Оглавление

Надёжа, неугомонная и вездесущая младшая дочь лесной ведьмы, миновала залитую майским солнцем улицу и юркнула в дверь «Трех сосен».

Пустые столы, задернутые занавески, запах мокрого дерева от мытого пола. И никого. В поисках трактирщика Надёжа огляделась. Копна светло-русых волос, стянутая лентой на затылке, качнулась из стороны в сторону, словно лошадиный хвост. Вообще-то девочкам полагалось носить косынку и заплетать косы (и не соваться, кстати, в кабаки), но с ней был особый случай.

Здешний люд давно догадался, что четырнадцатилетняя Надёжа не просто дочь мастерицы-ведьмы, но ее главная ученица и преемница тайн. Во-первых, кем еще ты можешь стать с такой матерью? Во-вторых, ее выдавала речь, полная непонятных словечек и странных оборотов. Ну и, в-третьих, глаза. Левый — ярко-голубого, а правый — пронзительно-зеленого, настолько мурчаткиного цвета, что круглый человеческий зрачок на нем смотрелся как-то неуместно. Иные поговаривали, что, подмигнув голубым глазом, пророчила она удачу, а зеленым запросто могла сглазить. Глупости, конечно, но попробуй их разубеди.

Нетерпеливо постучав ладонью по ближайшей столешнице, Надёжа прошла к дальней стене. От пола до потолка она состояла из скрепленных меж собой бочек. За стеной располагалась кухня, а в бочках бродило вино: ежевичное, малиновое, сливовое. Чтоб защитить от посягательств такое сокровище, трактирщик выставил ряд высоких комодов, отгородив себе закуток. Здесь он обычно и крутился, наполняя подносы и кружки гостям. Все необходимое имелось под рукой: на полках — жестяные и деревянные миски, в ящичках — ложки, тряпки и разная мелочь, в углу — бадья с водой, чтоб быстро сполоснуть посуду. Когда же публика принималась буянить, опрокидывая столы и раздавая тумаки друг другу, здесь можно было укрыться от пущенной в голову кружки и прошмыгнуть на кухню, пока цел.

Что, если дядюшка Гамалей и сейчас на кухне? Маленькая ведьма зашла за ограждение, но не успела сделать и шага, как из щели вылез мизгирка. Забавно переставляя лапки, он пробежал по столешнице и замер. Головогрудь черная, а рисунок на брюшке… Надёжа застыла. У нас такие не водятся! Задержав дыхание, она чуть наклонилась, но мизгирка тут же шмыгнул в приоткрытый ящик.

Не уйдет!

Она схватила ручку и дернула.

Что-то звякнуло. Из ящика, словно пена из кипящего горшка, выплеснулась дюжина блестящих монет и раскатилась по полу. Серебро! Вмиг забыв о мизгирке, она ошалело таращилась на деньги.

На недостаток посетителей Гамалей не жаловался. Единственный кабак на всю округу каждый вечер был полон гостей. Вино и пиво ручьем журчали, на кухне готовилась разная снедь, а хозяйские дочери так и сновали вдоль столов. Да только за угощение всегда платили медяками!

— Заноси, давай! — послышалось с улицы.

Надёжа безотчетно дернулась и присела. Ящик с монетами оказался теперь перед самым носом, и она аккуратно задвинула его на место. Выпавшие монеты предательски поблескивали на полу. Сердце стучало где-то в пятках.

У порога тем временем кто-то с натугой крякнул. На пол бухнулось что-то тяжелое.

— Чего у дверей-то бросил? — раздался возмущенный голос Гамалея. — Внутрь тащи.

«Зачем я спряталась?! — мысленно застонала Надёжа. — Решат ведь, что порчу навожу. Им только повод дай!»

Глухие шаги приближались.

— Куда ставить? — прокряхтел совсем рядом незнакомый голос.

«Или подумают, деньги украсть залезла! И докажи им что, попробуй!»

— Сам разберусь, — пробасил, кажется, над самой головой трактирщик.

Его невидимый собеседник потопал обратно, а Гамалей перегнулся через стол и собрался поставить на пол какой-то ящик, но не удержал, и тот с грохотом рухнул. Одна из досок отскочила, ударив по руке замершую от страха Надёжу.

Трактирщик чертыхнулся и пошел проверить. Еще секунда — и он бы ее увидел!

Но входная дверь опять распахнулась, да так, что стукнулась о стену. До слуха Надёжи донесся топот быстрых шагов, невнятная ругань и очередной грохот падения — теперь, судя по всему, стола, скамьи и нетрезвого гостя.

Гамалей снова выругался и зашагал обратно. Потирая ушибленную руку, Надёжа ошалело глазела на ящик. Там лежали потрески — сверху донизу, коробка на коробке. Сотня пламенных веток в каждой. Герб Гильдии Магов — опутанную цепью книгу на троне — не спутать ни с чем.

«Откуда их столько? Нет, откуда их столько здесь? Где Гильдия Магов и где наше захолустье? И сколько стоит одна такая коробка теперь, когда торговлю волшебным товаром не одобряют власти?» Надёжа присвистнула и, спохватившись, зажала рот ладонью.

Но Гамалей, похоже, не услышал. Он пытался выдворить пьянчугу, который явился так некстати, а тот требовал выпивки, роняя мебель и отчаянно бранясь.

— Какого лешего ты вернулся, Вислоус?! — взревел потерявший терпение трактирщик и, судя по звуку, крепко шибанул незваного гостя.

«Вислоус? В Березовке?» — удивилась Надёжа прежде, чем дверь из кухни медленно и бесшумно поползла внутрь. Не успела она оценить новую опасность, как в проеме показалась черная мордочка лунной мурчатки. Мысленно поблагодарив зверька за подсказанный путь к спасению, маленькая ведьма низко согнулась, перелезла через ящик и юркнула в кухню.

Здесь никого не оказалось. Прошмыгнув мимо холодного очага и закопченных кастрюль, Надёжа открыла окно и спрыгнула в лопухи на заднем дворе. Скорей бы убраться отсюда. От волнения лоб покрылся испариной. Она наспех вытерла его тыльной стороной ладони и огляделась в поисках выхода.

Слева послышался низкий предостерегающий рык. Надёжа застыла на месте и скосила глаза. Из конуры показалась косматая собачья голова с оскаленными зубами. Вмиг оценив расстояние до забора и не утруждаясь поисками калитки, Надёжа ринулась вперед. Выпятив подбородок, отчаянно работая локтями, она бежала так быстро, как только могла, но сама себе казалась неуклюжей медлительной уткой. Пес не отставал, и громадные зубы его грозили вот-вот сомкнуться на тонкой лодыжке.

Цепь натянулась и звякнула. Не помня себя от страха, Надёжа перемахнула через дощатый забор. Клацнули зубы. Затрещала ткань, и в зубах собаки остался лишь бесполезный лоскут.

Отдалившись на безопасное расстояние, она отдышалась и наспех оглядела платье. За спиной не утихал раздосадованный лай, а на фартуке недоставало угла и нижнего кармана. Только и всего! Она с облегчением улыбнулась и, никем не замеченная, поспешила к лесу.

Надёжин фартук, обычный из небеленого льна, ничем не отличался от сотни других таких же фартуков. Но угоди в собачьи зубы подол, и маленькой ведьме многое пришлось бы объяснять. Платье Надёжи простого и удобного покроя едва доходило ей до лодыжек и имело две отличительные особенности. Первая заключалась в обилии чем только не наполненных карманов, а вторая — в цвете, ярко-фиолетовом изначально и светло-фиолетовом теперь, после множества стирок. Никто не мог выкрасить ткань в такой цвет! Никто, кроме ее матери-ведьмы. Надёже нравилось это платье — оно позволяло, не раскрывая рта, намекнуть на то, кем ты являешься. Впрочем, иногда лучше сохранить инкогнито. Например, сегодня.

Позади остались бревенчатые домики и поросшие лебедой пустыри. Там за поворотом Берёзовка заканчивалась, и тропинка змеилась к лесу. Надёжа прибавила шаг, обогнула раскидистую черешню.

И с разбегу налетела на молодую жену мельника.

— О, ты-то мне и нужна! — обрадовалась та и поставила корзинку на траву.

Ее широкая улыбка не предвещала ничего хорошего.

Гордей, амбициозный столичный жулик, бандит и охотник до наживы, ломился сквозь лес, не разбирая дороги. Кой черт его дернул связаться с разбойниками! От златокудрого красавца ничего не осталось, теперь он выглядел не лучше любого из банды. Уже полгода мыкался он с этими болванами по кустам и оврагам: ни поспать нормально, ни пожрать, ни помыться, а толку никакого. Они грызлись по любому поводу, а ему приходилось всех разнимать, рискуя обратить поток злобы на себя. К лешему такую жизнь!

Он запутался в зарослях ежевики и рухнул на бегу, как подстреленный, больно ударившись локтем.

Южный тракт — золотая жила. Все так думали, да немногим хватало смелости сунуться и проверить. Гордей не испугался. Он отправился в лес, втерся в доверие к ребятам из банды и собрался грести деньги лопатой, но долго не продержался. Для него, потомственного горожанина, дела их оказались слишком грязными (в прямом, а не моральном смысле слова). Ведь если солнцеградская преступность держалась в основном на махинациях и воровстве, то разбойники из провинций не обходились без вспоротых животов и отрубленных конечностей. К тому же выручка банды оказалась не так велика, а ряды таяли с каждым днем. Лунная гвардия старалась. Тем тоже не сиделось в городе.

Вспомнив об этом, Гордей злобно сплюнул и перевел взгляд на крупный серый камень в траве. Еще один точно такой же лежал поодаль, о него-то он и ушиб локоть. Нахмурившись, он поднял находку. Камень здорово походил на зуб, только громадный и явно древний. Серовато-белый, отполированный самим временем, он надежно хранил тайну своего происхождения. Гордей придирчиво рассмотрел его. Это мог быть клык, рог, коготь или черт знает что еще. Гордей не был ни лекарем, ни могильщиком, а потому в костях не разбирался. Но штуковина явно не принадлежала человеку или зверю. Что за чудовище тут водилось? Оборотень, великан, дракон? Воображение поневоле рождало образы всё более зловещих тварей…

Гордей тогда забрал оба зуба. Дома бросил в сундук с барахлом и долго не притрагивался. Прошло два богатых событиями года. Среди столичных воров, головорезов и громил он вертелся как уж на сковородке и достиг уже немалых высот в их нестабильной иерархии, но знал, что способен на большее. Сегодня он полез в сундук за эхомиром и снова наткнулся на «каменные зубы». Достал один и долго вертел в руках, сам не зная зачем. Леденящий ужас, беспомощность и предчувствие неотвратимой гибели пронзили его так глубоко и внезапно, что он вздрогнул и с брезгливым чувством отбросил находку. Та глухо стукнулась о дощатый пол. Гордей поежился. Что это с ним? Что за чувствительность и нежность, что за вздор?! Он наклонился, поднял странный предмет и посмотрел на него, словно впервые увидел.

«Что ты такое? Неужто подлинный зуб дракона?»

Чем бы ни являлась штуковина, она внушала трепет и страх. А страх… можно использовать.

Надёжа сидела на берегу лесного озера и выводила палочкой уравнения на притоптанной влажной земле. Занятие это всегда погружало ее в состояние спокойной сосредоточенности, которое сегодня казалось недостижимым. Она вынула из кармана лист бумаги, развернула и еще раз глянула на исходную систему уравнений. Сощурившись глянула на свои преобразования и без былой уверенности продолжила. Палочка наткнулась на что-то, сковырнула землю и на поверхности, испортив свеженарисованный интеграл, показался камушек. Надёжа швырнула его в озеро. По воде побежали круги.

День не задался с утра, но жена мельника испортила настроение окончательно.

Голубе едва стукнуло восемнадцать, она была румяной, болтливой и донельзя счастливой от того, что именно ее взял новой женой овдовевший старый мельник. По мнению Надёжи, тот был скрягой, самодуром и брюзгой. По мнению жителей Березовки (которые и слов таких не знали), он был: мельницей, мукой и хлебом — а значит, гарантией сытой безбедной жизни и уверенности в завтрашнем дне. «Ну, ты понимаешь», — кивали друг другу сельские кумушки. Надёжа не понимала и больше всего боялась, что придёт день, когда она начнет относиться к такому с пониманием.

Сегодня Голуба попросила снять порчу. Она заметила мучных червей и решила, что виной тому завистницы с их черными помыслами. Обычное, в общем-то, дело. Мама просеяла бы муку, протерла крепким уксусом все полки и сусеки, прокипятила мешки в соленой воде, а на прощанье передала б душистые травы, велев развесить по углам, чтоб «отогнать злую темь». Получила б за работу полмешка простой гороховой муки. И все бы остались довольны.

Надёжа это не одобряла. Она пыталась всё объяснить.

Взять, тех же мучных червей. Ничего сложного. Даже Голуба, если задумается, поймет, что ни один живой организм не может просто взять и появиться из ниоткуда. Всё живое рождается от живого: телята от коровы, цыплята от курицы, пчелы от пчел. И раз в муке оказались черви, они, стало быть, тоже вывелись не «из черных помыслов», а из яиц, которые отложили взрослые особи паразитов. А то, что раньше этой напасти не было, а теперь свалилась, говорит лишь о том, что раньше паразитов не было, а теперь проникли в муку и расплодились.

— А проникнуть они могли, например, из оратайского пшена или маргахаренмской манки, которые вы с ярмарки привезли…

Если раньше Голуба, насупившись, слушала, то от этих слов просто взбесилась.

— Мы сами накупили червей и по мельнице расселили? — зло рассмеялась она. — Не хочешь заговор читать от порчи — так и скажи.

Голуба недобро сузила глаза и, подхватив корзинку, убежала.

В отличие от старшей сестры, Синеоки, которая порой месяцами носу из дома не высовывала, Надёжа была общительной. К людям ее так и тянуло, но хорошим это заканчивалось редко. От ее мудреных разъяснений глаза селян стекленели. Стойко дослушав до конца, они просили не превращать их в лягушек и с облегчением уносили ноги. «Когда-нибудь они заинтересуются и поймут», — надеялась маленькая ведьма и не оставляла попыток.

Мать говорила, что место здесь безопасное, а люди добрые и бесхитростные. Надёжа считала, что со вторым пунктом явный перебор.

У них было небольшое хозяйство, да и селяне в благодарность за помощь делились маслом, зерном и мясом. Но этого не хватало. И потому раз в год приходилось варить исстые зелья, мази, снадобья и возить на продажу в столицу. Только там легко было затеряться в толпе и за пару дней заработать денег на год вперед. Говорят, во время ярмарки площадь в Солнцеграде расцветала разноцветными шатрами. Ремесленники всех провинций предлагали лучшие товары, а по вечерам бродячие музыканты веселили народ. На ярмарку всегда ездила мама, но в прошлом году впервые отправилась Синеока. Тогда она быстро вернулась, а в этот раз задержалась из-за торговых дел. Или… не торговых?

Див свернул с проторенной лесной тропы и, перебравшись через два оврага, вышел к любимому местечку. Ведьмино озеро. Круглое, словно блюдце, с голубой водой, по берегам оно густо поросло тростником. Рыба здесь отлично клевала, но ловить ее не решались. Все сторонились этих мест с тех пор, как поблизости поселилась настоящая мастерица-ведьма. Див тоже боялся, но в отличие от односельчан страх свой мог обуздать. Отличие это составляло его тайную гордость. Судьба подарила ему немного поводов для гордости, потому этот он ценил и развивал.

Див был худощавым и низкорослым, из-за чего в свои четырнадцать выглядел младше ровесников. С рождения он жил в Берёзовке, однако на прочих деревенских мальчишек мало чем походил. Тем лишь бы коз дразнить, валять друг друга в дорожной пыли или драться с парнями из Бобровки. Див таким не прельщался. Он был подмастерьем у брата-кузнеца, которому помогал больше морально, чем деятельно. Вечно распахнутые от восторга глаза его взирали на мир в ожидании чуда, а из растрепанных русых волос торчали травинки.

Подойдя ближе, он заметил на берегу Надёжу. Вообще-то Див не дружил с девчонками, но эта отличалась от прочих не меньше, чем пламенный дракон от вертлявой ящерицы. Ей паренька в лягушку превратить — раз плюнуть! Такая дружба, знаете ли… бодрит. На это кто еще отважится?

Див с опаской глянул на колдовские письмена, которыми исчертила девчонка притоптанную у берега землю. Огляделся — не бродит ли поблизости вызванный и ненароком позабытый демон? Демонов не просматривалось.

Див слегка расслабился.

Девчонка вскинула разноцветные глаза.

— Вислоус вернулся, — скорее сообщила, чем спросила она вместо приветствия.

Об этом он говорить не хотел, но разве от ведьмы что скроешь? Глянула раз — и всё про него узнала.

В Берёзовке дядька Вислоус объявился нежданно. Уезжая в Солнцеград, он рассчитывал остаться там навсегда. Див с братом надеялись на это не меньше. С детства он загружал их непосильной работой, ругал и частенько поколачивал. В столицу его сманила двоюродная бабка покойной жены, точнее, весть о ее скорой кончине. Детей и внуков у бабки не осталось, зато имелись деньги и дом, полный слуг. На это дядька и позарился. Три года он не приезжал в деревню, лишь присылал человека за деньгами — знал, что кузница без него работает, а значит, приносит доход. Три года без него они дышали свободно, честно трудились и с охотой пускали путников на ночлег. В благодарность те рассказывали о чужедальних чудесах и чудовищах, и не было в жизни братьев минут счастливее этих.

Зимой стали поговаривать, что дела у Вислоуса пошли совсем хорошо. Старушка слегла, а дом со всей челядью прибрал он к рукам и зажил на широкую ногу.

— … А там бабка возьми да выздоровей! Окрепла потихоньку, а как на ноги вставать стала, так и выгнала дядьку взашей. Так что вернулся он злее чёрта, — с горечью закончил Див.

— Поня-а-а-тно, — Надёжа бросила взгляд на синяк у него под глазом.

Див резко вскочил на ноги. Прошелся туда-сюда по берегу, сорвал колосок рогоза и запустил в воду. Раньше ему и в голову не приходило стесняться дядькиных тумаков. А теперь вот пришло. Здорово всё поменялось.

— Вот бы удрать отсюда! — Див резко выдохнул и сел, помолчал, поднял с земли камушек и повертел в пальцах. — Насовсем. В Раменград или в Ясногорск какой-нибудь. Отыскать бы там героя, в ученики к нему напроситься… — Он замолчал и поморщился, вспомнив, как разорался дядька, подслушав такой разговор. Грозился поймать и три шкуры содрать. Див слишком хорошо знал, что слова эти вовсе не были тем, что его ученая подруга назвала бы фигурой речи. А потому мечтать мог сколько угодно, а вот отважиться — вряд ли. Мечтать. Воображать. Выдумывать… Выдумщиком его и звали.

— А мне без тебя тут что делать? — кисло улыбнулась она. — Беса с рогами вызвать и с ним дружить?

— Уже умеешь?! — он округлил глаза и снова оглядел окрестные кусты.

Все-таки жутковато прозвучало. Для нее-то обычное дело, а он так и не привык.

— Я это… чего пришел-то, — достал он из кармана сложенный вчетверо замызганный лист бумаги.

Протянув подруге подарок, Див неловко попрощался и пошел домой.

Высокородная царевна Всенежа Солнцеградская, первая наследница короны и всех земель великого Кренмира, спускалась по винтовой лестнице дворцовой башни. Одной рукой она придерживала подол длинного платья, в другой крепко сжимала масляный светник.

В столь поздний час лестничный коридор пустовал, а вот днем здесь приходилось вечно на кого-то натыкаться. То, отстояв смену, спускались мальчики из дворцовой стражи, то поднимались тучные царедворцы и прислонялись к стене отдышаться, не в силах одолеть больше двухсот ступеней сразу. Служанки так и вовсе сновали туда-сюда без отдыха. Наверху места хватало лишь для покоев царевны и смотровой площадки над ними, а всё необходимое для жизни располагалось внизу: огромная кухня и множество кладовых, прачечные и гладильные комнаты, каморки для прислуги. Разумеется, ни одно из этих скучных мест Всенежу не прельщало. Сегодня, как и всегда по вечерам, она спешила в библиотеку.

Библиотека дворцовой башни служила некогда главным царским книгохранилищем. В прежние времена от кухни ее отделяла небольшая дверца, воспользовавшись которой, государь мог лично почтить визитом царство горшков и сковородок. Поговаривали, будто царь Енчияр часто так делал: заглядывал на кухню, набирал полный поднос пирожков и удалялся, прежде, чем какая-нибудь перепуганная повариха приходила в себя от неожиданности. Порой необходимость внезапно изобразить почтительный низкий поклон приводила к тому, что иная стряпуха выплескивала половину содержимого кастрюли, которую держала в тот момент в руках. Со временем эти мудрые женщины научились защищаться от подобных потрясений и стали держать целый таз румяных булок у входа, дабы оголодавший монарх находил всё нужное сразу и не вторгался в их владения слишком далеко.

Смерть отца Всенежи положила конец многому, в том числе и подобной бесцеремонности. Дверь между кухней и библиотекой заколотили, а после задвинули массивным посудным шкафом. Царевну, двухлетнюю малышку, вместе с дюжиной нянек переселили из дворца в верхние покои башни и приставили стражу. Царица Нариманта придирчиво перебрала книги. Основную часть она распорядилась перенести в отдельное дальнее помещение (откуда позже пропали ценные свитки и тома), назначила смотрителем какого-то древнего подслеповатого старика и забыла туда дорогу. В библиотеке башни остались лишь те сочинения, что не могли, по мнению царицы, смутить разум юной наследницы престола. Шептались, что проведенный отбор был строг и нелеп, но никто не отважился заявить это вслух.

— Главное — научиться различать добро и зло, — наставляла Всенежу мать. — И слушать голос души своей. Истина не в книгах — она в сердце.

В этом году царевне исполнилось шестнадцать. Из очаровательной малышки она превратилась в статную красавицу: синеглазую, черноволосую и чрезвычайно любознательную. Уступив уговорам, мать впервые разрешила ей выходить из башни в сад, а также чтить своим присутствием балы и приемы зарубежных послов. О такой уступчивости царица быстро пожалела, поскольку Всенежа тут же добилась новых привилегий: во-первых, на балах она танцевала, причем, сколько хотела и с кем хотела, а во-вторых, собралась завести свиту верных девиц и уже объявила конкурс для отбора достойных. Эту «ересь», как выразилась мать, она вычитала в одной из книг. К ужасу царицы, книги Всенежу привлекали не меньше, чем когда-то ее отца.

— Не задерживайтесь там, Ваша Светлость! — послышался сверху голос нянюшки. — Ваша матушка не одобряет долгого чтения.

Визгливый голос отразился от каменных стен. Светник моргнул, но, к счастью, не погас. Он изрядно чадил и пованивал, но с тех пор, как перестали закупать исстое масло у волшебников и перешли на местное конопляное, с этим приходилось мириться.

Пробурчав что-то в адрес старой няньки, царевна продолжила путь. Она знала, что той нравится пугать ее страшными историями. Однако рассказы, призванные вселять мистический ужас, лишь забавляли и раззадоривали любопытство.

Нянюшка разделяла мнение царицы об опасности книг, ведь обе они располагали доказательством. Все знали, как нравилось царю проводить время в библиотеке. Но однажды царица лично спустилась в книгохранилище, устав ждать зачитавшегося супруга, и никого не нашла. Не оказалось его и на кухне, а дворцовая стража клялась, что из башни никто не выходил! В сильном волнении поднялась государыня наверх и металась по комнатам, когда вдруг из коридора, ведущего к лестнице, преспокойно вышел Енчияр… Но его не было в библиотеке! Царица могла поклясться в этом, и старая