Онлайн кітапты тегін оқу  И бедным, и богатым. Том 1

автор Ирина Плют

Оглавление

Глава 1. Пролог

Елене Викторовне Морозовой было шестьдесят три года, и последний вечер своей жизни она провела как обычно.

Дом её к вечеру пустел по расписанию: прислуга уходила в восемь, охрана оставалась снаружи, внутри оставались она и тишина — большая, ухоженная, оплаченная тишина, которую она выстраивала так же долго, как свой бизнес. Город за высокими окнами гудел на той единственной ноте, которую выучил к две тысячи тридцать седьмому году, — ровной, электрической, без человеческого: только автоматизация и ничего лишнего. Елена Викторовна прошла тёмными комнатами, не зажигая света. Свет ей был не нужен: в этом доме она знала наизусть каждый угол, а больше в нём знать было нечего.

Журналисты любили отсчитывать её биографию от первого миллиона. Сама она отсчитывала иначе — от школьной тетради в клеточку. Елена Викторовна всю жизнь верила не легендам, а бухгалтерии, а та тетрадь и была её первой бухгалтерией.

Тетрадь лежала в кабинете, в нижнем ящике стола, под документами, которым позавидовал бы иной государственный архив. Восемьдесят пятый год, город при заводе, мать на двух сменах на ткацкой — отца хватило до её семи лет, и о нём в семье говорили так же, как о погоде за прошлый вторник. В одиннадцать лет Лена взяла деньги семьи на себя, потому что кто-то же должен: матери с её двумя сменами было физически некогда уследить за всем, а дочь была уже достаточно взрослой, чтобы помогать. В тетради было записано, сколько стоит четверг. Сколько стоит зима. На сколько хватит, если мать сляжет. Хватало всегда — потому что Лена считала честно, до копейки, а с теми, кто считает честно, цифры ведут себя прилично.

Это был первый закон, который она вывела сама, и он не подвёл её ни разу за пятьдесят лет. Подводили исключительно люди.

После школы она пошла на бухгалтера. «Самая скучная профессия на свете, но голодной не останешься», — вздохнула классная, подписывая характеристику. Через два года страна перевернулась, и выяснилось, что скучная профессия — единственная, умеющая читать новый мир с листа. Права классная оказалась по обоим пунктам — а по второму даже сильнее, чем думала: хорошие бухгалтеры нужны при любой власти, грамотные — особенно, и голодными они не сидели ещё ни при одной. В девяносто третьем девятнадцатилетнюю Морозову взяли на подработку в контору с решётками на окнах: мальчики в кожаных куртках, железная дверь, оборот, о котором не пишут. Взяли, потому что она одна со всего потока могла свести им правильный баланс, не задавая лишних вопросов, — и очень скоро она одна во всём здании знала, где на самом деле лежат деньги, кто кому должен и на сколько.

Знать, где деньги, — это и есть власть. Она поняла это раньше сверстников и даже раньше работодателей — что в кожаных куртках, что в малиновых пиджаках. Не потому, что мальчики были глупы: мальчики вертелись как могли, новые правила диктовали новые мотивы. Просто её мотивы начались раньше — лет в одиннадцать, с тетради в клеточку, — и в девятнадцать она вертела цифрами так, как вертят их тётки с тридцатилетним стажем в кабинетах главбухов. Амбиции и голова — само собой; но быстрее амбиций гонит нужда, а нужды ей отсыпали с детства. Поэтому она их всех и пережила.

Мишу она встретила в том же девяносто третьем — он пригнал грузовик под её первую собственную партию товара, наличными она тогда рисковать не стала и поехала в кабине сама, с сумкой на коленях. Водитель всю дорогу молчал. А на месте выяснилось, что грузчики, которым заплатили вперёд, свалили всю партию не под навес и не на склад, а прямо на открытую площадку — кучей, как попало, под начинающийся дождь. По принципу, который был написан у них на лицах: и так сойдёт.

Она не стала кричать. Она ровным голосом объяснила, что будет дальше: всё переносится внутрь, немедленно, теми же руками, которые это сюда свалили. И встала рядом — смотреть. Пристально, не мигая, пересчитывая коробки взглядом, пока обнаглевшее хамло — одна извилина на всех, и та прямая — перетаскивало товар под крышу.

Водитель подошёл и предложил помочь потаскать.

— Не смей, — сказала она, не поворачивая головы. — Им заплатили за услугу. Вместо услуги они накосячили. Пусть учатся на ошибках — физически и финансово: за каждую испорченную коробку и каждый недочёт я спрошу с них деньгами.

Он обалдел так, что остался. Раскрыл над ними двумя зонт и простоял до последней коробки. А потом усадил её в кабину, налил из термоса горячего чая и отдал бутерброды, которые утром собирал себе.

Она мёрзла, и её трясло — то ли от злости, то ли от отчаяния, — но виду не подавала ни на намёк: спина прямая, голос ровный, взгляд считает. Он разглядел только потому, что стоял вплотную, под одним зонтом. А трястись было от чего: в этих коробках лежали все её деньги до копейки, и пропади партия — начинай сначала, с тетрадки. Но мальчики из конторы с решётками успели преподать ей главное правило времени: за косяки платят. Иногда деньгами, иногда кровью. Провинившимся она назначила первый вариант — спросила сполна, а где не хватило собственного веса, хватило слова парней из конторы: парни не отказали. Больше подобных проблем у неё не возникало ни с этими, ни с какими другими. Характер показывают сразу — особенно тем, у кого на всё про всё одна фраза: «и так сойдёт».

Он был простой. Так о нём говорили с лёгким недоумением все, кто её знал, — простой водитель, надо же, — и никто из них не понимал, какая это редкость. Миша один во всём городе её не боялся, потому что бояться ему было нечем: он у неё ничего не просил. Он просто любил её — такой, какая есть, — и один на всём свете знал, какая Лена на самом деле. Что после тяжёлого дня она может сесть в коридоре на пол и расплакаться. Что, переступив порог дома, она становится обычной девчонкой — и больше нигде, ни перед кем.

Сам он носил часы «Восток», чинил всё, что имело резьбу, смеялся так, что оборачивалась улица, и звал её «бухгалтерия моя ненаглядная» — единственное прозвище за всю её жизнь, на которое она отзывалась, и отзывалась с улыбкой. Только он умел так шутить. Только он умел так любить. И только он умел удержать, когда хотелось бросить всё и сбежать из того дерьма, что творилось тогда в стране, — а хотелось не раз: покушения шли чередой, попытка убийства, попытка изнасилования, ещё и ещё, столько, что со временем она — женщина, считавшая всё, — сбилась со счёта. На плаву её держала семья. Только семья.

В девяносто пятом родился Павлик. В девяносто седьмом — Даша.

В октябре девяносто восьмого Мишу убили у ворот её склада — за партию товара, которая по нынешним ценам стоила бы дешевле цветов в её приёмной. Убили случайно, просто так.

Девяностые любили забирать своё, а своим они считали всё, до чего дотягивались. Те, кто приехал на двух машинах, даже не знали, чей это муж, — они просто напились и поехали кататься. Они вообще не поняли, что произошло что-то важное. Они даже не притормозили.

Той же зимой — страна ещё дымилась после августа — вдова Морозова вошла в рынок так, как входят в драку люди, которым уже нечего сломать. «Была не была», — сказала она себе, подписывая первую из бумаг, и скупила за копейки то, что горело у всех на глазах. Лучшую сделку её жизни совершила женщина с двумя детьми и пустым местом за левым плечом — потому что лучшие цены рынок открывает тем, кому нечего терять, и зимой девяносто девятого во всём городе не было человека платёжеспособнее.

О следующих годах биографы писали «стремительный рост». Конкуренты не писали ничего: выжившие конкуренты вообще предпочитали её не упоминать — не дай бог вспомнит и прикопает где за сараем. Не лично, нет. Но методы имелись. К двухтысячному от рынка, на котором стоял тот склад, не осталось ни вывески, ни хозяев — разошлись, разорились, разъехались, каждый по своей отдельной, тщательно посчитанной причине.

Счёт по тому октябрю закрывался долго и без спешки. Тех, кто в тот вечер сидел в двух машинах, было семеро, и к две тысячи первому шестеро уже расплатились — каждый по-своему: кто сроком, кто разорением, кто отъездом в никуда. Злопамятной она не была — злопамятность вообще эмоция, а здесь была бухгалтерия. Просто нельзя оставаться чистым перед законом, даже если твой дядя — прокурор: дядю можно подвинуть, это вопрос техники. А вот совесть у таких не ёкает никогда, на неё в расчётах не закладываются.

Седьмой был последним и самым непотопляемым. Шлейф пьяных выходок и отмазок тянулся за ним широкий, дядина подпись работала безотказно — пока последней выходкой не стала женщина с ребёнком на переходе. Два трупа. Вот именно этот случай и не дал гадёнышу уйти далеко.

А в две тысячи первом человек, чьё имя Елена Викторовна ни разу в жизни не произнесла вслух, не вернулся с рыбалки. Болота в тех местах глубокие, осень стояла тёплая, искали неделю — для порядка.

Шёпотом говорили — Морозова. Знали, что именно этот человек виновен в смерти её мужа. Она не подтверждала: подтверждение — улика. Она не опровергала: опровержение в её кругу читали как слабость.

Правда осталась там, где остались девяностые, — под тёплой осенней водой, — а легенда работала на неё следующие тридцать лет бесплатно, без выходных и больничных. Лучший сотрудник за всю историю холдинга — страх.

Дети росли как проекты: лучшие няни, лучшие школы, инструкции для персонала в трёх экземплярах, дзюдо для сына и для дочери. В две тысячи пятом Даша играла снежинку в школьном спектакле; Елена Викторовна в этот час закрывала сделку в другом часовом поясе, и няня прислала запись личным самолётом. Запись она посмотрела в два часа ночи, в кабинете, до половины. Дела.

Павлик ещё мальчишкой пережил покушение — из тех историй, о которых семья не говорила даже между собой, — и вырос в человека, который безупречно держит лицо, а при нужде зубами порвёт любого. В мать. Даша выросла умной, цепкой и артистичной до кончиков пальцев: людей она видела насквозь и умела делать вид, что не видит. Бизнес она бы потянула — мать знала это лучше всех. Именно поэтому и держала её от дел подальше: чем дальше девочка от этого мусора, тем спокойнее матери.

Разъехались оба рано — сын сам, дочь с её молчаливого благословения, — организованно, вежливо, по-морозовски. Она не удерживала. В её тетради против графы «дети» давно стоял результат, который она никому не показывала: единственный в жизни баланс, который не сошёлся, и единственный, который она не стала сводить силой.

В девятом году мальчик из её же ИТ-отдела принёс распечатку про новые электронные деньги — мялся, горел, тыкал в графики. «Игрушка для инженеров», — сказала она и вернулась к настоящим активам. Эту ошибку ей потом припоминали тридцать лет. Единственную, которую вообще смели припоминать вслух.

В семнадцатом сердце выставило первую претензию — прямо на подписании, между вторым и третьим экземпляром. Кардиолога она выслушала, как выслушивают поставщика, сорвавшего график: без паники, с блокнотом. С тех пор кредит обслуживался безупречно — таблетки по часам, обследования по графику, ни единой просрочки. Она была уверена, что с таким контрагентом, как она, сердце не решится на дефолт. Основание для уверенности было ровно одно: до сих пор не решался никто.

На шестидесятилетие — банкетный зал, триста человек, речи по регламенту — дети прислали подарок. Его внесли после ухода гостей: ящик в рост человека, белый, с логотипом, который она знала по собственному инвестиционному портфелю. Капсула полного погружения, последнее поколение. К ящику прилагалась карточка:

«Любимой Маме. Чтобы не скучала. Отдохни там — ты и так всю жизнь работала… С любовью, дети».

Подписи обоих. Значит, сговорились. Значит, хоть в чём-то её дети действуют сообща — уже, как ни крути, результат воспитания.

Переводом с вежливого Елена Викторовна владела свободно, и рефлекс сработал раньше, чем она успела его придержать: «сплавить мать в виртуальность»?.. Перевод не сложился. Не из чего было складывать: дети давно вели собственные проекты, в её кресле никто не нуждался — дела она и сама собиралась однажды передать, и они это знали. Избавляться от неё было незачем и некому, разве что в шутку, за семейным столом. Карточка означала ровно то, что в ней написано, — редчайший в её практике случай. Именно поэтому Елена Викторовна перечитала её дважды и убрала в нижний ящик стола.

К тетради и часам.

Капсула простояла в гостевой спальне четыре месяца. Потом случилась бессонница из тех, что не берёт даже отчётность, — и она легла в белый саркофаг просто назло кому-то, кому — не уточняла.

Логотип на ящике она, к слову, знала не понаслышке: в компанию-производителя Елена Викторовна вложилась ещё за год до подарка — по рекомендации сына. В технологию не вникала: искусственный интеллект, осознанные сновидения, фазы мозга — не её колонки. Её колонки показывали графики, и графики были прибыльными. Цифры, перспектива, рост — вердикт «покупать». Ну и главное — технология работала. А раз в проспекте фигурировало слово «сон», значит, там по крайней мере можно было технически выспаться.

Классов в «Пантеоне» оказалось десятка полтора: воины, стрелки, маги всех расцветок, кто-то с кинжалами, кто-то со зверьём. Она ткнула в священнослужителя — бело, чисто, статусно, ни грязи, ни возни — и потратила на выбор четыре секунды. Примерно столько же ушло на имя: персонажа она назвала Еленой. Нейминг — дорогая услуга, когда платишь другим, и бесплатная, когда решаешь сама.

Класс назывался «паладин». Через три года это слово знал каждый храм того мира.

Со сном, кстати, не обманули — обманули с масштабом, и в её пользу. Час реального времени равнялся четырём часам игрового — неделя оборачивалась месяцем: двенадцать часов в капсуле давали двое суток очень продуктивных, в известном смысле, каникул, а даже четыре часа реального сна выгружали из головы бытовуху этого мира на долгий игровой день. Разработчики, по слухам, хотели один к десяти, но тревогу забили психологи. Точнее — психиатры: поди потом объясни дуракам, какой из двух миров более реален, и проходи процедуры на вменяемость, чтобы крыша не поехала. Остановились на щадящем.

Елена Викторовна была от системы в восторге. Она наконец-то начала спать — впервые за столько лет, что точную цифру не восстановила даже она. Но ещё больше обрадовало другое: там ей снова было около тридцати. Ничего не болело, ничего не скрипело, спина не брала пауз на подумать. А почти безграничные деньги, как выяснилось, ускоряют развитие и по ту сторону крышки: от банального золота за реал до прокачки семимильными шагами — до вполне приемлемого результата.

Игра дала ей то, что реальность выдавать перестала: рост. Империя больше не росла — не потому, что не могла, а потому, что упёрлась в собственные края; всё, что можно было купить, было куплено, все, кого стоило пережить, — пережиты. А там, по ту сторону белой крышки, снова было куда: уровни, репутации, ордена, интриги — честная, размеченная, бесконечная лестница. Триста ступеней за три года. В том мире к ней приходили не за наследством, и одного этого хватило бы, чтобы возвращаться.

Задания она принимала, как подписывают типовые договоры, — не читая. «Предать еретиков свету» — принять. Опыт шёл хорошо, орден был доволен. Кто такие еретики, она не поинтересовалась ни разу: в типовых договорах не бывает ничего интересного.

Сегодняшний банкет она готовила полгода. Полгода интриг, услуг и точных ходов за место в списке из двенадцати приглашённых: орден выставлял новообретённую реликвию, обещали короля. Шёпотом — так, как шепчут только о том, во что очень хотят верить, — обещали кое-кого повыше короля.

Вечер она провела правильно.

Проверила почту — сорок минут, всё по папкам. Отклонила два приглашения на завтра, приняла одно на пятницу. Выпила таблетки — все, по часам, запив водой комнатной температуры, как предписано: кредит обслуживается, претензии не принимаются. Сбросила звонок с незнакомого номера — незнакомым она не перезванивала никогда.

Потом открыла нижний ящик стола.

Мишины часы она заводила по воскресеньям — тридцать девять лет, не пропустив ни одного, это был единственный пункт её жизни, не внесённый ни в один график, потому что некоторые вещи не доверяют графикам. Сегодня была среда. Но перед важными днями она заводила их внепланово — на удачу, сказала бы она, если бы признавала удачу; на всякий случай, говорила она себе, признавая только случаи.

«Восток» затикал в тишине кабинета — ровно, старательно, по-простому. Завода хватало на пять дней.

Елена Викторовна Морозова закрыла ящик, прошла в гостевую спальню, легла в капсулу и опустила крышку. Белый свет сузился до полоски и погас.

— Полное погружение начнётся через три… две…

Она закрыла глаза.

Больше она их — там — не открывала.

Часы в кабинете шли ещё пять дней.

Глава 2. Выход не найден

Существует очень короткий список причин, по которым женщина моего положения может очнуться лицом в грязи. Я перебрала его весь, не поднимая головы: инсульт, похищение, корпоративный тимбилдинг. Реальность оказалась оскорбительнее всех трёх пунктов сразу.

Грязь была настоящая. Холодная, жирная, с внятной нотой рыбы и отдалённой — навоза. Четыре миллиона за капсулу полного погружения — и вот, значит, на что ушёл мой платёж. На достоверный аромат рыбных потрохов. Найду ответственного за студию запахов — премирую. Посмертно.

Пока я лежала, мимо прошли четверо. Ни один не наклонился. Что ж. Почти как моя планёрка по понедельникам.

Я села.

Руки я увидела первыми. Чужие. Тонкие запястья, обгрызенные ногти, мозоли на ладонях — трудовые, честные, отвратительные. Я двадцать лет не открывала сама даже дверцу автомобиля, а эти ладони явно открывали в жизни всё, включая мешки с картошкой.

— Так, — сказала я вслух. Голос тоже был чужой: молодой, высокий, с простудной хрипотцой. — Интересно.

«Интересно» в моём исполнении всегда означало, что кто-то будет уволен.

Я встала. Тело послушалось легко, даже слишком: ни хруста в коленях, ни той вежливой паузы, которую мой позвоночник обычно брал на подумать. Лет девятнадцать этому телу. От силы двадцать. Тощее, лёгкое и голодное — голод я опознала не сразу, я успела забыть, как он выглядит изнутри. Платье… назовём это платьем. Мешок с воротом и верой в лучшее.

Сердце стучало ровно и нагло — сердце человека, которому ни разу в жизни не выставлял счёт кардиолог. Не моё сердце. Моё так не умело уже лет двадцать.

Из лужи на меня посмотрела девочка: острые скулы, прозрачные глаза, коса, которую в последний раз расчёсывали при прошлой власти, и решительно чужой нос.

— Итак, — подвела я первый итог. — Тело молодое, платье страшное, маникюра нет. По двум пунктам из трёх — уже лучше, чем вчера.

Вокруг была деревня. Не декорация под деревню, какие в «Пантеоне» ставят для антуража у телепортов, — а деревня всерьёз: кривой частокол, грязная площадь, рыбные ряды, над которыми стоял такой плотный дух, что его можно было резать и продавать на вес. Где-то стучали топором. Где-то орал петух — с чувством, с паузами, как приглашённый спикер.

Стартовая локация. Я видела такие три года назад, один раз, проездом — новичковую зону Святая Елена миновала за четыре часа и больше не возвращалась.

Святая Елена. Я машинально расправила плечи — и тело не откликнулось привычной тяжестью брони. Конечно. Ни брони, ни меча, ни белого плаща с золотым шитьём, за который ко мне в личку писали оружейники с предложениями контракта. Триста уровней. Орден Зари. Аудиенция у короля, которую я выгрызла у гильдейских интриганов так же, как когда-то выгрызала лицензию у регулятора. Всё это осталось где-то там — вместе с телом, лицом и именем.

Вопрос на четыре миллиона: где «там» и почему я «здесь».

Я попробовала вспомнить. Последнее, что я помнила, я помнила отлично — до определённой черты. Банкет. Зал Ордена, свечи в человеческий рост, реликвия под стеклом — ради этого вечера я полгода двигала фигуры, чтобы оказаться в списке из двенадцати имён. Король — усталый мужчина с лицом хорошего актёра на плохом контракте. Потом кто-то из клира сказал, что меня ждут. Коридор. Двери.

Огонь.

Большой огонь. Не камин, не свечи — огонь во всю память, до краёв. И боль — без формы, без цвета, просто боль, как если бы её налили в меня доверху и оставили стоять.

Дальше — грязь и рыбные ряды.

Я попробовала ещё раз, аккуратно, как трогают языком больной зуб. Банкет, коридор, двери, огонь — и память соскальзывала, будто край у неё не оборван, а оплавлен. Я, которая наизусть помнит штрафные санкции из договора девяносто восьмого года. Я, которая на спор восстановила по памяти таблицу переговоров десятилетней давности — с именами, суммами и тем, кто в какой момент соврал.

Оплавленный край меня не испугал. Он меня оскорбил. В моей памяти не бывает дыр. В моей памяти бывают только закрытые разделы, и закрываю их я.

Ладно. Разберёмся. Рабочих версий три.

Первая: сбой капсулы. Обновление легло криво, меня выбросило в какой-то тестовый контур, и сейчас в дата-центре потный мальчик смотрит на красный график и решает, кому звонить первому. Сочувствую мальчику. Звонить уже поздно.

Вторая: взлом. Кто-то очень смелый и очень глупый решил, что аккаунт можно подержать за жабры. Тогда потный мальчик сидит не в дата-центре, а в моей службе безопасности, и у него всё впереди.

Третья: я сплю. Против этой версии говорило одно: во сне я бы одела себя приличнее.

План при любой из версий один: поддержка, выход, юристы. Дальше — выжженная земля и покупка их сервера с аукциона. Поставлю в холле, повешу табличку: «Здесь могла быть ваша компания».

— Статус, — сказала я.

Интерфейс отозвался — и лучше бы он этого не делал.

СТАТУС
Имя: [данные повреждены]
Уровень: 1
Класс: не назначен
Профессия: не назначена
Титулы: [ошибка данных]
Достижения: [ошибка данных]
Состояние: ОБНОВЛЕНИЕ… 97%

Уровень: единица. Я посмотрела на эту цифру так, как смотрела на квартальные отчёты, начинающиеся со слов «к сожалению».

Поле имени — повреждённые данные. Не пустота, не прочерк — именно повреждение, как в плохо рассекреченном документе. Титулы и достижения — «ошибка данных». Три года, триста уровней, «Опора Веры», «Длань Зари», «Гроза Ереси» и ещё четыре десятка строк, которыми я, что уж теперь скрывать, любовалась перед сном чаще, чем фотографиями внуков… «Ошибка данных». Прекрасно. Даже здесь успели всё перекроить без моего ведома.

А в самом низу — полоска обновления. Девяносто семь процентов. Я подождала. Полоска стояла. Я подождала ещё. Полоска стояла принципиально — с выражением, которое я хорошо знала по некоторым сотрудникам: «работа ведётся».

В углу зрения обнаружились часы: 23:51. Секундная стрелка не шла. Время в этом заведении умерло без четверти полночь, и никто не вызвал ему врача.

— Карта.

«Регион не опознан».

— Прекрасно. Выход.

Кнопка была. Кнопка существовала, светилась и всем своим видом обещала сотрудничество.

«Выход недоступен. Причина: ошибка».

— Выход.

«Выход недоступен. Причина: ошибка».

— Вы-ход.

«Выход недоступен. Причина: ошибка».

На сорок первом нажатии я остановилась. Не потому что поверила — потому что запретила себе сорок второе. Паника — это когда ты делаешь то же самое сорок второй раз и ждёшь другого результата. Я не паникую. Я эскалирую.

Пальцы сами сложились в жест малого благословения — триста уровней муштры, движение короче вдоха. Так я три года начинала любой разговор с неприятностями: искра света над ладонью, чтобы собеседник помнил, с кем говорит.

Свет не пришёл.

Я посмотрела на пустую ладонь дольше, чем следовало. Впервые за три года мне не ответили — там, наверху, где раньше отвечали всегда, мгновенно, на самое короткое движение. Список умений был пуст. Не «ошибка данных» — просто пуст, как будто никакого света никогда и не было.

Так. Это мы тоже запишем. В раздел «убытки». Он у нас сегодня быстро растёт.

Нужен был кто-то живой. Я выбрала торговку за ближайшим прилавком — крепкую женщину в платке, которая раскладывала рыбу с сосредоточенностью сапёра.

— Свежий улов! Утренний, свежий! — сообщила она пространству.

— Любезная, — я подошла. — Одно уточнение. Что это за место?

— Свежий улов! Утренний, свежий!

— Место. Как называется. Деревня, регион, что угодно.

Торговка повернулась ко мне всем корпусом, улыбнулась ровно на ширину прилавка и сказала:

— Свежий улов! Утренний, свежий!

Глаза у неё были как у рыбы, которую она продавала, только рыба выглядела заинтересованнее.

В «Пантеоне» массовку делали живее. Это был их коронный номер, их строчка в каждом пресс-релизе: «нейро-персонажи, неотличимые от игроков». Со стартовой швеёй я в своё время поспорила о десятине — и проиграла. А эта женщина была дешевле собственной рыбы. Заводная пластинка в платке. Из какого подвала её выкатили и почему сюда — вопрос номер шесть, в очередь.

— Благодарю, — сказала я пластинке. — Совещание было продуктивным.

— Свежий улов! — согласилась она.

Оставалась поддержка. Я откашлялась и произнесла спокойно, вежливо, в пространство перед собой — так, как учат говорить с диспетчерами:

— Служба поддержки. У пользователя технический сбой: заблокирован выход, повреждён профиль. Прошу оператора.

Тишина. Петух прокомментировал, но по существу ничего не добавил.

— Служба поддержки. Повторный запрос. Сбой критический.

Тишина.

— Обращение номер три. Фиксирую время. Фиксировать, впрочем, нечем — ваши часы стоят.

Тишина стала какой-то даже уютной.

Хорошо. Есть переговорная поза номер один: вежливость. Есть номер два: регламент. А есть номер три — та, ради которой меня когда-то звали на сделки, не касавшиеся меня вовсе. Просто чтобы я посидела в углу и посмотрела на людей.

Я вышла на середину площади, отряхнула рукава — жест бессмысленный, но настраивающий — и заговорила негромко. Кричат слабые. Сильные говорят так, чтобы наклонялись слушать.

— Значит, так. Я не знаю, какой именно отдел отвечает за этот балаган, но я найду его руководителя, руководителя его руководителя и того одарённого, который подписал релиз. Я читала ваше пользовательское соглашение — всё, включая шрифт восьмого кегля, которым вы прячете пункт о форс-мажорах. Его писал юрист, которого я бы не взяла оформлять возврат чайника. Далее. Каждая минута моего пребывания здесь — это цифра. Цифра растёт. Когда она вырастет достаточно, я не подам на вас в суд — суд это долго. Я вас куплю. Целиком, с потрохами, как вон ту треску. И первым же приказом переведу весь ваш отдел контроля качества сюда — в эту деревню, к этой женщине, слушать про свежий улов. Пожизненно. Без права переписки.

Пауза. Где-то хлопнула ставня.

— У вас шестьдесят секунд, — закончила я. — Потом я начинаю считать убытки. А мои убытки, спросите любого, всегда становятся чьими-то похоронами.

Я стояла посреди грязной площади — девчонка в мешке с воротом, без имени, без уровня, без света над ладонью — и считала про себя. На счёте «сорок четыре» воздух над рыбными рядами лопнул. Сухо, коротко, как перегоревшая лампа.

Из разрыва шагнули двое.

Меня услышали. Не потому, что я была права, и не потому, что испугались. Позже выяснится: система насчитала сорок одну жалобу, приписала мне какой-то хитрый обход капчи и пометила как статистическую аномалию. Капчи я в глаза не видела и ничего не обходила. Явный баг просто оказался убедительнее моих аргументов.

Ну что ж. Не в первый раз.

— Наконец-то, — сказала я и поправила рукав худшего платья в моей биографии. — Совещание объявляю открытым.

Глава 3. Может, удалить?

Их было двое, и оба висели в трёх сантиметрах над грязью.

Я запомнила это раньше, чем лица: чистые кроссовки над раскисшей площадью. В этом мире грязь касалась только тех, кто в нём жил.

Первый — постарше, лет тридцати, серое худи с эмблемой «Пантеона», щетина человека, который бреется по чётным, а сегодня нечётное. Второй — совсем мальчик, тощий, с планшетом из голубоватого света, который парил перед ним сам по себе. Мальчик смотрел на меня. Старший смотрел сквозь меня — в какое-то своё окно, где, судя по лицу, происходило что-то более важное.

— Господа, — сказала я. — Начнём с главного. У пользователя заблокирован выход, повреждён профиль и снесены умения. Мне нужен ваш руководитель, доступ к аккаунту и объяснение. Порядок любой.

— Слышь, — сказал старший. Не мне — мальчику. — Это вот она нам фильтр продавила?

— Ага, — мальчик листнул что-то в планшете. — Сорок одна жалоба за двадцать минут. И обход капчи какой-то хитрый. Явный баг. Спам-порог сорвала.

— Непись?

— Непись.

— Я не «непись», — сказала я тем голосом, от которого в переговорных начинали скрипеть стулья. — Я пользователь. У меня аккаунт, капсула и договор с вашей компанией, который вы в данный момент нарушаете по четырём пунктам. Меня зовут…

И дальше не было ничего.

Не пауза. Не спазм. Просто — ступенька, которой нет в темноте. Рот открыт, воздух идёт, а слова не существует. Я знала своё имя. Я держала его в голове, ясное и твёрдое, как печать. Оно кончалось там, где начинался голос.

— Меня зовут… — повторила я.

Тишина.

Хорошо. Фамилия. Ступеньки нет. Название холдинга — сорок этажей, мой профиль в бронзе у входа. Нет. Ник персонажа, «Святая Елена», триста уровней, каждый храм этого мира. Нет.

Всё, что вело ко мне, было перерезано. Аккуратно, под корень, одним движением.

— Во, — оживился старший. — Зырь, зависла. Нейронка ток-ток-ток. Кирюх, чекни у неё генератор речи, может, версия старая.

— Не зависла я, — сказала я. — У вас фильтр стоит на персональных данных. Снимите его, и мы сэкономим друг другу час.

— Не, ну складно шпарит, — признал старший. — Слышь, а скажи чё-нибудь умное.

Он обратился ко мне впервые — тоном, каким говорят с колонкой на кухне.

— Умное, — сказала я, — это уволиться до того, как я выясню вашу фамилию. Она у вас, в отличие от моей, пока произносится.

Старший заржал. Честно, в голос, запрокинув голову.

— Кирюх, ты это пишешь? В чат пацанам кинем. «Скрипт агрессии, версия люкс».

— Скрипт агрессии, — повторила я. — Мальчик. Я и есть скрипт агрессии. Меня двадцать лет тестировали на живых людях. Ни один релиз не откатили.

— Пишу, пишу, — пробормотал Кирюха. Он не смеялся. Он хмурился в планшет, и мне это нравилось больше, чем смех. Хмурящийся человек читает. — Толь, глянь. У неё поле имени битое. Не пустое — битое. Повреждённые данные. Я такого не видел ни разу.

— Обнова покорёжила, — старший даже не повернулся. — Чё у неё по статусу?

— Объект: НПС. Идентификатор: НПС-114-0d3… длинный. Локация: Нижние Плёсы. Состояние… — Кирюха присвистнул. — Обновление висит. Девяносто семь процентов, четвёртые сутки.

Меня в жизни называли по-разному. Стервой — за глаза, благодетельницей — в глаза, «уважаемым акционером» — в письмах, которые лучше бы не отправляли. Но серийным номером — впервые.

— Четвёртые сутки? — переспросила я. — Прекрасно. Значит, четверо суток ваша система держит пользователя взаперти. Это уже не иск. Это уголовное дело. Незаконное удержание. Я разберу вашу контору на запчасти и продам…

— Слышь, она нас купит, — с удовольствием сообщил старший мальчику. — С потрохами. Как треску. Не, ну потешная. Так, ладно. — Он наконец посмотрел на меня. Так смотрят на принтер, зажевавший бумагу. — Может, её того. Удалить?

— Зачем? — спросил Кирюха.

— Как зачем. Она же двинулась башкой. Висит, спамит, игроков пугать будет.

Вот тогда это и случилось. Не страх — страх пришёл позже, с опозданием, как пеня за просрочку. А в тот момент — только холодная, очень ясная мысль: сейчас два человека в чистых кроссовках решают, существовать ли мне, и решают между делом, потому что торопятся.

— Погодь, — Кирюха ткнул в планшет. — Не выйдет. На ней же обнова висит, ошибка. Объект залочен до завершения. Удалить нельзя.

— Тьфу. Ладно. — Старший зевнул. — Щас в тех напишем, что у них непись повис. Кирюх, заведи тикет. Приоритет ставь низкий, а то опять премию срежут за ложные криты. И это… разрешение на писанину ей выруби, чтоб не спамила.

— Не смейте, — сказала я. — Это единственный канал связи. Вы отрезаете пользователя от…

Тихий звон. В углу зрения серым налился значок «Поддержка». Я нажала. «Нет доступа». Нажала ещё раз. «Нет доступа».

— Всё, отписалась, — удовлетворённо сказал старший. — Пошли, там Мясник против Костолома, финал. У меня косарь на Мясника.

— Мясник сольёт, — сказал Кирюха. — У него после патча хват порезали.

— Да чё ты понима…

Воздух лопнул — и склеился. Площадь опустела. Только грязь, рыбные ряды и петух, который наконец счёл возможным высказаться.

Хотя нет. Не только.

Мальчик, Кирюха, в последнюю секунду оглянулся. На меня. Полвзгляда, четверть, — но оглянулся. Я знаю цену таким взглядам. На них строятся сделки, браки и государственные перевороты. Мальчик унёс с собой занозу, и я очень надеялась, что она нагноится.

Руки дрожали.

Я посмотрела на них — чужие, тонкие, в цыпках — и распорядилась прекратить. Руки не подчинились. От холода, разумеется. В этой деревне сыро, а платье у меня из категории «саван эконом».

Меня только что чуть не удалили два мальчика, спешившие на гладиаторов. В прежней жизни такое решение согласовывали бы полгода, тремя комитетами и одним выездным сборищем с обязательным тимбилдингом. Здесь уложились в четыре минуты, и спасла меня не правота, не связи и не сорок лет репутации. Меня спасла ошибка обновления. Девяносто семь процентов. Я жива, потому что полоска не доползла.

Страх догнал минут через десять, когда я села на перевёрнутую бочку за рыбными рядами. Он был честный, физиологический — молодое тело боялось добросовестно, всем животом. Я дала ему три минуты по внутреннему регламенту. Потом закрыла вопрос.

Итак, инвентаризация.

Активы: тело, девятнадцать лет, здоровое, если не считать недокорма. Голова — моя, со всем содержимым, включая шестьдесят лет опыта и память, которая помнит всё, кроме одного оплавленного края. Язык подвешен. Совесть гибкая. Всё.

Пассивы: ноль денег. Ноль статуса — хуже: статус «объект». Заблокированный выход. Отрезанная поддержка. Имя, которое не произносится.

С именем я провела следственный эксперимент тут же, на бочке. Взяла щепку, разгладила грязь у ног. «Е» вышла легко. Дальше рука встала. Не судорога — просто следующая буква… соскользнула. Как память о костре. Тот же оплавленный край, та же аккуратная кромка. Я записала оба явления в одну папку и назвала её «повреждения», хотя внутренний аудитор — а он у меня въедливый — вписал карандашом на полях: «повреждения не бывают такими аккуратными».

Рабочая версия для сна спокойного: защита от социальной инженерии. Неписям запрещено выдавать себя за живых людей — разумная мера, антифишинг, аплодирую разработчику. Ненавижу разработчика.

С бочки я встала уже в порядке. План на остаток дня: аудит.

***

Обход деревни Нижние Плёсы занял четыре часа и дал результаты, которые я не смогла бы показать ни одному инвестору: тот немедленно вызвал бы мне врача.

Первое. Из сорока с чем-то жителей большинство были — пластинки. Как рыбная торговка. Кузнец бил молотом по одной и той же заготовке: восемнадцать ударов, пауза, осмотр, восемнадцать ударов. Заготовка не менялась. Староста у колодца имел восемь реплик, я вызвала все: про налог, про мост, про то, что раньше было лучше, — и по кругу. Дети гоняли обруч по одному маршруту, и когда я встала на их пути, обруч прошёл сквозь меня, а дети обежали, не заметив. Женщина у третьего дома сбивала масло. Судя по звуку — уже вечность. Масла не будет никогда.

Второе. Игроков в деревне не было. Ни одного. В «Пантеоне» над каждым игроком висит ник — цветной, с рамкой гильдии, их видно за сто шагов. Здесь — ни единого ника на всю деревню. И ни единого сервиса для игроков: ни доски заданий, ни наставника новичков, ни алтаря возрождения. Это была не стартовая зона. Это была просто деревня — фоновая, из тех тысяч, что существуют где-то за краем карты для плотности мира. Театр, играющий пустому залу. Вечно.

От этой мысли мне впервые за день стало по-настоящему нехорошо — хуже, чем от «может, удалить». Удалить — это про меня, это я переживу, я всё про себя переживаю. А тут сорок актёров играли спектакль, который никто никогда не придёт смотреть, и не знали об этом.

Третье — и в отчёте я бы выделила это красным. Не все были пластинками.

Старуха у крайнего дома лущила горох — и следила за мной глазами. Не скриптом «поворот головы на движение», я насмотрелась за день на этот скрипт. Следила. Когда я прошла второй раз, она поджала губы. Осуждение — штучная работа, пластинки так не умеют. Но когда я поздоровалась, она ответила: «Хлеб нынче дорог», — и уплыла взглядом куда-то сквозь меня, как человек, которого разбудили, и он делает вид, что не спал.

И молодая мать у колодца пела дочке колыбельную. Я специально встала рядом и слушала: слова не повторялись. Ни разу за шесть куплетов. Пластинка не может шесть куплетов без повтора. А потом женщина осеклась на полуслове, посмотрела на собственного ребёнка с секундным недоумением — чей это? откуда? — и запела ровно, гладко, по кругу.

Живые. Но подо льдом. Я пометила обоих флажками и запретила себе делать выводы. Выводы по двум точкам делают только аналитики из телевизора.

К полудню голод перестал быть ощущением и вошёл в переговоры. К вечеру — забрал контрольный пакет. Тело хотело есть с такой яростью, с какой я в его возрасте хотела разве что первое собственное кресло. Я попробовала решить вопрос цивилизованно. Пекарь — пластинка о четырёх репликах — на «в долг» просто перезапускал скрипт: «Хлеб по медяку!» На «отработаю» — «Хлеб по медяку!» Экономика этого мира не предусматривала меня в качестве участника. У меня не было даже графы, в которую можно вписаться. Прекрасно. Значит, найдём деньги вне графы.

Решение прошло мимо меня в сумерках — в виде похоронной процессии.

***

Хоронили кого-то небогатого: четыре доски, шесть провожающих. Пластинки плакали в унисон — вдох все разом, всхлип все разом, — и от этого синхронного горя по спине у меня прошёл холод, не имевший отношения к погоде. Я шла следом на приличном расстоянии, как посторонний консультант.

На кладбище — кривые кресты, овраг, три берёзы — я увидела то, что помнила по храмовым лекциям Ордена: поминальные монеты. Медяки на свежих могилах — плата за переправу, сорок дней лежат, потом земля заберёт. На позавчерашнем холмике их было пять. На вчерашнем — три.

Я подождала, пока процессия отыграет своё и уйдёт по одному маршруту, как обруч.

Это не кража, сформулировала я для себя. Кража — когда у вещи есть живой владелец. Владельцы этих медяков лежали на два метра ниже и претензий не заявляли. Перед нами бесхозные деньги, и я пускаю их в оборот. Переправа, если она существует, потерпит: судя по этому миру, у перевозчика и так безлимит.

Я наклонилась и взяла первую монету.

— Ты чего это, дочка.

Голос был сзади. Я выпрямилась медленно, без суеты — суетятся виноватые, а я провожу оптимизацию.

Старик с лопатой. Сухой, как прошлогодний плетень, в латаном армяке, борода — клочьями. Могильщик: я видела его днём у сарая на краю кладбища и записала в пластинки не глядя. Глаза у него были выцветшие, до цвета воды.

Я уже готовила формулировку — что-нибудь скриптоустойчивое, — когда вода в его глазах вдруг кончилась.

Он посмотрел на монету в моей руке. На могилу. На меня — на меня, внутрь, куда за весь этот день не посмотрел никто, включая двух специалистов в чистых кроссовках.

— Мёртвым не нужно, — сказал он. — Живым нужнее. Бери.

Голос был живой. Усталый, тёплый, с трещиной посередине — голос, которым говорят не реплики, а слова. Он нагнулся, поднял медяк, который я уронила, не заметив, и вложил мне в ладонь. Пальцы у него были твёрдые и горячие.

— Спасибо, — сказала я. Кажется, впервые за день без единого процента иронии.

Старик моргнул. Медленно, как заводная кукла между песнями. И глаза снова стали водой.

— Земля нынче мягкая, — сообщил он кладбищу, взял лопату на плечо и пошёл между крестами, шаркая по одному ему ведомому маршруту.

Я стояла с тремя медяками в кулаке. Монеты были тёплые — от его ладони.

Первая выручка новой жизни: с кладбища, из рук человека, который спит наяву и на три секунды проснулся, чтобы сказать мне мою собственную мысль моими собственными словами. В прежней жизни я бы назвала это плохим знаком. Впрочем, в прежней жизни много чего называли — ровно до тех пор, пока я не покупала называвших.

Завтра — похлёбка.

Послезавтра — план.

Глава 4. Ярмарка вакансий

Похлёбка стоила медяк и пахла так, что молодое тело чуть не разрыдалось прямо у котла.

Я ела медленно, с прямой спиной, деревянной ложкой из щербатой миски, — а руки дрожали, и горло сжималось на каждом глотке, и всё это было унизительно до последней степени. Тело благодарило. Тело было готово целовать руки бабе у котла — пластинке о трёх репликах. Я запретила. Тело не послушалось и заплакало одной слезой, которую я списала на лук.

Шестьдесят с лишним лет я не знала, что похлёбка может быть событием. Полезное знание. Ненавижу полезные знания, которые приходят таким путём.

Осталось два медяка. Я отметила это машинально, как отмечаю любой остаток на счёте, и не придала значения. Зря. Судьба, как выяснится к полудню, умеет выставлять счёт с точностью до монеты.

Звон раздался, когда я ставила миску.

Не колокол — интерфейсный звон, чистый, казённый. В углу зрения, где четвёртые сутки стояли мёртвые часы, развернулось окно:

НОВОЕ ЗАДАНИЕ: Обрести профессию Каждому жителю — своё место. Найдите своё. Награда: право на труд.

Я перечитала дважды.

Право на труд. В качестве награды. Где-то в этой системе сидел человек с выдающимся чувством юмора, и я искренне надеялась однажды пожать ему горло.

Но интереснее было другое. Сутки эта система смотрела на меня как на пустое место: ни квестов, ни доступа, ни строчки. А проснулась она — я сверила время — ровно в ту секунду, когда я потратила первый медяк. Мир заметил меня, когда я заплатила. Знакомая система ценностей. Почти родная.

Над окном висел маркер направления. Я вышла на улицу, поймала его взглядом и пошла, куда вёл, — через площадь, мимо кузнеца на восемнадцатом ударе, мимо женщины с вечным маслом, за околицу, вдоль оврага.

Маркер привёл на кладбище.

— Конечно, — сказала я вслух. — Куда же ещё.

Задание раскрылось, стоило пройти ворота. Над ближним крестом — свежим, вчерашним — засветилась строка. Я подошла.

Прасковья, дочь Митряя. Потрошильщица рыбы. Профессия свободна. Обязанности: потрошение, чистка, вынос требухи. Рабочий день: от улова до улова. Оплата: 2 медяка в день. Карьерный рост: старшая потрошильщица (ориентировочно через 14 лет). Принять профессию?

Я стояла над могилой Прасковьи, дочери Митряя, и осмысляла модель. Профессии в этом мире не выдавали. Их наследовали. Освободилась ставка — забирай, прямо здесь, над остывшей вакансией. Отдел кадров, совмещённый с погостом. Оптимизация, о которой мои эйчары не смели даже мечтать вслух.

— Соболезную, Прасковья, — сказала я. — Но нет. Я двадцать лет потрошила конкурентов, квалификация подходящая, однако рыба хотя бы не подаёт встречных исков. Скучно.

Следующая могила, чуть осевшая:

Глафира, вдова. Прислуга в доме Пеплищевых. Профессия свободна. Обязанности: всё. Оплата: честь служения древнему роду (частично — овощами).

— Частично овощами, — повторила я с удовольствием. — Господа Пеплищевы, у меня для вас плохие новости: ваш финансовый директор — репа.

Дальше — холмик поновее:

Аксинья. Няня. Профессия свободна. Обязанности: пятеро детей мельника. Оплата: стол и кров. Примечание: предыдущие три няни оставили должность. Причина: не указана.

Причина не указана. Три подряд. Я посмотрела в сторону мельницы на пригорке и мысленно пожелала пятерым наследникам мукомольной империи здоровья и хорошей охраны.

— Я вырастила двоих детей и три корпорации, — сообщила я Аксинье. — Корпорации удались лучше. Пропустим.

Швея. Требования: острое зрение. Оплата: сдельная.

Я вспомнила свой гардероб — тот, прежний, с отдельной комнатой и климат-контролем, — и закрыла окно молча. Есть вещи, над которыми не шутят.

Была и могила с табличкой «Пастух — ЗАНЯТО». Я оглянулась: на дальнем выгоне пластинка в армяке гоняла трёх овец по вечному кругу. Ставка занята. Живым, если это слово тут применимо. Вакансии в Нижних Плёсах открывались исключительно