ты, вообще не пустили бы, даже зрителем.
— От такого горя я откусил бы сам себе нос, — посмеивался Курт Конрад.
— А это бы ему не повредило, уж больно он у тебя острый, — наносила ответный укол Диана.
Тут вмешивался Зепп, Волшебник, который всегда отвечал в государстве за мир и согласие:
— Да перестаньте вы. Что про вас подумают обезьяны…
Но втайне он был доволен, что Диана давала такой суровый отпор Курту Конраду. Зепп совершенно точно знал, что этот воображала, профессорский сынок, считал себя лучше, чем он, мальчик Зепп из рабочей семьи. Но
Кто имел дело с детьми, тот знает, что в каждом школьном классе, в каждой спортивной команде по плаванию или по гимнастике, всюду там, где дети собраны в группы, обязательно есть один, кого остальные терпеть не могут.
Вот и на Инсу-Пу был один такой, которого никто не любил: Курт Конрад. Почти у каждого были к нему личные счеты и обиды. Оливер не мог забыть, как Курт Конрад тогда, в утро их прибытия, напустился на него и, позеленев от злости, утверждал, что Оливер хочет их всех сделать своими рабами. И у Дианы то и дело происходили стычки с Куртом Конрадом — не только потому, что он называл паршивой скотинкой ее любимца Бобо, но и потому, что высмеивал недостаточность ее школьных познаний, которая давала о себе знать вечерами у костра. Сам Курт Конрад, сказать по правде, блистал знаниями и ученостью. Собственно, он знал все: все войны и всех королей, все главные реки и расстояние от Земли до Луны. Он даже умел — а для Змеедамы это было совершенно внове — извлекать квадратные корни.
— Это умеют только зубные врачи, — сердито утверждала она. — А у чисел не бывает корней!
— В цирке, вероятно, не бывает, — язвительно отвечал Курт Конрад, — но в старших классах гимназии бывают!
Голубые глаза Дианы темнели от гнева.
— Твое высокомерие тебя еще погубит, — сказала она. — Мне плевать на твои старшие классы вместе с корнями. К нам в цирк мы такого, как ты, вообще не пустили бы, даже зрителем.
— От такого горя я откусил бы сам себе нос, — посмеивался Курт Конрад.
— А это бы ему не повредило, уж больно он у тебя острый, — наносила ответный укол Диана.
Тут вмешивался Зепп, Волшебник, который всегда отвечал в государстве за мир и согласие:
— Да перестаньте вы. Что про вас подумают обезьяны…
Но втайне он был доволен, что Диана давала такой суровый отпор Курту Конраду. Зепп совершенно точно знал, что этот воображала, профессорский сынок, считал себя лучше, чем он, мальчик Зепп из рабочей семьи. Но кроме того, что он вел себя заносчиво и отвратительно, Курта Конрада больше не в чем было упрекнуть. Он был умным, ловким и важным для государства. Никто не мог так хорошо, как он, отловить дикую козу; никто не приносил с рыбалки такую крупную рыбу. Курт Конрад был прирожденный охотник: терпеливый, быстрый и беспощадный. Он так уверенно обращался с луком и стрелами, что разил птиц на лету, и они падали замертво. Катрин бледнела всякий раз, когда видела это, а уж Курт Конрад специально старался провести этот трюк, когда она была поблизости.
— Я теперь знаю, почему твоя мать убежала из дома, — сказала она со слезами на глазах. — С таким сыном я бы тоже не осталась!
Но Курт только посмеивался над ней, называл ее слезливой теткой и советовал ей хлопотать о травяных отварах, а не об отношениях в его семье. Катрин кусала губу, вытирала слезы и ненавидела Курта Конрада всем сердцем.
«Ну погоди, — думала она, — настанет день, когда я смогу отомстить тебе за все твои подлости…»
Осталась гореть только синяя лампочка над дверью.
Диане с Томасом, так и к Клаудиа с Зеппом.
Все вдруг заговорили между собой на зашифрованном языке, который не понял бы ни один посторонний. Никто, кроме островитян Инсу-Пу, не понял бы, что хотел сказать Пауль, когда за обедом требовал све-са-мол (свежий салат из моллюсков) с ка-пю (картофельное пюре).
Когда они провели на Инсу-Пу уже три месяца, если верить календарю Оливера, вырезанному
— Убитая птица, может, попадет в рай, и там ей будет хорошо. Тебя же следовало бы посадить на дерево и созвать всех птиц острова Инсу-Пу, чтобы они клевали тебя своими клювиками до тех пор, пока ты не поймешь, каково это — подвергаться пыткам.
Какой позор, обезьяний позор! Эта банда наверху хочет войны! Не позволяет мне влезать на их господствующую пальму и рвать их орехи! — Она прикрикнула и погрозила наверх кулаками, она форменным образом кипела, и Томас уже сомневался, стоит ли ему жениться на ней
Уже приближаясь к земле, они увидели, что это остров, причем не очень большой. От пологого песчаного пляжа он делал крутой подъем и наверху был лесистым, поросшим пальмами и высокими кустами.
— Ну, детишки, — сказал старший, — кажется, нам, дурачкам, повезло.
— Не говори гоп, — заметила соседка Штефана. Она была самой старшей девочкой в лодке и, кажется, считала, что дерзкий ответ никогда не повредит.
— Хорошо, — сказал старший. — А мы будем грести. Тут три пары весел. Всего шесть. Ты и я берем по одному, — он указал на Штефана. — Мы здесь самые сильные. Остальные берутся вдвоем за одно весло.
Он осторожно распределил детей по скамьям. С закоченевшими и отсиженными ногами они двигались довольно неуклюже. Лодка опасно закачалась. Наконец все расселись и храбро потянулись мокрыми руками к тяжелым веслам.
— Начали! — крикнул старший. — Следите, чтобы не выпадать из общего такта. Через час мы будем там. И-и-р-раз!..
И они усердно погребли к темной полоске.
Дети в лодке впервые посмотрели друг на друга. Их было одиннадцать. Семеро мальчиков и четыре девочки. У всех были бледные лица и бессонные глаза, в которых все еще таился пережитый ужас, и все были очень голодные.
— Смотрите-ка! — снова прозвучал тот нежный голосок. Он принадлежал маленькой рыжеволосой девочке, она горячо указывала рукой вдаль над поверхностью воды. — Вы что, не видите?
Дети напряженно уставились туда, куда она указывала.
— Да-да! — воскликнул Томас и едва не опрокинул шлюпку, потому что вскочил, словно со школьной скамьи, когда знал ответ. — Я тоже вижу.
Тут все увидели вдали темную полоску, не очень длинный, но все-таки отчетливый кусок суши посреди бескрайней водной пустыни.
— Ну вот! — сказал старший, довольно потирая руки. — Гребем туда! Придется поработать. — Он встал и оглядел лодку и ее пассажиров.
— Ты, маленький чернявый, — крикнул он чернокудрому мальчику, который с рассеянным взглядом сидел на корме лодки, прижимая к себе черный футляр. — Ты же наверняка не умеешь грести, верно? — спросил его старший.
— И как ты себе это представляешь? Ну хорошо: наступит день. Мы сможем грести. И что потом?
— Потом будет то же самое, что теперь! — поддакнула ему тоненькая девочка. — Только будет не темно, а светло, ну и что?
— Когда станет светло, сразу все будет лучше! — объявил нежный голосок с другого конца шлюпки.
— Но это «лучше» нас не спасет, — заметил Штефан. — Скажи-ка, ты, — обратился он туда, где в темноте предполагал старшего мальчика, — чем, ты думаешь, день нам поможет?
— Да много чем! — уверенно сказал старший. — Когда светло, мы можем что-нибудь увидеть, а главное: можно увидеть нас! Вероятно, нас давно уже ищут. До них уже, может быть, дошло, что мы не сидим часами в туалете, а по-настоящему исчезли…
Дети засмеялись.
— Но как же они нас найдут? — возразила девочка. — Нас же наверняка отнесло на мили от того места, где все произошло…
Вмешался Томас:
— А может, ветром нас пригонит прямо в Терранию. Может, мы приплывем в порт Капиталь раньше остальных.
На эту глупость, конечно, никто не ответил. Только Штефан сделал бесцельный пинок, который никого не задел.
— Смотрите-ка, — произнес тот нежный голосок, — солнце всходит.
На горизонте боролись тьма и свет. Ночь не хотела отпускать море, а море не отпускало ночь. Но солнце пробилось сквозь все облака и полосы тумана. Смешались все цвета: лиловый цвет, оранжевый, красный и желтый. Как будто кто-то орудовал широкой кистью, макая во все краски, а теперь возил ею по небу. Но пылающее солнце в середине было сильнее и победило. Словно неспешный воздушный шар, оно торжественно поднялось над морем и вознеслось в высоту.