Онлайн кітапты тегін оқу  Путь через великую Россию

автор Дмитрий Андреев

Оглавление

Пролог

От Алексея пахло железной дорогой ещё до того, как он ступил на перрон. Этот запах — смесь мазута, сырого бетона и близкого моря — впитался в одежду за те три дня, что он прожил в хостеле над бухтой Золотой Рог. Деньги кончились вчера. На карте оставалось ровно столько, чтобы купить билет на первую электричку до Угольной, а там — как Бог даст. Он не верил в Бога, но последние полгода всё чаще ловил себя на том, что разговаривает с кем-то внутри, кого не существовало.

Владивосток встретил его ветром. Февральским, пронизывающим до позвонков, несущим с Японского моря ледяную крупу, которую здесь называли «снежным песком». Алексей стоял на видовой площадке над Корабельной набережной, подняв воротник старой штормовки — единственной тёплой вещи, которую он не продал, когда уезжал из Москвы. Внизу, в серой дымке, угадывались силуэты кранов, контейнеровозы под флагами стран, названия которых он когда-то знал наизусть: он занимался логистикой. Его фирма, маленькая, на двенадцать человек, схлопнулась в марте двадцатого, потом двадцать первого, двадцать второго — он уже не помнил точного года, потому что те месяцы слились в один сплошной коридор без окон.

Жена ушла. Сын перестал звонить. Квартиру в Бутово продали за долги. Алексей остался должен двум банкам, но это уже не имело значения — коллекторы, покричав пару недель в трубку, отстали, видимо поняв, что с сорокапятилетнего мужика без имущества взять нечего. Он тогда впервые подумал: «Я свободен». И это была самая страшная мысль из всех.

— Замёрзнешь, парень, — сказал кто-то за спиной. Голос был женский, низкий, прокуренный и оттого какой-то домашний.

Алексей обернулся. На лавочке, укутанная в три платка, сидела старуха с вёдрами. Два пластиковых ведра, полных замёрзшей корюшки. Рыба лежала ровными серебристыми брусочками, как патроны в обойме, и от неё шёл густой огуречный запах — так пахнет только свежая корюшка, та, что ещё пару часов назад билась в сетях.

— Я не парень, — ответил Алексей, пряча руки в карманы. — Мне сорок пять.

— А мне восемьдесят два, так что парень, — старуха хрипло рассмеялась и подвинулась на лавке, освобождая край. — Садись, грейся. Вёдра не утащишь, они примёрзли.

Он сел. Лавка была ледяная, через джинсы сразу пошёл холод к бёдрам, но почему-то стало лучше. Может, потому что рядом живой человек.

— Откуда ты? — спросила она, не глядя на него, а куда-то в сторону Русского острова, едва различимого за пеленой.

— Из Москвы.

— Беглый?

Он помолчал.

— Нет. Просто еду.

— Куда?

— Домой, — слово вырвалось раньше, чем он успел подумать. И тут же осёкся: домой — это куда? В Бутово, где теперь живут чужие люди? В съёмную конуру на Выхино, которую он оставил месяц назад? В никуда?

Старуха покивала, словно услышала что-то очень понятное.

— Домой — это хорошо. Я сама с Енисея. В пятьдесят седьмом с мужем сюда приехала, он на китобойной базе работал, в бухте Троицы. Думала — на год, а вышло на жизнь. Мужа схоронила в девяносто третьем. Сына — в двухтысячном. А я всё здесь. Рыбой торгую. Внучка у меня фельдшер, на Чукотку уехала, в село Лаврентия. Говорит: «Бабушка, там никого, а я одна на триста километров». Горжусь ей.

Она замолчала, поправила платок. Алексей смотрел на корюшку. Рыбины поблёскивали на скупом февральском свету, как маленькие зеркальца.

— А знаешь, что такое дом? — вдруг спросила она и сама же ответила, не дожидаясь его слов: — Дом — это где ты не гость. И всё. Больше ничего.

Через час он шёл по Светланской, мимо здания Дальневосточного федерального университета — огромного, светлого, с синими стёклами, которые здесь называли «осколком неба на сопке». Университет построили по решению Президента к саммиту АТЭС, и это было видно: просторный кампус, новые корпуса, студенческий городок, раскинувшийся на берегу бухты Аякс. Он помнил, как в Москве чиновники спорили, стоило ли вкладывать миллиарды в этот проект. Теперь же, глядя на поток молодых ребят с рюкзаками, спешащих на занятия, он подумал, что это как раз то, ради чего стоило. Не мосты, не развязки — а эти лица. Сосредоточенные, ясные, ещё не побитые жизнью.

На почте он купил карту. Настоящую, бумажную карту железных дорог России, в синей обложке с гербом РЖД. Продавщица, полная женщина в форменном платке, долго искала её на полках, потом вытащила откуда-то из-под прилавка:

— Последняя. Лет пять лежит, с две тысячи девятнадцатого ещё. Тогда рейсов больше было, — она вздохнула и вдруг добавила с неожиданной гордостью: — Но сейчас уже почти всё восстановили. У нас маршрут до Хабаровска — каждый день, бесперебойно. А представляешь, в девяностые по полмесяца поезда не ходили? Вот где страх-то был.

Алексей положил карту во внутренний карман, туда же, где лежал старенький смартфон с разбитым углом экрана и зарядка на солнечной батарее — подарок сына на последний нормальный Новый год. Он провёл пальцем по трещине на стекле: паутинка расходилась от левого верхнего угла к центру, как схема метро, которое он больше никогда не увидит.

Снаружи, на ступеньках почтового отделения, ветер гнал позёмку. Алексей развернул карту, и бескрайнее полотно России развернулось перед ним: Владивосток — крайняя точка справа, дальше — Хабаровск, потом Чита, Байкал, Иркутск, и всё это умещалось даже не в четверти листа, а в какой-то маленькой полоске у правого обреза. Основное пространство занимали километры, сотни, тысячи километров тайги, гор, рек, степей, озёр — всего того, что он раньше пролетал за восемь часов на высоте десять тысяч метров, не глядя в иллюминатор.

«А ведь я ни разу не видел страну, в которой живу», — подумал он и сказал это вслух, обращаясь к воробью, который деловито копошился в луже у крыльца.

Воробей чирикнул и улетел.

В хостел он не вернулся — не имело смысла. Вещей было: спальный мешок, купленный на барахолке за пятьсот рублей, сменная футболка, зубная щётка, кружка металлическая, пакетик с чаем и паспорт. Он погулял ещё час по городу, вышел к Морскому вокзалу, долго смотрел на ледоколы, стоящие у причала, на паром, уходящий к островам. В кармане завибрировал телефон — сообщение от бывшей жены. «Алёш, у Антона выпускной в мае. Он спрашивал, приедешь ли?»

Он не ответил. Не потому что не хотел, а потому что не знал. Приехать — куда? Кем? С чем?

Переночевал он на вокзале. Точнее, не на самом вокзале — зал ожидания на ночь закрывали, — а в круглосуточном кафе «Огонёк» через дорогу, где сердобольная буфетчица, узнав, что денег на билет едва хватает, налила ему бесплатный чай и сунула пирожок с ливером.

— Ты не первый такой, — сказала она, протирая стойку тряпкой, пахнущей хлоркой. — После ковида много мужиков поехало. Кто на Колыму вахтой, кто в Иркутск на стройку, кто, как ты, — просто куда глаза глядят. Дорога, она лечит. Знаешь, почему? Потому что в дороге ты всё время вперёд смотришь. А когда вперёд смотришь — назад не оглядываешься.

Она пододвинула ему сахарницу. Алексей положил два куска и размешивал, пока чай не стал мутно-коричневым.

— А у вас кто-то был после ковида? — спросил он.

— Сын у меня врач, в Краевой больнице, в «красной зоне» работал два года. Выжил. Теперь заведует отделением. Государство ему квартиру выделило по программе для медиков. Вот, — она показала фотографию на телефоне: улыбающийся парень в белом халате, на фоне нового дома с детской площадкой. — Это в Снеговой Пади, новый микрорайон, там целый медицинский кластер строят. Сказали, в следующем году ещё школа будет и спорткомплекс с бассейном. Красота.

За окном кафе медленно полз поезд. Длинный состав, гружёный лесом, светился в темноте жёлтыми окнами. Алексей смотрел на него и впервые за долгое время чувствовал что-то, отдалённо напоминающее любопытство.

Там, впереди, за этими рельсами, лежало девять тысяч километров. И где-то в конце пути должен был найтись ответ на вопрос, который он даже не мог сформулировать.

Пролог. Часть вторая: Последний разговор перед молчанием

Ночь на вокзале пахла хлоркой, дизелем и чужими надеждами.

Алексей не спал. Сидел на жёстком пластиковом кресле в углу зала ожидания — того самого, куда пускали только с билетами и открывали в четыре утра, — и смотрел, как медленно, словно нехотя, наливается светом край неба над сопками. Сопки были повсюду. Владивосток стоял на них, как старый рыбак на носу баркаса — чуть пригнувшись, вглядываясь в море, готовый к любой погоде.

В пять утра дикторша объявила посадку на электричку до Угольной. Голос у неё был молодой, звонкий, с лёгким дальневосточным акцентом — чуть растянутые гласные, мягкое «а» вместо московского резкого «о». Алексей подумал: вот человек, который, возможно, никогда не был западнее Хабаровска, а её голос каждое утро слышат тысячи людей, спешащих на работу, на учёбу, домой или, как он, — в никуда.

Электричка оказалась старенькой, но чистой. В вагоне пахло карамелью — проводница, молодая девушка с косичками, похожими на те, что носили в советских фильмах про школу, пр