Богохульство, волшебство, прелюбодеяние[42] и изнасилование наказываются смертью; оскорбление, нанесенное сыном одному из родителей, подлежит тому же наказанию. Таким образом законодательство грубого, полуцивилизованного народа переносилось в среду общества, просвещенного умом и кроткого нравами. Никогда поэтому смертная казнь не была так распространена в законах и не применялась к меньшему числу виновных.

В этом своде уголовных законов главной заботой законодателей было поддержание морального порядка и добрых нравов в обществе; они постоянно вторгались в область совести, и почти нет таких грехов, которых бы им не удалось подвести под судебную кару. Читатель мог заметить, с какой строгостью эти законы наказывали прелюбодеяние и изнасилование. Даже простая связь между лицами, не состоящими в браке, строго ими преследовалась. Судье предоставлялось выбрать для виновных одно из трех наказаний: пеню, наказание розгами или брак[43]. И если верить реестрам старинных судов Нью-Хейвена, подобные процессы были не редки; от 1 мая 1660 года в реестре находится решение, которым присуждена к штрафу и выговору молодая девушка, обвинявшаяся в произнесении нескольких нескромных слов и в том, что она позволила себя поцеловать[44]. Свод 1650 года изобилует предупредительными мерами. Праздность и пьянство строго им наказывались[45]. Трактирщики не имели права поставлять больше известного количества вина на каждого потребителя; штрафом или розгами наказывается даже простая ложь, если она может нанести ущерб[46]. В других местах законодатель, совершенно забывая великие начала религиозной свободы, требуемой им самим в Европе, заставляет под угрозой пени присутствовать при божественной службе[47] и доходит до того, что угрожает строгими наказаниями[48] и даже смертью христианам, желающим молиться Богу по иным канонам, чем он[49]. Порой чрезмерное желание все урегулировать заставляет его заниматься вещами, недостойными его. Так, в том же своде есть закон, запрещающий употребление табака[50]. Не следует, впрочем, думать, будто эти старинные или тиранические законы не вводились насильственно, что они были приняты при свободном участии всех заинтересованных лиц и что нравы были совсем строгие и имели еще более пуританский характер, чем законы. В 1649 году в Бостоне образовалась серьезная ассоциация, ставившая своей целью предупреждение мирской роскоши, заключавшейся в ношении длинных волос[51] (Е).

Подобные вещи, конечно, составляют стыд для человеческого ума; они указывают на низкую степень развития нашей природы, которая, будучи не способна осознать истину и справедливость, чаще всего бывает вынуждена выбирать между двумя крайностями.

Рядом с этим уголовным законодательством, проникнутым узким сектантским духом и религиозными страстями, усиленными преследованием и еще бродившими в душах, находится и определенным образом связан с ним свод политических законов, который, будучи сочинен двести лет назад, кажется еще очень далеко ушедшим вперед по сравнению с современным духом свободы.

Общие основания, на которых построены новейшие конституции и которые едва были понятны для европейцев XVII века и еще не вполне восторжествовали в Великобритании, были все признаны и установлены законами Новой Англии, а именно: участие народа в общественных делах, свободное вотирование налогов, ответственность правительственных агентов, свобода личности и суд присяжных, – все это было установлено в них бесспорно и на деле.

Эти основные принципы получили там такое применение и развитие, какого не осмелился им дать ни один из народов Европы.

В Коннектикуте избирательное собрание сначала состояло из всей совокупности граждан, что совершенно понятно[52]. В зарождающемся народе тогда главенствовало почти полное равенство имущественных состояний и еще большее равенство умственного развития[53].

В Коннектикуте в эту эпоху все агенты исполнительной власти были выбранные, до губернатора штата включительно[54].

Все граждане старше шестнадцати лет обязаны были призываться на военную службу; они образовывали национальную милицию, которая избирала своих офицеров и должна была быть готова защищать страну.

В законах Коннектикута, как и вообще Новой Англии, можно видеть, как зарождается и развивается та общинная независимость, которая еще в наше время составляет основной и жизненный принцип американской свободы.

В большей части европейских наций политическая самостоятельность получила начало в высших классах общества и постепенно распространялась, и притом никогда не в полной мере, на различные части социального организма.

Напротив, об Америке можно сказать, что община в ней была организована ранее округа, а округ ранее штата и штат ранее Союза.

В Новой Англии с 1650 года община уже вполне и окончательно организовалась. Вокруг общинной единицы группируются и прочно к ней прикрепляются всякие интересы, обязанности и права. В среде общины господствует реальная и деятельная политическая жизнь, имеющая вполне демократический и республиканский характер. Колонии признают еще верховенство метрополии; общий основной закон государства есть монархия, но в общине существует уже республика.

Община назначает своих должностных лиц, она сама распределяет и взимает с себя подати[55]. В общине Новой Англии представительство не допускается. Как в Афинах, дела, касающиеся общих интересов, обсуждаются на площади собранием граждан.

Если внимательно изучить те законы, которые были обнародованы в течение этого первого времени существования американских республик, то нельзя не удивиться ясным пониманием задач управления и передовым теориям законодателей.

Очевидно, что идея об обязанностях общества относительно своих членов более возвышенна и полна, чем та, какую выдвигали европейские законодатели того времени, и что они предъявляют к нему такие требования, от которых оно еще уклонялось в других местах. В штатах Новой Англии участь бедных была обеспечена[56]: были приняты строгие меры для поддержания дорог; назначены были чиновники для надзора за ними[57]. Общины имеют у себя общественные реестры, куда записываются результаты обсуждения общих вопросов, смерть, брак и рождение граждан[58]; ведение этих реестров поручено особым регистраторам[59]. Существуют чиновники, в обязанности которых входит надзор за поместьями при отсутствии наследников, другие наблюдают за охраной границ наследственных владений; многие имеют главной своей обязанностью поддерживать общественную тишину и спокойствие в общине[60].

Закон прописывает тысячу различных подробностей в видах предупреждения и удовлетворения множества общественных потребностей, о которых во Франции еще в наше время имеют смутное представление.

Но в полном своем виде оригинальный характер американской цивилизации проявляется в правилах, относящихся к общественному образованию.

«Принимая во внимание,– говорится в законе,– что сатана, враг рода человеческого, находит в невежестве людей свое самое могущественное оружие и что надлежит, чтобы принесенное нашими отцами не было погребено с ними в могиле,– воспитание детей есть одна из главных забот государства, с помощью Божией…»[61] Следуют постановления об открытии школ во всех общинах и об обязанности жителей, под страхом большой пени, обложить себя налогом на их содержание. Таким же образом в наиболее многолюдных округах основываются высшие училища. Городские власти должны следить за тем, чтобы родители посылали в школы своих детей; они имеют право налагать штраф на тех, кто отказывается; если же неповиновение продолжается, то общество становится на место семьи, берет ребенка в свое распоряжение и отнимает у родителей права, данные им природой, но какими они так дурно пользовались[62]. Читатель, без сомнения, заметил вступление, которым начитаются эти постановления; в Америке религия ведет к просвещению, исполнение божеских законов, направляет человека к свободе.

Когда, бросив беглый взгляд на американское общество 1650 года, начинаешь анализировать состояние Европы, особенно ее материка, то с удивлением замечаешь, что на материке Европы в начале XVII века всюду торжествовала неограниченная монархия на развалинах олигархической и феодальной свободы Средних веков. В этой блестящей литературной Европе никогда идея права не была до такой степени забыта, умы не заботились меньше о понятии истинной свободы и в это-то время те же самые принципы свободы, не известные европейским народам или презираемые ими, провозглашались в пустынях Нового Света и становились в будущем исповеданием великого народа. Самые смелые теории человеческого разума проводились на практике в этом обществе, с виду столь скромном, которого никакой государственный человек в то время, конечно, не удостоил бы своего внимания; человеческое воображение, предоставленное оригинальности своей природы, импровизировало небывалое законодательство. В среде этой незаметной демократии, которая еще не произвела ни полководцев, ни философов, ни великих писателей, человек мог встать в присутствии свободного народа и, при общих выражениях одобрения, высказать следующее прекрасное определение свободы[63]:

«Не будем обманываться насчет того, что мы должны считать нашей независимостью. Существует действительно испорченная свобода, применение ее свойственно животным, как и человеку. Она состоит в том, чтобы делать все, что нравится. Такая свобода есть враг всякой власти; она нетерпеливо переносит всякие правила; с ней мы делаемся ниже самих себя; она враг правды и мира, и Бог счел нужным восстать против нее. Но есть свобода гражданская и нравственная, она находит свою силу в единении, и охрана ее составляет предназначение самой власти. Это – свобода делать без страха то, что справедливо и правильно. Эту святую свободу мы должны защищать от всяких случайностей и, если нужно, жертвовать за нее нашей жизнью».

Я сказал уже достаточно, чтобы прояснить характер англо-американской цивилизации. Она – произведение (и эта исходная точка должна быть всегда в нашей мысли) двух совершенно различных элементов, которые в других местах часто воевали между собой, но в Америке их удалось, так сказать, внедрить один в другой и соединить вместе: я говорю о духе веры и духе свободы.

Основатели Новой Англии были одновременно и горячими сектантами и восторженными новаторами. Сдерживаясь самыми тесными оковами известных религиозных верований, они были свободны от всяких политических предрассудков.

Из этого произошли два направления, различные, но не противоположные, следы которых легко найти повсюду как в нравах, так и в законодательстве.

Люди приносят в жертву религиозному убеждению друзей, семью, отечество; можно подумать, что они вполне поглощены преследованием этого духовного блага, которое купили столь дорогой ценой. Оказывается, однако, что они почти с равной горячностью стремятся как к нравственным наслаждениям, так и к материальным богатствам, отыскивая небо на том свете и благосостояние и свободу на этом.

В их руках политические принципы, человеческие законы, учреждения представляются такими мягкими предметами, которые могут по желанию изменять свою форму и комбинироваться друг с другом.

Перед ними падают преграды, удерживавшие то общество, в каком они родились; старинные взгляды, в течение веков управлявшие миром, исчезают; открывается почти безграничное поле для деятельности, пространство без горизонта; человеческий ум устремляется на него и проходит его по всем направлениям; но, дойдя до пределов политического мира, он сам собой останавливается; он со страхом отказывается от своих самых важных свойств; он отрекается от сомнения, от потребности создавать новое; не решается даже поднять завесу святилища; он почтительно преклоняется перед истинами, которые признает, не рассуждая.

Таким образом, в моральном мире все оказывается на своем месте, все приведено к соответствию, предвидено и решено заранее. В политическом мире все волнуется, все недостоверно и подлежит спору; в одном – пассивное, впрочем, добровольное, повиновение, в другом – независимость, пренебрежение к бывшим опытам и ревнивое отрицание всякого авторитета.

И эти два направления, столь противоположные, не только не вредят одно другому, но даже как будто взаимно помогают друг другу.

Религия видит в гражданской свободе благородное выражение человеческих способностей, в политическом мире – область, предоставленную Создателем деятельности ума. Пользуясь в своей сфере свободой и могуществом и довольствуясь отведенным ей местом, она сознает, что господство ее тем более обеспечено, что она царствует лишь посредством собственной силы и властвует над сердцем без внешней поддержки.

Свобода видит в религии свою спутницу в борьбе и в торжестве, колыбель своего детства, божественный источник собственных прав. Она считает религию охраной добрых нравов, а нравы – гарантией законности и залогом собственной ее прочности (F).

Причины особенностей, представляемых англо-американскими законами и обычаями

Остатки аристократических учреждений в среде полнейшей демократии. Откуда они? Нужно старательно различать то, что имеет пуританское, а что английское происхождение

Читатель не должен делать из всего предыдущего слишком общие и абсолютные выводы. Конечно, социальное положение, религия и нравы первых эмигрантов имели огромное влияние на судьбу их нового отечества. Тем не менее они не могли создать такого общества, истоки которого находились бы исключительно в них самих; никто не может полностью освободиться от прошедшего, поэтому им случалось то сознательно, то невольно примешивать к понятиям и обычаям, принадлежавшим им лично, другие обычаи и иные понятия, полученные ими или из их воспитания, или из национальных преданий страны.

Поэтому, желая знать и судить о современных англо-американцах, следует различать, что в них имеет пуританское, а что английское происхождение.

В Соединенных Штатах часто встречаются законы и обычаи, находящиеся в противоречии со всем окружающим. Они представляются составленными в духе, противоположном господствующему духу американского законодательства; эти нравы кажутся противными совокупности общественного строя. Если бы английские колонии были основаны в не имевшем просвещения веке или если бы их происхождение терялось бы уже во мраке времен, то вопрос этот был бы неразрешим.

Я приведу один пример, чтобы пояснить свою мысль. Гражданское и уголовное законодательство американцев знает только два способа ведения дел: заключение в тюрьму или поручительство. Первое действие судебного процесса состоит в получении поручительства от обвиняемого или ответчика, или, если он отказывается его представить, то в заключении его под стражу; после этого подвергается рассмотрению значение документов или важность улик.

Очевидно, подобные законы направлены против бедных и покровительствуют богатым. Бедный редко находит поручительство даже в гражданском деле, и если он принужден ожидать в тюрьме судебного решения, то вынужденное бездействие скоро доводит его до нищеты. Богатый, напротив, всегда имеет возможность избежать заключения в гражданском деле, даже более: в случае совершения им проступка он легко может избежать грозящего ему наказания, представив залог. Таким образом, можно сказать, что для него все наказания, налагаемые законом, сводятся к штрафам[64]. Что может быть аристократичнее подобного законодательства?

В Америке, однако, законы издаются бедными, которые обыкновенно предоставляют самим себе наибольшие общественные преимущества. Объяснения этого явления следует искать в Англии. Законы, о которых я говорю, английские[65]. Американцы не изменили их, хотя они и противоречат совокупности их законодательства и общему составу их понятий.

После обычаев народ меньше всего меняет свое гражданское законодательство. Гражданские законы близко знакомы только юристам, то есть людям, имеющим прямой интерес в сохранении их в таком виде, как они есть, будут ли они хороши или плохи, по той лишь причине, что они им известны. Большинство нации едва знает о них, оно видит действие их только в частных случаях, с трудом понимает их значение и направление и без размышления подчиняется им.

Я привел один пример, но мог бы привести много других.

Картина, представляемая американским обществом, покрыта, если можно так выразиться, слоем демократического лака, из-под которого порой проступают старинные аристократические краски.

Глава III

Общественный строй англо-американцев

Общественный строй обыкновенно бывает продуктом факта, иногда законов, а чаще всего соединения этих двух причин; но раз он существует, то на него, в свою очередь, уже можно смотреть как на первопричину для большей части законов, обычаев и понятий, управляющих действиями народов; чего он не производит, то изменяется им.

Следовательно, чтобы ознакомиться с законодательством и нравами народа, нужно начать с изучения его общественного строя.

Самый выдающий пункт англо-американского строя состоит в том, что он имеет демократический характер

Первые эмигранты Новой Англии. Они были равны между собой. Аристократические законы, введенные на юге. Изменение в законах наследования. Результаты этого изменения. Равенство, доведенное до крайних своих пределов в новых западных штатах. Равенство образованности

Можно бы сделать много важных замечаний относительно общественного строя англо-американцев, но одно из них самое важное.

Общественный строй американцев в высшей степени демократичен. Таков был его характер при основании колоний, таков он и в настоящее время.

В предыдущей главе я рассказывал, что между эмигрантами, поселившимися на берегах Новой Англии, существовало равенство. В этой части Союза никогда не было даже зародыша аристократии; там могли упрочиться только духовные влияния. Народ привыкал почитать некоторые имена как эмблемы просвещения и добродетели. Голос нескольких граждан приобрел над ним такую власть, которую, вероятно, следовало бы назвать аристократической, если бы она могла неизменно передаваться от отца к сыну.

Все это происходило к востоку от Гудзона, к юго-западу от этой реки и далее до Флориды дело обстояло иначе.

В большей части штатов, находящихся к юго-западу от Гудзона, водворялись крупные английские помещики. Они принесли с собой аристократические принципы и вместе с ними английские законы о наследстве. Я уже высказал причины, которые препятствовали тому, чтобы в Америке стало когда-нибудь возможным установление могущественной аристократии. Эти причины, хотя и существовали к юго-западу от Гудзона, но там они имели меньшее значение, чем к востоку от этой реки. На юге один человек с помощью невольников мог обрабатывать обширное пространство земли. Поэтому в этой части материка были богатые земельные собственники, но значение их не было аристократическим в том смысле, как это понимается в Европе, потому что они не пользовались никакими привилегиями и, обрабатывая землю трудом невольников, не отдавали ее съемщикам, а следовательно, не могли иметь относительно их ленных прав. Однако же крупные помещики к югу от Гудзона образовали высший класс, имевший свои понятия и вкусы, сосредоточивший в себе вообще политическую деятельность. Это был род аристократии, мало отличавшейся от массы народа; эта аристократия легко разделяла его интересы и не возбуждала к себе ни любви, ни ненависти, в общем она была слабая. Этот-то класс и стал на юге во главе восстания: американская революция обязана ему своими величайшими людьми.

В эту эпоху все общество было потрясено. В народе, во имя которого велась война и который сделался силой, возникло желание действовать самому; демократические инстинкты обострились; сломив иго метрополии, все получили вкус ко всякого рода независимости; индивидуальные влияния постепенно сделались нечувствительными; привычки и законы стали согласно действовать, направляясь к одной цели.

Но последний шаг к равенству был сделан законом о наследствах.

Странно, что старые и новые публицисты не придавали законам о наследовании[66] важного значения. Правда, эти законы относятся к отделу гражданских, но их следовало бы поместить во главе всех политических установлений, потому что они имеют сильное влияние на общественный быт народов, которого политические законы представляют собой лишь внешнее выражение. Кроме того, они обладают верным и однообразным средством действовать на общество. Посредством их человек облекается почти божественной властью над будущностью себе подобных. Законодатель определяет порядок наследования граждан и успокаивается на этом; дав движение своему творению, он может отнять от него свою руку: машина будет действовать собственной силой и направится как бы сама собой к назначенной цели. Устроенная известным образом, она соединяет, сосредоточивает, группирует вокруг нескольких лиц сначала собственность, а потом и власть; она словно заставляет аристократию вырастать из земли. Если она движима другими принципами и направляется на иной путь, то действие ее становятся еще энергичнее; она разделяет, раздробляет, размельчает имущество и власть; тогда случается порой, что она наводит страх быстротой своего движения; отчаявшись остановить ее ход, стараются по крайней мере поставить ей затруднения и преграды, хотят уравновесить ее действие усилиями, направленными в противоположную сторону, – тщетные старания: она разбивает на куски все, что встречает на своем пути, беспрестанно подымаясь и падая на почву, пока последняя не превратится в мельчайшую, сыпучую пыль, на которой устанавливается демократия.

Когда закон о наследовании позволяет, а тем более требует равного раздела отцовского имущества между всеми детьми, то действие его бывает двух видов, которые необходимо различать, хотя они и стремятся к одной и той же цели.

В силу закона о наследовании смерть каждого собственника производит переворот в собственности; имущества не только меняют владельца, но они, так сказать, изменяют и свою природу; они постоянно дробятся на части, все более мелкие.

Это есть прямой и материальный результат закона, следовательно, в тех странах, где закон устанавливает равенство в разделе наследства, имущества, а особенно земельные поместья, должны иметь постоянную тенденцию к уменьшению. Однако действие такого законодательства становилось бы заметным только через долгое время, если бы закон был предоставлен собственным силам, так как если бы в семье было не более двух детей (а среднее число детей на семью во Франции, равняется, говорят, только трем), то эти дети, разделив между собой поместье отца и матери, не сделались бы беднее, чем был каждый из их родителей.

Но закон равного дележа оказывает влияние не только на судьбу имущества, он действует и на душу владельцев, призывая себе на помощь их эмоции. Эти-то его косвенные действия и уничтожают крупные состояния и особенно большие земельные владения.

У тех наций, у которых закон наследования основан на праве первородства, земельные владения переходят от поколения к поколению, не разделяясь. Дух семьи определенным образом материализуется в земле. Семья – представитель земли, а земля – представитель семьи; она увековечивает ее имя, ее происхождение, славу, силу и добродетели. Это вечный свидетель прошедшего и драгоценный залог будущего существования.

Когда закон наследования устанавливает равный раздел, он уничтожает тесную внутреннюю связь между духом семьи и сохранением земельного владения; земля перестает представлять семью, потому что, делясь неизменно через одно или два поколения, она должна постоянно уменьшаться и наконец совершенно уничтожиться. Сыновья крупного землевладельца, если число их невелико и если счастье им благоприятствует, могут, конечно, надеяться быть не менее богатыми, чем их отец, но не владеть тем же имуществом, как он; богатство их необходимо будет состоять из других элементов.

Но если вы отнимете у земельных собственников стимул сохранения земли, обусловленный чувством, воспоминаниями, гордостью и честолюбием, то можно быть уверенным, что рано или поздно они ее продадут, потому что важный денежный интерес заставляет их продать ее, поскольку движимые капиталы приносят лучший процент, чем другие, и удобнее применяются к удовлетворению желаний данной минуты.

Будучи разделенными, крупные земельные поместья уже не образуются вновь, так как мелкий землевладелец получает относительно больший доход со своего поля[67], чем крупный со своего; поэтому первый продает его дороже, чем последний. Таким образом, экономические расчеты, заставившие богатого человека продавать свои обширные поместья, тем более воспрепятствуют ему купить мелкие, чтобы вновь образовать из них большие.

То, что называется духом семьи, часто бывает основано на иллюзии личного эгоизма. Желают продолжить и увековечить собственное существование в правнуках. Там, где кончается дух семьи, там личный эгоизм реально проявляет свои наклонности. Поскольку семья уже представляется уму лишь в виде чего-то неясного, неопределенного, неверного, то всякий сосредоточивается на удобствах настоящего. Думают только об устройстве следующего поколения, и все.

Поэтому никто не заботится о сохранении своего рода, или если об этом и заботятся, то иными средствами, а не через владение земельной собственностью.

Таким образом, закон о наследстве не только затрудняет семьям сохранение в неприкосновенности тех же самых земельных владений, но отнимает у них и желание стремиться к этому, привлекая их к содействию ему в их собственном разорении. Закон равного раздела проявляет себя двумя способами: действуя на вещь, он влияет и на человека, а действуя на человека, он влияет и на вещи.

Обоими способами он достигает того, что наносит большой вред владению земельной собственностью и ведет к быстрому уничтожению как семьи, так и состояния[68].

Не мы, конечно, французы XIX века, ежедневно присутствующие при политических и социальных переменах, порождаемых законом о наследствах, будем сомневаться в его значении. Каждый день мы видим, как он беспрестанно проходит по нашей земле, опрокидывая на своем пути стены наших жилищ и уничтожая ограды полей. Но если закон о наследствах многое уже сделал у нас, то ему и остается еще многое сделать. Наши воспоминания, убеждения и привычки чинят ему препятствия.

В Соединенных Штатах его разрушительная деятельность уже почти закончена. Там можно проанализировать его главные результаты.

Английские законы о переходе имуществ почти во всех штатах были отменены в эпоху революции.

Закон о субституциях был изменен таким образом, чтобы он лишь нечувствительно стеснял свободное обращение имуществ (G).

Первое поколение прошло; земли стали делиться. С течением времени движение становилось все более быстрым. Теперь, по прошествии шестидесяти лет, вид общества сделался уже неузнаваемым; почти все семьи крупных землевладельцев были поглощены в общей массе населения. В штате Нью-Йорк, где их насчитывалось очень много, осталось только две, в ожидании того, что и они потонут в бездне. Сыновья этих богатых граждан работают теперь торговцами, адвокатами, врачами. Большая часть их впала в полную неизвестность; последний след наследственных степеней и отличий уничтожен; закон о наследстве провел повсюду свой уровень.

Это не значит, что в Соединенных Штатах, как и в других местах, нет богатых; я даже не знаю ни одной страны, в которой бы любовь к деньгам занимала более широкое место в человеческом сердце и где бы заявлялось большее презрение к теории постоянного равенства имуществ. Но богатство там обращается с невероятной скоростью, и опыт показывает, что редко когда два поколения подряд пользуются его плодами.

Эта картина, как бы ни казались сгущенными ее краски, дает еще только неполное представление о том, что происходит в новых западных и юго-западных штатах.

В конце последнего века смелые авантюристы начали проникать в долины Миссисипи. Это было как бы вторым открытием Америки; скоро основная масса эмигрантов направилась туда; тогда вдруг неведомые общества стали появляться посреди пустыни. Штаты, имени которых еще не существовало несколько лет назад, заняли место в Американском Союзе. На Западе можно видеть, как демократия достигает своих крайних пределов. В этих штатах, импровизированных, так сказать, в силу счастливой случайности, жители лишь со вчерашнего дня прибыли на ту землю, какую они занимают. Они едва знают друг друга, и никому не известна история его ближайшего соседа. Поэтому в этой части американского материка население не только ускользает от влияния всяких имен и богатств, но и от той естественной аристократии, которая происходит от просвещения и добродетели. Никто не обладает там той достойной уважения властью, которую люди дают тем, о ком они помнят, что жизнь их на виду у всех вполне посвящена была добрым делам. В новых западных штатах есть уже жители, но в них нет пока общества.

Но в Америке равны не только состояния, равенство до известной степени простирается и на умственные качества.

Я не думаю, что в мире была другая страна, где пропорционально количеству населения было бы так мало невежд и меньше ученых, чем в Америке.

Первоначальное образование доступно в ней каждому, высшее образование недоступно почти никому.

Это понятно и составляет необходимый результат того, о чем мы говорили выше.

Почти все американцы довольно зажиточны, поэтому они легко могут приобрести первые основания человеческого знания.

В Америке мало богатых, поэтому почти все американцы вынуждены приобретать какую-нибудь профессию. Но всякая профессия требует обучения, следовательно, американцы могут посвящать общему образованию ума только первые годы жизни: в пятнадцать лет они начинают свою карьеру, таким образом, их воспитание чаще всего заканчивается в ту пору жизни, когда наше начинается. Если оно продолжается дальше, то направляется уже только на специальные и прибыльные предметы; наука изучается как ремесло, и в ней знакомятся лишь с ее приложениями, признаваемыми непосредственно полезными.

В Америке часть богатых начала с того, что были бедными; почти все праздные люди были в молодости людьми занятыми; из этого следует, что когда могло бы быть желание учиться, тогда нет времени заниматься ученьем, а когда появляется для этого свободное время, исчезает уже желание.

Таким образом, отсутствует и желание посвятить себя умственному труду, отсутствует и возможность.

В Америке относительно человеческих знаний установился определенный средний уровень; все умы приближаются к нему, одни возвышаясь, а другие понижаясь.

Поэтому встречается множество людей, которые имеют приблизительно одинаковое количество сведений по предметам религии, истории, естественных наук, политической экономии, законоведения и науки управления.

Умственное неравенство происходит прямо от Бога, и человек не может помешать тому, чтобы оно не возобновлялось постоянно.

Но из того, что было сказано, получается, что умственные способности, хотя и остаются неравными, как то угодно было Создателю, однако имеют в своем распоряжении равные средства.

В наше время в Америке аристократический элемент, всегда бывший с самого начала слабым, если не уничтожен, то настолько ослаблен, что трудно предположить, что он мог бы иметь какое-нибудь влияние на ход общественных событий.

Наоборот, время и законы сделали демократический элемент не только преобладающим, но, можно сказать, единственным. Никакого влияния семейного или классового невозможно там заметить; часто даже нельзя отыскать сколько-нибудь продолжительного личного влияния.

Таким образом, американский общественный строй представляет собой весьма странное явление. Люди оказываются там более равными по своему богатству и умственному развитию, то есть обладают более равными силами, чем в какой-либо другой стране и чем в каком-либо ином веке, сохранившемся в памяти истории.

Политические следствия общественного строя англо-американцев

Легко вывести политические следствия такого общественного строя.

Было бы непонятно, если бы равенство не проникло наконец и в политическую сферу, как и в другие. Нельзя представить, чтобы люди вечно были неравны в одном пункте и равны в других; поэтому в течение известного времени они дойдут до того, что будут равны во всех отношениях.

Но мне известны только два способа водворить равенство в политическом мире: или дать права каждому гражданину, или не давать их никому.

Следовательно, для народа, дошедшего до такого общественного строя, как англо-американцы, очень трудно найти среднее положение между верховной властью всех и неограниченной властью одного.

Тот общественный строй, который был мной описан, почти одинаково способен примениться и к тому и к другому из этих выводов.

Существует законное стремление к равенству, которое заставляет людей желать, чтобы все были сильны и уважаемы. Оно направлено на то, чтобы низших поднять на уровень высших, но в человеческом сердце бывает и извращенная склонность к равенству, вследствие которой слабейшие желают низвести до своего уровня более сильных и которая ведет людей к предпочтению равенства в рабстве неравенству при свободе. Это не значит, что народы, имеющие демократический социальный строй, пренебрегают свободой, напротив, они стремятся к ней. Но свобода не есть главный и постоянный предмет их желаний; то, что они любят вечной любовью, это – равенство; они устремляются к свободе быстрыми порывами и внезапными усилиями, и если не достигают цели, то безропотно покоряются судьбе; но ничто не могло бы удовлетворить их без равенства, и они согласились бы скорее погибнуть, чем его лишиться.

С другой стороны, когда все граждане почти равны между собой, им становится трудно защищать свою свободу против захватов власти. Поскольку никто из них в таком случае не оказывается достаточно сильным, чтобы успешно бороться в одиночестве, то свобода может быть сохранена только соединением силы всех, но подобное редко встречается.

Народы, значит, могут вывести два великих политических результата из одного и того же социального строя; эти результаты чрезвычайно разнятся между собой, но оба проистекают из одного факта.

Поставленные перед необходимостью разрешить данную альтернативу, англо-американцы довольно счастливо избежали неограниченной власти. Обстоятельство, происхождение, образованность и особенно нравы дали им возможность основать и сохранить верховную власть народа.

Глава IV

Принцип верховной власти народа в Америке

Он господствует во всем американском обществе. Как применялся этот принцип американцами еще до революции. Развитие, данное ему революцией. Постепенное и неудержимое понижение ценза

Говоря о политических законах Соединенных Штатов, следует всегда начинать с догмата верховной власти народа.

Этот принцип, более или менее существующий в глубине почти всех человеческих учреждений, обычно заключается в них как бы в скрытом виде. Ему повинуются, не признавая его, или если иногда случается, что его выдвигают на свет, то тотчас же спешат снова скрыть во мраке святилища.

«Народная воля» – то понятие, которым интриганы всех времен и деспоты всех столетий часто злоупотребляли. Одни видели ее в купленных голосах нескольких агентов власти, другие – в голосовании заинтересованного и боязливого меньшинства; некоторые даже полагали, что она вполне выражается молчанием народов, и считали, что из самого факта повиновения вытекало для них право повелевать.

В Америке принцип верховной власти народа не скрыт и не бесплоден, как в других нациях, он признается в нравах и провозглашается в законах, он свободно расширяется и беспрепятственно достигает своих крайних результатов.

Если есть страна, в которой можно надеяться правильно оценить значение догмата верховного народовластия, изучить его в применении к общественной деятельности и обсудить его выгоды и опасности, то эта страна – Америка.

Я раньше говорил, что с самого начала принцип народовластия был основным принципом большей части английских колоний в Америке.

Однако в то время он далеко не так преобладал в общественном управлении, как в настоящее время.

Два препятствия: одно – внешнее, другое – внутреннее, задерживали его захватывающее движение.

Он не мог открыто выразиться в законах, поскольку колонии еще вынуждены были повиноваться метрополии, поэтому ему приходилось скрываться в провинциальных собраниях и особенно в общине. Там он распространялся втайне.

Американское общество того времени не было подготовлено к восприятию этого принципа со всеми его последствиями. Просвещение в Новой Англии, богатство к югу от Гудзона долго, как это было мной указано в предыдущей главе, проявляли определенного рода аристократическое влияние, стремившееся к сосредоточению общественной власти в немногих руках. Еще далеко не все общественные должности замещались по выбору, и далеко не все граждане являлись избирателями. Выборное право было заключено в известные границы и подчинено требованию ценза. Этот ценз был весьма небольшой на Севере и более значительный на Юге.

Произошла американская революция. Догмат верховенства народа вышел из общины и овладел правлением, все классы приняли участие в его защите, во имя его сражались и побеждали, он стал законом всех законов.

Почти такое же быстрое изменение произошло внутри общества. Закон о наследстве окончательно разрушил местные влияния.

В то время как этот результат законов и революции начинал делаться ясным для всех, победа уже бесповоротно склонилась на сторону демократии. Фактически власть находилась в ее руках. Даже не позволялось более бороться с ней. Поэтому высшие классы без борьбы и безропотно подчинились злу, сделавшемуся уже неизбежным. С ними произошло то, что обыкновенно случается с падающей властью. Личный эгоизм овладел ее членами. Поскольку вырвать силу из рук народа было уже нельзя и они не настолько питали отвращение к толпе, чтобы ею пренебрегать, то стали думать только о том, чтобы заслужить ее благосклонность. Поэтому самые демократические законы были вотируемы людьми, интересы которых они наиболее нарушали. Действуя подобным образом, высшие классы не возбудили против себя народных страстей, но сами ускорили торжество нового порядка. Поэтому – странное дело! – всего неудержимее демократический порыв проявился в тех штатах, где аристократия пустила наиболее глубокие корни.

Штат Мэриленд, основанный знатными дворянами, первый провозгласил общую подачу голосов[69] и ввел в строй своего управления самые демократические формы.

Если какой-нибудь народ начинает делать изменения в избирательном цензе, то можно предвидеть, что через больший или меньший промежуток времени он придет к тому, что и вовсе его уничтожит. Это одно из самых неизменных правил, управляющих обществами. По мере того как отодвигаются границы избирательных прав, чувствуется потребность отодвинуть их еще дальше, потому что после каждой новой уступки силы демократии возрастают и требования ее увеличиваются вместе с расширением ее прав. Властолюбие тех, кто оказывается ниже ценза, раздражается соответственно увеличению числа тех, кто выше его. Наконец исключение делается правилом, уступки постоянно следуют одна за другой, и это завершается только тогда, когда доходят до всеобщей подачи голосов.

В наши дни принцип верховной власти народа получил в Соединенных Штатах все развитие, какое можно представить. Он выделился из всех фикций, которыми старались окружить его в других местах, он принимает постепенно всякие формы, смотря по надобности, являющейся в каждом данном случае. Порой народ в полном составе устанавливает закон, как это было в Афинах, иногда всеобщее голосование бывает представлено созданными им депутатами, которые действуют от его имени и почти под непосредственным его надзором.

Есть страны, где власть, находясь как бы вне общественного организма, влияет на него, направляя его по известному пути.

Есть другие, в которых сила разделена, находясь одновременно в обществе и вне его. Ничего подобного нет в Соединенных Штатах. Общество в них действует само собой и для себя; всякая власть существует только в его среде; невозможно даже найти никого, кто бы осмелился вообразить или высказаться о возможности искать ее где-нибудь в другом месте. Народ участвует в составлении законов выбором законодателей, а в их исполнении – выбором агентов исполнительной власти. Можно сказать, что он сам управляет, так слаба и ограниченна часть управления, предоставленная администрации, так отражается на последней ее народное происхождение и так она повинуется силе, от которой исходит. Народ доминирует в американском политическом мире, как Бог во вселенной. Он – причина и цель всех вещей, все исходит от Него и к Нему возвращается (Н).

Глава V

Необходимость изучить то, что происходит в отдельных штатах, прежде чем говорить о союзном управлении

В следующей главе предполагается исследовать, какая существует в Америке форма правления, основанного на принципе верховной власти народа, каковы его способы действия, затруднения, преимущества и опасности.

При этом прежде всего представляется следующее затруднение: Соединенные Штаты имеют сложное устройство; в них замечается два общества, введенные или, если я могу так выразиться, вставленные одно в другое; в них существуют два правительства, совершенно разделенные и почти независимые: одно – обыкновенное, общего характера, отвечающее ежедневным потребностям общества, другое – исключительное и ограниченное в своей сфере действия, которая касается только известных общих интересов. В общем, это двадцать четыре маленьких нации, пользующихся каждая верховными правами, совокупность которых составляет великую союзную организацию.

Исследовать Союз раньше, чем будет изучен отдельный штат, значило бы вступить на путь препятствий. Форма союзного правительства в Соединенных Штатах явилась последней; она была только видоизменением республики, сводом политических убеждений, распространенных во всем обществе раньше ее и существовавших независимо от нее. Кроме того, союзное правительство, как я уже сказал, только исключение; правительство штатов – общее правило. Писатель, который пожелал бы передать общий вид такой картины, не обозначив сначала ее деталей, оказался бы в затруднительном положении.

Великие принципы, управляющие теперь американским обществом, получили свое начало и развились в государстве-штате, – это несомненно. Следовательно, надо узнать именно штат, чтобы иметь ключ ко всему остальному.

Штаты, составляющие в наше время Американский Союз, по внешней форме своих учреждений представляют одинаковый вид. Их политическая и административная жизнь сосредоточена в трех фокусах действия, которые можно сравнить с различными нервными центрами, управляющими движениями человеческого тела.

Первую степень представляет община, выше ее находится округ и, наконец, государство-штат.

Общинная система в Америке

Почему автор начинает рассмотрение политических учреждений с общины. Община встречается у всех народов. Трудность установить и сохранить общинную свободу. Ее значение. Почему автор избрал главным предметом своего исследования общинную организацию Новой Англии

Не случайно я приступаю сначала к рассмотрению общины.

Община – единственная ассоциация, настолько кроющаяся в самой природе вещей, что повсюду, где есть собравшиеся вместе люди, само собой образуется община.

Поэтому общинный союз существует у всех народов, каковы бы ни были их обычаи и законы; человек делает королевства и создает республики; община как бы прямо исходит из рук Божьих. Но хотя община существует с того времени, как живут люди, общинная свобода – образование редкое и непрочное. Народ всегда может установить большие политические собрания, потому что в его среде обычно находится определенное число людей, у которых образование до известной степени заменяет деловой опыт. Община состоит из грубых элементов, они часто оказываются неспособными к законодательной деятельности.

Сложность установить независимость общины, вместо того чтобы уменьшаться по мере большего просвещения народов, увеличивается, напротив, с их просвещением. Цивилизованное общество с трудом лишь переносит попытки общинной свободы, оно возмущается при виде ее многочисленных отклонений и не верит в успех опыта раньше достижения окончательного его результата.

Свобода общины, так трудно устанавливаемая, в то же время наиболее подвержена вмешательству власти. Предоставленные самим себе, общинные учреждения не могли бы бороться с сильным и предприимчивым правительством. Чтобы успешно защищаться, им необходимо достичь полного развития и войти в народные понятия и привычки. Значит, пока общинная свобода не вошла в нравы, ее легко уничтожить, а войти в нравы она может лишь тогда, когда она давно уже существовала в законах.

Таким образом, общинная свобода ускользает, так сказать, от усилий человека. Поэтому редко случается, чтобы она была сделана, она родится как бы сама собой, она почти втайне развивается в среде полуварварского общества. Утверждение ее достигается путем постоянного действия законов и нравов, обстоятельств и особенно времени. Из всех наций континентальной Европы ни одна, можно сказать, не знает ее.

Между тем именно в общине заключается сила свободных народов. Общинные учреждения так относятся к свободе, как начальные школы – к науке. Они делают ее доступной народу, развивают в нем склонность к мирному пользованию ею и приучают к обращению с ней. Без общинных учреждений нация может дать себе свободное правительство, но в ней не будет духа свободы. Временные стремления, интересы минуты, случайные обстоятельства могут дать ей внешний вид независимости, но деспотизм, вогнанный внутрь общественного организма, рано или поздно выйдет наружу.

Чтобы читатель лучше понял принципы, на которых основана политическая организация общины и округа в Соединенных Штатах, я счел необходимым выбрать в виде примера один отдельный штат, рассмотреть подробно, что в нем происходит, затем бросить беглый взгляд на остальную страну.

Для этого я выбрал один из штатов Новой Англии.

Община и округ организованы не одинаковым образом во всех частях Союза; однако легко заметить, что во всем Союзе устройство того и другого основывалось на одних и тех же принципах.

Мне казалось, что эти принципы в Новой Англии получили значительное развитие и достигли более отдаленных следствий, чем в других местах. Поэтому они в ней рельефнее, так сказать, выдаются и удобны для наблюдения иностранца.

Общинные учреждения Новой Англии образуют собой правильное и полное целое, они имеют силу закона и силу обычая, активно влияют на все общество.

По всем этим причинам они заслуживают, чтобы мы обратили на них внимание.

Пределы общины

Община Новой Англии (Township) напоминает французский кантон и коммуну. В ней насчитываются от двух до трех тысяч жителей[70], следовательно, она не настолько велика, чтобы все ее жители не имели приблизительно одинаковых интересов, однако достаточно населена, чтобы найти в своей среде элементы хорошей администрации.

Общинные власти в Новой Англии

Народ – источник всякой власти в общине, как и всюду. Он ведет в ней непосредственно главнейшие дела. Нет муниципального совета. Наибольшая часть общинной власти сосредоточена в руках выборных (Select-men). Как они действуют. Общее собрание всех жителей общины (Town-meeting). Перечисление всех общинных должностей. Должности обязательные и оплачиваемые

В общине, как и всюду, народ – источник общественной власти, но нигде он не проявляет своего права более непосредственно. В Америке народ – господин, которому приходилось постоянно угождать.

В Новой Англии большинство действует через представителей, когда имеется в виду обсуждение общих дел штата; это требуется необходимостью. Но в общине, где законодательная и правительственная деятельность ближе к управляемым, представительство по закону не допускается. Общинного совета не существует; совокупность избирателей, назначив своих чиновников, непосредственно направляет их во всем, что не составляет прямого и безусловного исполнения законов государства[71].

Этот порядок вещей настолько противоречит нашим понятиям и так противоположен нашим привычкам, что здесь необходимо привести несколько примеров, чтобы сделать возможным его правильное понимание.

Общественные должности в общине чрезвычайно многочисленны и весьма раздроблены, как это мы увидим ниже; однако же наибольшая часть административной власти сосредоточена в руках немногих лиц, ежегодно избираемых, которые называются выборными: Select-men[72].

Общие законы штата установили для этих выборных определенные обязательства. Для их выполнения они не имеют нужды в разрешении управляемых и не могут уклониться от исполнения их, не подвергаясь личной ответственности. Так, например, закон штата требует от них, чтобы они в своей общине составляли избирательные списки, если они этого не делают, то оказываются виновными в проступке. Но во всех делах, предоставленных ведению общины, Select-men – исполнители народной воли, подобно тому, как у нас мэр – исполнитель постановлений муниципального совета. Большей частью они действуют под своей личной ответственностью и только следуют на практике выводам из положений, ранее установленных большинством. Но если они хотят внести какое-либо изменение в установленный порядок или желают начать новое предприятие, то они должны обратиться к источнику своей власти. Представим, что дело идет об учреждении школы; в известный день они созывают в заранее назначенное место всех избирателей, там они докладывают о сознаваемой потребности, сообщают о средствах ее удовлетворения, определяют, сколько денег надо израсходовать, какое место следует выбрать. Собрание, обсудив все эти пункты, принимает предложение в принципе, указывает место, вотирует соответствующий налог и передает исполнение своей воли в руки Select-men.

Одни только они имеют право созывать общинное собрание (Town-meeting), но можно требовать, чтобы они это сделали. Если десять собственников задумали новый проект и желают представить его на одобрение общины, то они требуют общего созыва жителей; Select-men обязаны это исполнить и только сохраняют право председательствовать в собрании[73].

Эти политические нравы и общественные обычаи, конечно, очень далеки от нас. В настоящее время я не собираюсь судить о них или указывать причины, производящие их и дающие им жизнь. Я ограничиваюсь их изложением.

Select-men выбираются ежегодно в апреле или мае. Общинное собрание одновременно избирает множество других муниципальных чиновников[74], заведующих различными важными административными отделами. Одни из них, называемые асессорами, распределяют налоги, другие, носящие название сборщиков, взимают их. Чиновник, называемый констеблем, исполняет полицейские обязанности; он наблюдает за порядком в публичных местах и оказывает материальное содействие исполнению законов. Другой, называемый общинным регистратором (greffier), ведет протоколы всех совещаний и метрические записи. Кассир хранит общинные капиталы. К этим должностным лицам следует добавить попечителя о бедных, обязанность которого, весьма трудная для выполнения, состоит в применении на деле законов, касающихся неимущих; школьных комиссаров, заведующих народным образованием; дорожных инспекторов, которым поручено следить за проблемами большого и мелкого дорожного дела,– и тогда получится список главных агентов общинной администрации. Но разделение функций на этом не заканчивается: в числе муниципальных должностных лиц[75] мы встречаем еще приходских комиссаров, которые должны вести счет расходов по исполнению религиозных треб; разного рода инспекторов, из которых одни должны распоряжаться действиями граждан во время пожара, другие наблюдать за уборкой хлебов, третьи принимать временные меры к устранению затруднений, могущих возникнуть по поводу изгородей, иные, наконец, наблюдать за правильной мерой дров или за верностью мер и весов.

Всего в общине девятнадцать главных должностей. Каждый из жителей обязан под страхом пени принимать на себя эти различные должности, но, с другой стороны, большая часть их оплачивается для того, чтобы бедные граждане могли посвящать свое время их отправлению без ущерба для себя. Впрочем, американская система состоит в том, чтобы не платить чиновникам определенного жалованья. Вообще для каждого их служебного действия установлена такса, так что они получают вознаграждение лишь пропорционально тому, что ими сделано.

Жизнь общины

Каждый человек – лучший судья всего, что касается только его одного. Заключение из принципа верховного народовластия. Применение этих учений американскими общинами. Община Новой Англии обладает полной самостоятельностью в собственных делах и подвластна во всем остальном. Обязанности общины относительно государства. Во Франции правительство предоставляет своих агентов общине. В Америке – наоборот

Ранее я упоминал, что принцип верховной власти народа распространяется на всю политическую систему англо-американцев. На каждой странице этой книги мы увидим какие-нибудь новые применения этого.

В тех нациях, где доминирует догмат верховного народовластия, каждое отдельное лицо представляет собой равную часть верховной власти и в равной мере участвует в управлении государством.

Предполагается, следовательно, что каждый отдельный человек обладает такой же образованностью, добродетелью и способностями, как и всякий другой.

Почему же в таком случае он повинуется обществу, и где находятся естественные границы этого повиновения?

Он подчиняется обществу не потому, что ниже тех, кто им управляет, или менее чем другой человек способен управлять самим собой. Он подчиняется обществу, поскольку признает полезным союз с подобными себе и знает, что этот союз не может существовать без власти, поддерживающей порядок.

Во всем, что касается взаимных отношений граждан, он становится в положение подданного. Во всем, что касается только его самого, он остается господином; он свободен и в своих действиях отдает отчет одному Богу. Из этого вытекает то правило, что каждый отдельный человек – лучший и единственный судья своих частных интересов и что общество только тогда имеет право направлять его действия, когда от этих действий оно чувствует для себя ущерб или если имеет необходимость в его помощи.

Принцип этот повсеместно принят в Соединенных Штатах. Позднее я расскажу, какое общее влияние оказывает он на обычный ход жизни, но в настоящее время я говорю лишь об общинах.

Община по отношению к центральному правительству – такая же единица, как отдельное лицо, и к ней тоже применяется все это.

Поэтому общинная свобода в Соединенных Штатах вытекает из догмата верховной власти народа. Все американские республики более или менее признали эту независимость, но между жителями Новой Англии обстоятельства особенно благоприятствовали ее развитию.

В этой части Союза политическая жизнь зародилась именно в среде общин, можно сказать, что каждая из них была независимой нацией. Когда впоследствии английские короли предъявили требования на свою долю верховной власти, то они ограничились тем, что взяли себе центральную власть. Они оставили общину в том виде, как они ее нашли; теперь новоанглийские общины стали подданными, но сначала этого не было или было едва заметно, так что они не получили свои права извне, а, напротив, сами как будто уступили государству часть своей независимости: это – важное различие, о котором читатель должен помнить.

Общины только тогда подчиняются государству, когда дело касается такого интереса, который я буду называть социальным, то есть который разделяется ими с другими.

Во всем, что касается их самих, общины остались независимыми единицами, и я полагаю, что между жителями Новой Англии не найдется ни одного, кто признавал бы за правительством штата право вмешиваться в распоряжение чисто внутренними делами общины.

Поэтому общины Новой Англии покупают и продают, предъявляют иски и защищаются в судах, увеличивают или уменьшают свой бюджет, и никакая административная власть этому не препятствует[76].

Что касается социальных обязанностей, то общины должны их выполнять. Если, например, штат нуждается в деньгах, то община не вольна оказать ему свое содействие или отказаться от него[77]. Если штат хочет провести дорогу, то община не может закрыть ему свою территорию. Если он устанавливает какое-нибудь полицейское правило, община должна его исполнять. Если он пожелает организовать обучение народа на всем пространстве страны по однообразному плану, то община должна будет открывать школы, требуемые законом[78].

Когда мы будем говорить об администрации Соединенных Штатов, то увидим, как и кем общины во всех этих случаях принуждаются к повиновению. Здесь я хочу только установить существование с их стороны такой обязанности. Обязанность эта подлежит строгому исполнению, но, налагая ее, правительство штата устанавливает лишь принцип; при выполнении же его община обычно снова входит во все свои индивидуальные права. Таким образом налоги, конечно, вотируются законодательными учреждениями, однако распределяются и взимаются общиной; существование школы обязательно требуется, но строится она, оплачивается и управляется общиной.

Во Франции государственный сборщик взимает общинные подати; в Америке общинный сборщик взимает государственные подати.

У нас центральное правительство предоставляет своих агентов общине, в Америке же община дает своих чиновников правительству. Уже это одно показывает, до какой степени различны эти два общества.

Общинный дух в Новой Англии

Почему новоанглийская община привлекает к себе внимание всех живущих в ней. Трудность создать общинный дух в Европе. Общинные права и обязанности, содействующие в Америке возникновению этого духа. Отечество в Соединенных Штатах имеет более характерную «физиономию», чем в других местах. В чем выражается общинный дух в Новой Англии. Какие у него там счастливые последствия

В Америке существуют не только общинные учреждения, но также и общинный дух, поддерживающий их.

Община Новой Англии соединяет в себе два преимущества, они всюду привлекают к себе внимание людей, а именно независимость и сила власти. Правда, они действует в круге, из которого не могут выйти; но внутри их движения свободны. Независимость очень важна для общины, даже небольшой по своим размерам.

Необходимо убедиться в том, что людская привязанность возникает только там, где есть сила. Любовь к отечеству недолго господствует в завоеванной стране. Житель Новой Англии привязан к своей общине не столько потому, что он в ней родился, а потому, что он видит в ней свободную и сильную корпорацию, к которой он принадлежит и которая стоит того, чтобы позаботиться о ней.

В Европе часто бывает, что сами управляющие сожалеют об отсутствии общинного духа, потому что все признают, что общинный дух – важный элемент порядка и общественного спокойствия, но они не знают, как его произвести. Сделав общину сильной и независимой, они боятся раздробить общественную власть и предоставить государство на жертву анархии. Но если отнять у общины силу и независимость, то в ней всегда окажутся только управляемые, а не будет граждан.

Надо отметить важный факт: община Новой Англии так устроена, что она может служить притягательным центром для живой привязанности, а в то же время рядом с ней не оказывается ничего такого, что сильно притягивало бы к себе властолюбивые страсти человеческого сердца.

Чиновники округа не избираются, и значение их ограниченно. Сам штат имеет лишь второстепенную важность. Жизнь его протекает незаметно и тихо. Мало находится людей, которые для получения права управлять им соглашаются удалиться от центра их деятельности и нарушить порядок своей жизни.

Союзное правительство дает могущество и славу тем, кто им управляет; но число людей, которые имеют возможность влиять на его судьбу, невелико. Должность президента – такое высокое звание, которого можно достигнуть уже в пожилых годах, а другие союзные должности высшего порядка получаются, так сказать, в силу случая и после того, когда человек прославился уже на ином поприще. Честолюбие не может сделать из них постоянной цели своих усилий, поэтому стремление заслужить уважение, потребность удовлетворения реальных интересов, склонность к власти и к шумной деятельности – все это сосредоточивается в общине как центре обычных житейских отношений. Эти страсти, так часто возмущающие общество, изменяют свой характер, когда они могут таким образом проявляться возле домашнего очага и как бы в лоне семьи.

Взгляните, с каким мастерством в американской общине позаботились о том, чтобы, если можно так выразиться, рассеять власть, заинтересовать как можно больше народу в общественных делах. Не считая избирателей, призываемых для совершения правительственного акта, сколько различных родов общественной деятельности, сколько разных должностных лиц, которые все в круге своего ведомства представляют могущественную корпорацию, во имя которой действуют. Сколько людей получают таким образом свою выгоду от общинной власти и лично в ней заинтересованы!

Распределяя муниципальную власть между значительным числом граждан, американская система в то же время не опасается увеличить число общинных обязанностей. В Соединенных Штатах справедливо полагают, что любовь к отечеству – род культа, к которому люди привыкают.

Таким способом общинная жизнь чувствуется ежеминутно. Она каждый день выражается в исполнении какой-нибудь обязанности или в пользовании каким-либо правом. Подобный политический образ жизни приводит общество в постоянное, но тихое движение, оно волнует его, не нарушая в нем порядка.

Американцы привязываются к своему городу по причине, сходной с той, которая заставляет любить свою родину жителей гор. У них отечество имеет определенные характерные черты. В нем больше «физиономии», чем в других местах.

Американские общины ведут вообще счастливую жизнь, их правительство соответствует их желанию, как и выбору. Во время царствующего в Америке мира и при местном материальном благосостоянии бури муниципальной жизни не многочисленны. Вести общинные дела легко. Народ давно получил политическое воспитание, или, лучше сказать, он уже совсем обученным явился в занимаемую им землю. В Новой Англии различие общественных разрядов давно исчезло даже из воспоминания, поэтому нет такой части общины, которая стремилась бы к угнетению другой части, а несправедливости, касающиеся лишь отдельных лиц, теряются в общем довольстве. Если в правительстве и могут быть недостатки – и, конечно, на некоторые из них следует указать, – то они не бросаются в глаза, потому что правительство действительно исходит от управляемых; поэтому достаточно, чтобы оно действовало хоть как-нибудь, и тогда определенного рода родительская гордость служит ему защитой. Кроме того, его не с чем сравнивать. Англия раньше господствовала над совокупностью колоний, но всегда народ заведовал общинными делами, так что верховная власть народа в общине не только древнее, но первоначальное положение вещей.

Житель Новой Англии привязывается к своей общине потому, что она сильна и независима; он интересуется ею потому, что участвует в ее управлении; он любит ее потому, что, находясь в ней, не может пожаловаться на свою судьбу; он вкладывает в нее честолюбивые надежды и свою будущность; он входит во все случайности общинной жизни; в доступной ему ограниченной сфере он приучается управлять обществом; он привыкает к тем формам, без которых свобода проявляется только в виде революций, проникается их духом, приобретает склонность к порядку, сознает правильное соотношение властей и получает наконец ясные и практические понятия о свойстве своих обязанностей и о количестве собственных прав.