Батьку с мамкой не знал никогда, вырос при конюшне Преображенского полка, потыкался-от, помыкался, пошел служить в солдаты – всяко лучше, чем голодом ходить, там хоть кормили и обмундирование давали. А наказан-от я за то, что трус как есть. Трусость, она-то по нашему христианскому канону – грех страшный, хоть и не прописано-то такое нигде, ни в каком законе, ни в божеском, ни в человеческом-от. Струсил мелко, а вон оно как все вышло-то, видишь.
Кошкин замолчал, вздохнул, вертя в руках сушку.
– Что случилось?
– Война-от, первая. Но я не успел повоевать, потому как сам помер-то. Там, где мы стояли – часть наша, – литейный был округ, кузнецы, литейщики, склады. С казармой рядом-от все и произошло – загорелась кузня, солдаты бросили все и побежали спасать, тушить, кузнецов вытащили – лежать, дохають, а я самый молодой был, непонятливый – чаво хватать, куды бечь, как воду швырять, бегал взад-наперед, мешался только-то. Самый дюжий из кузнецов-от в себя пришел – полковой старшина и робяты бочку выкатили и вылили на него, и как заревет: «Спасайте, тащите, ребятенок там!», и кинулся в самое-от пекло-то, ну тут на него все кинулись и повисли на ручищах, как псы на медведе. «Что стоишь, – кричит он мне, – беги, сын мой там!», а я и правда ближе всех к кузне-то был. И струсил я-то, как сукин распоследний сын, замешкался на минуточку-то, закрыл рукавом лицо, а оно все-то и рухнуло-от – кузня-от деревянна-то, балки вытлели и рухнули. Кузнец заревел, стряхнул всех, подбежал и как дал мне кулачищем-то своим пудовым в лоб в середину самую. Я там-то и помер сразу. Сын там у него был, понимаешь, батьке есть принес и сгинул. Маленький ещщо, пацаненок.
Юкля отвернулась и вытерла ладонью подступившие слезы, так жалко ей было всех – и Кошкина, как дурака, погибшего от юности, – какая трусость тут, один испуганный пацан другого не спас, – и пацаненка кузнецова, и самого кузнеца, потерявшего сына, и себя почему-то неожиданно стало очень жалко.
Двор утих, на небо выпали крупные белые звезды, немного подрагивающие в жарком воздухе, пахло уже как будто костром и цветущими по жаре водами залива, где-то в открытых окнах бренчала гитара.
– Очнулся я-то после смерти – мать честна, стою в кузне той сгоревшей, а вокруг люди какие-то суетятся, бегают, чво-то делают, ведры тащщут, ну, думаю, история – где это я?
