Глава 1
Габсбургский орел

1

В то утро Иван Дмитриевич, как обычно, читал за завтраком «Санкт-Петербургские ведомости». Это была единственная газета, которую он выписывал, потому что ее одну позволялось выписывать на дом за казенный счет. Жена очень гордилась этой привилегией, доступной, по ее мнению, лишь избранным.

Трехлетний Ванечка уже проснулся и возил по полу ярко раскрашенную игрушечную бабочку на длинной палке. Под брюшком у бабочки находилось колесико, при движении ей надлежало поднимать и опускать жестяные крылья, но поднималось и опускалось только одно. Второе висело неподвижно.

– Починил бы, – сказала жена. – Там всего-то один гвоздик вбить.

– Починю, починю, – заученно ответил Иван Дмитриевич.

– Когда?

– Вечером.

– Вторую неделю обещаешь, а ребенку вредно играть с уродцами. Плохо влияет на нервную систему, я это по себе знаю. В детстве у меня почти все куклы были с оторванной ручкой или ножкой.

– Странно. Вы ведь вроде не бедствовали.

– Не в том дело. Впоследствии выяснилось, что мать сама их потихоньку калечила.

– Твоя мать?

– Да, у нее была масса идей по части воспитания, главным образом нравственного. Она хотела, чтобы я училась любить моих кукол даже изувеченными и тем самым развивала бы в себе чувство сострадания. И что из этого вышло?

– Что? – снова погружаясь в газету, осведомился Иван Дмитриевич.

– Забыл, какая я была нервная, когда мы с тобой поженились? Чуть что, в слёзы. Просто комок нервов.

Как понял Иван Дмитриевич, сыну предстояло повторить ее скорбный путь, если второе крыло не будет починено.

– Сколько тебе сахару? – спросила жена, ставя перед ним стакан с чаем. – Два куска или три?

– Три.

– Спрашиваю еще раз: три или два?

– Два.

– Так и будешь, – взорвалась она, – как попугай, повторять мое последнее слово? С тобой невозможно разговаривать! Убери ты эту чертову газету! У тебя больной желудок, утром опять изо рта пахло. Хочешь окончательно испортить себе пищеварение?

Иван Дмитриевич отложил газету и посмотрел на часы. У него еще было в запасе минут пятнадцать.

Не притрагиваясь к чаю, он прошел в чулан, принес оттуда молоток и жестянку с гвоздями, взял у сына бабочку.

– Ты что, Ваня? – заволновалась жена. – Не собираешься пить мой чай?

То, что находилось в стакане, называлось у нее то ласково «мой чай», то – с ноткой педагогической стали в голосе – «твой чай», но на самом деле это был сотворенный по рецепту какой-то соседки травяной отвар с небольшой долей настоящего черного чая, под который жена тоже вела подкоп, чтобы заменить его полезным для желудка зеленым.

– Время останется – выпью, – сказал Иван Дмитриевич, выбирая подходящий гвоздь. – Не останется – обойдусь без твоего чая.

– Убери молоток, – велела жена. – Нам с Ванечкой не нужны от тебя такие жертвы. Правда, сынок? Скажи папеньке, пусть он отдаст тебе бабочку и выпьет чай.

– Нет! – топнул ножкой Ванечка.

В этот момент позвонили у дверей.

Выходя в переднюю, Иван Дмитриевич думал увидеть там кого-нибудь из своих доверенных агентов, запросто забегавших к нему на квартиру в случае надобности, но увидел незнакомого молодого офицера в синей жандармской шинели.

– Ротмистр Певцов, – представился он. – Я от графа Шувалова, его сиятельство просит вас немедленно прибыть в Миллионную по чрезвычайно важному делу. Экипаж к вашим услугам, ждет внизу.

– А что случилось?

– На месте всё узнаете. Прошу вас поторопиться.

– Он еще чаю не пил, – басом сказала жена, появляясь из-за портьеры.

– Пожалуйста, господин Путилин, объясните вашей супруге, кто такой граф Шувалов.

– Это, дорогая, начальник Третьего отделения собственной Его Величества канцелярии и шеф Корпуса жандармов, – объяснил Иван Дмитриевич, понимая, впрочем, что влияние Петра Андреевича Шувалова выходит за рамки даже этих умопомрачительных должностей.

– Поймите, мадам, – сказал Певцов, – речь идет о деле государственной важности.

– Но и вы поймите: у моего мужа больной желудок, ему необходимо перед уходом выпить чаю. Это не простой чай, как вы, наверное, думаете. В заварку я добавляю зверобой, шиповник, немного ромашки…

– Ну хватит, хватит, – остановил ее Иван Дмитриевич и повернулся к Певцову: – Знаете, ротмистр, поезжайте-ка без меня. Я приеду сам.

– Позвольте поинтересоваться, скоро ли?

– Самое позднее через полчаса. Глотну чайку и отправлюсь.

Дело, разумеется, было не в чае и даже не в жене. Причина задержки была следующая: как начальник сыскной полиции, Иван Дмитриевич считал недопустимым для себя прибыть на место происшествия, не разузнав прежде, чтó именно там произошло.

Выпроводив Певцова, он допил свой чай, оделся, снял с вешалки котелок.

– Зонтик не забудь, – напомнила жена.

– Ты глянь в окно! Зачем он мне?

– Еще только апрель, сейчас солнце, а к вечеру всё может перемениться. Неужели тебе трудно для моего спокойствия взять с собой зонт? Если бы речь шла о твоем спокойствии, я бы…

Это повторялось каждое утро, независимо от погоды, и сегодня Иван Дмитриевич решил проявить твердость.

– Отстань. Не возьму, – сказал он, поцелуем смягчая резкость тона.

Жена тут же сдалась и спросила:

– Кучера звать?

– Не стоит. Доберусь на извозчике.

– Всегда так. Лошадей жалеешь, а себя не жалеешь, – сказала она, поправляя на муже галстук.

Иван Дмитриевич еще раз поцеловал ее и спустился на улицу. Сразу же с двух сторон к нему подлетели двое извозчиков. Став начальником сыскной полиции, Иван Дмитриевич по утрам всякий раз обнаруживал у подъезда кого-то из этой братии, почитавшей великим счастьем заполучить в седоки самого Путилина. Денег с него не брали. Иван Дмитриевич уважал малую экономию и без зазрения совести ездил на дармовщину, но с одним исключением: неизменно платил тем «ванькам», которые состояли у него в агентах. С ними не позволял себе ничего лишнего.

Он был суеверен и уселся в пролетку к тому из двоих, кто догадался подкатить справа. План был таков: сначала заехать в Сыскное отделение, где наверняка обо всём доложат, а уж потом двигаться в Миллионную.

– Куда прикажете? – почтительно спросил извозчик.

– Сам-то не знаешь? – рассердился Иван Дмитриевич. – Надо было, гляжу, к товарищу твоему садиться, он бы спрашивать не стал.

– Я, Иван Дмитриевич, потому спросил, что, может, сегодня вам не как обычно, не на службу, – начал оправдываться извозчик. – Сыскное-то я, само собой, знаю.

– Почему это сегодня вдруг не на службу?

– Я думал, в Мильёнку. Там, сказывают, австрияцкого посланника зарезали.

– Туда и вези, – распорядился Иван Дмитриевич. – Сам всё знаешь, а спрашиваешь.

2

На Миллионной, напротив казарм первого батальона Преображенского полка, возле зеленого двухэтажного особняка густо теснились дорогие экипажи, казенные кареты, ландо с вальяжными кучерами на козлах. Здесь проживал князь Людвиг фон Аренсберг, кавалерийский генерал, военный атташе Австро-Венгерской империи. Иван Дмитриевич имел несчастье познакомиться с ним прошлой осенью, когда у него сперли с парадного медный дверной молоток. Князь тогда устроил такой скандал, что вся столичная полиция с ног сбилась, разыскивая это сокровище. Месяца два держали под наблюдением все лавки, где торгуют старьем или металлическим ломом, но так и не нашли.

На задней стенке одной из карет блестел массивный золотой орел австрийских Габсбургов, тоже о двух головах, но пером пожиже и с длинными голенастыми ногами. Это была посольская карета, Иван Дмитриевич ее хорошо знал. Она стояла дальше от подъезда, чем другие, и, значит, прибыла после них. Отсюда вытекало, что сам австрийский посол, граф Хотек, слава богу, жив, а убили хозяина особняка.

Чтобы вернее оценить масштабы события, Иван Дмитриевич прошелся вдоль строя экипажей. За каретой Хотека стояла простая черная коляска. Кучер был знаком, возил не кого-нибудь, а великого князя принца Петра Георгиевича Ольденбургского.

Возле парадного дежурили двое в штатском. Они отгоняли зевак и просили прохожих перейти на другую сторону улицы, но Ивану Дмитриевичу не было сказано ни слова. Он направился к подъезду. Вдруг откуда-то сбоку вынырнул его доверенный агент Константинов и засеменил рядом, шепча:

– Я, Иван Дмитриевич, вас тут караулю, чтобы известны были, зачем званы…

– Сгинь, – велел Иван Дмитриевич. – Уже без тебя знаю.

Константинов сгинул.

Крыльцо, прихожая, вестибюль, коридор – пространство без форм, без красок. Только запахи, от них никуда не денешься. Справа потянуло чем-то горелым. Ага, там кухня. Впрочем, даже такое невинное наблюдение пока было лишним. Иван Дмитриевич шел на приглушенный звук голосов, глядя прямо перед собой. Ничего не знать, по сторонам не глазеть – так надежнее. Сперва нужно выработать угол зрения, иначе подробности замутят взгляд. Главное – угол зрения. Лишь дилетант пялится на все четыре стороны, считая это своим достоинством.

С отвратительным скрипом отворилась дверь, Иван Дмитриевич вошел в гостиную. Там было светло от эполет, пестро от мундирного шитья. У окна стоял граф Хотек, уже успевший нацепить на грудь траурную розетку. Принц Ольденбургский что-то говорил ему по-немецки, а посол кивал с таким видом, будто наперед знал всё, о чем скажет великий князь. Офицеры и чиновники скромно подпирали стены, мимо них прохаживались трое: герцог Мекленбург-Стрелицкий, министр юстиции граф Пален и градоначальник Трепов. Шувалова не было.

Иван Дмитриевич вошел бочком, осторожно, усилием воли пытаясь сделать свое грузное тело как можно более невесомым. Никто не обратил на него внимания. Он достал из кармана гребешок, причесался, привычно расчесал бакенбарды. К сорока годам они заметно поседели, седые волосы утратили прежнюю мягкость и торчали в стороны, нарушая общий контур. Баки требовали постоянного ухода, но сбрить их Иван Дмитриевич уже не мог. Толстые голые щеки потребовали бы иной мимики и, следовательно, иного тона отношений с начальством и подчиненными.

Причесываясь, он слышал, как граф Пален вполголоса говорит своим собеседникам:

– И что, спрашивается, они нам вечно в глаза тычут: Третий Рим, Третий Рим! Сами давно ли перестали называться Священной Римской империей? Ста лет не прошло! Мне историк Соловьев рассказывал, что двуглавого орла Иван Третий у греков для того и позаимствовал, чтобы не отстать от Габсбургов. Те просто раньше поспели. Теперь же стоит нам обратиться в сторону Балкан, как вся венская пресса начинает вопить, что если мы взяли герб у Византии, то, значит, претендуем на византийское наследие.

В этот момент от группы жандармских офицеров, стоявших у противоположной стены, отделился Певцов. Сейчас Иван Дмитриевич разглядел его получше: высокий, гибкий, матово-смуглый, с глазами того неуловимого не то зеленого, не то серого, не то желтоватого оттенка, который странно меняется в зависимости от времени суток, освещения и цвета обоев на стенах.

– Ну как? – спросил он. – Знаете, зачем вас сюда пригласили?

В самом вопросе было спокойное сознание превосходства жандарма над полицейским чином, поэтому Иван Дмитриевич ответил соответственно:

– Вы, ротмистр, наивный человек.

– Почему?

– Вы решили утаить от меня то, о чем уже судачат извозчики.

Выражение скорбной деловитости, с каким Певцов готовился объявить о случившемся, легко съехало с его лица, он прошел в спальню, через минуту выглянул оттуда и пальцем поманил к себе Ивана Дмитриевича.

Слабое жужжание гостиной передвинулось за спину, сделалось почти неслышно. Прежде чем войти в спальню, Иван Дмитриевич позволил себе удовольствие оглянуться. Пять минут назад до него никому здесь не было дела, зато теперь все смотрели только на него. Лишь принц Ольденбургский и герцог Мекленбург-Стрелицкий уже вдвоем втолковывали что-то Хотеку, у которого был такой вид, словно он давно знал, что военный атташе его императора будет убит в Петербурге, и даже предупреждал об этом, но ему не поверили.

3

Князь Людвиг фон Аренсберг лежал на кровати лицом в потолок. На потемневшем, с выкаченными глазами лице, на кадыкастой шее видны были синеватые пятна, показывающие, что курносая со своей косой посетила его уже несколько часов назад. Черная, с благородной проседью эспаньолка взлохмачена, редкие волосы на темени слиплись от высохшего пота. Жутко торчат скрюченные в последнем напряжении, окостеневшие пальцы рук. Сами руки сложены на груди и связаны в запястьях витым шнуром от оконной портьеры. Правая, ближайшая к кровати портьера обвисла без этого шнура, стыдливо заслоняя мертвое тело от бьющего с улицы апрельского утреннего света.

– Доктор уже был, – предупреждая вопрос Ивана Дмитриевича, шепнул Певцов.

Стоя рядом с Шуваловым, едва кивнувшим ему при входе, Иван Дмитриевич разглядывал убитого. Ночная рубашка измята, испещрена кровавыми пятнышками. Один рукав оторван: им связаны ноги у щиколоток. Выше колен ноги князю стянули свернутой жгутом простыней, но и в таком положении он, похоже, продолжал сопротивляться. Это видно было по свисающей на пол перине, изжеванному углу одеяльного конверта, которым, видимо, ему заткнули рот.

– Господин Путилин, сколько вам понадобится времени, чтобы всё тут осмотреть? – поинтересовался Шувалов.

– Двух часов хватит, ваше сиятельство.

– Слишком долго.

– Могу уложиться в полтора.

– Тоже долго. Принц Ольденбургский, герцог Мекленбург-Стрелицкий и граф Хотек пожелали увидеть место преступления. Не могу же я заставить их дожидаться за дверью еще полтора часа.

– Если не будут ничего трогать, пускай войдут, – предложил Иван Дмитриевич. – Я не возражаю.

– Он не возражает! Скажите на милость! – возмутился Певцов. – Неужели вы не понимаете, что Хотеку нельзя показывать покойного в таком виде?

– Ни в коем случае, – поддержал его Шувалов.

– Тогда сколько же времени вы отводите в мое распоряжение? – спросил Иван Дмитриевич.

– Полчаса и ни минутой больше. Осмотр будете производить вместе с ротмистром Певцовым. Ему поручено вести расследование по линии Корпуса жандармов, так что вам придется работать вместе. И прошу вас, господа, помните: вы занимаетесь делом колоссальной важности! Сам государь повелел мне ежечасно докладывать ему новости по этому делу. Начинайте, сейчас я пришлю к вам камердинера, который обнаружил князя мертвым. По ходу осмотра он вам всё расскажет.

Едва Шувалов ушел, Певцов с облегчением плюхнулся в кресло.

– Для начала, – сказал он, – давайте распределим обязанности. Чтобы сократить путь, попробуем пройти его одновременно с двух противоположных концов.

– Как это?

– Вы от очевидных фактов двинетесь к вероятной причине убийства, а я пойду в обратном направлении: от вероятной причины – к фактам.

– И какова, по-вашему, причина?

– Не сомневаюсь, что убийство фон Аренсберга носит политический характер. Скажем, ситуация на Балканах может иметь к нему касательство.

Иван Дмитриевич опустился на четвереньки и заглянул под кровать. Пол был залит керосином из разбитой настольной лампы. Вообще кругом царил невообразимый хаос: туалетный столик опрокинут, одеяла и подушки раскиданы по спальне. Одна подушка вспорота, всё в пуху, битое стекло хрустит под ногами. Князь отчаянно боролся за свою жизнь.

– Времени у нас с вами немного, – продолжал Певцов, – в ближайшие часы Хотек телеграфирует в Вену, через пару дней тамошние газеты раструбят на всю Европу, что в России иностранных дипломатов режут как курей.

– Уж по крайней мере этого они писать не будут, – раздраженно ответил Иван Дмитриевич, развязывая узел на простыне, чтобы освободить ноги мертвеца.

– Плохо вы знаете этих писак, – усмехнулся Певцов. – Еще как будут!

– Про то, что у нас дипломатов режут, писать никто не станет. Можете не беспокоиться.

– Почему вы так уверены?

– Потому что князя не зарезали, а задушили.

Иван Дмитриевич осторожно перевалил тело со спины на живот и показал Певцову.

– Убедились? На нем ни царапины. Одни синяки.

– Откуда же кровь на рубашке?

– Это не его кровь. Он, видимо, укусил за руку одного из убийц.

– Думаете, их было много?

– Двое, не меньше. Князь – мужчина жилистый, видите, какие ручищи! В одиночку такого по рукам и ногам не свяжешь. Разве что…

Иван Дмитриевич умолк.

– Что? Говорите, – подбодрил его Певцов.

– Разве что в какой-то момент он внезапно узнал своего убийцу и лишился воли к сопротивлению.

– От страха?

– Не обязательно. Может быть, вспомнил свою вину перед этим человеком.

– Давайте без достоевщины, – ввернул Певцов недавно услышанное от одной курсистки модное словечко. – Не забывайте, покойный был все-таки немец, а не буддист и не русский интеллигент. К тому же на чем основано ваше допущение? Почему сначала он своего убийцу не узнал и стал сопротивляться, а потом вдруг узнал?

– Потому что в спальне было темно, лампа не горела. Если бы она упала и разбилась при горящем фитиле, вспыхнул бы разлитый керосин…

Договорить Иван Дмитриевич не успел: явился присланный Шуваловым княжеский камердинер. Это был толстомордый рыжий парень с рыбьими глазами без ресниц.

– Ты первый обнаружил князя мертвым? – обратился к нему Певцов.

– Так точно, ваше благородие, я. Они, значит, когда ложились, утром наказали разбудить себя в половине девятого…

Камердинер приготовился к обстоятельному рассказу, но Иван Дмитриевич прервал его:

– Потом доскажешь. Ну-ка, взгляни хозяйским глазом, не пропало ли тут что-нибудь?

После совместного тщательного обыска Иван Дмитриевич вписал в блокнот перечень исчезнувших ценностей: «Револьвер (система не изв.), портсигар серебряный, монеты золотые французские (9-10 шт.)».

– Такие? – шепотом спросил Иван Дмитриевич, показывая камердинеру найденный под кроватью и утаенный от Певцова золотой кругляш с козлиным профилем Наполеона III, императора французов.

Попутно он вспомнил, что этот император был злейшим врагом Виктора Гюго, любимого писателя жены. Недавно она купила Ванечке плюшевую козу, которую назвала Эсмеральдой.

– Ага, – кивнул камердинер. – Если сбоку смотреть, они так друг на друга похожи, не отличишь.

– Кто на кого?

– Он, – повел глазами камердинер в сторону покойника, – и этот, на целковике.

– Наполеондор называется, – сказал Иван Дмитриевич.

– Что вы там шепчетесь? – заволновался Певцов. – Какие у вас от меня секреты?

– Ничего-ничего, пустяки.

Иван Дмитриевич вернулся к туалетному столику, и пока он проверял содержимое ящичков, Певцов пенял камердинеру:

– Что же это у тебя, братец, в доме все двери скрипят? Здесь еще туда-сюда, а в гостиной прямо по-волчьи воют. Ленишься? Не смазываешь?

– Я то делаю, что велят, – оправдывался камердинер. – Насчет петель никакого недовольства не было.

– Иди, после потолкуем, – сказал ему Иван Дмитриевич и, дождавшись, когда он выйдет, повернулся к Певцову: – Между прочим, ротмистр, знавал я одного ростовщика, так этот сын иудейский строго-настрого запрещал слугам смазывать дверные петли.

– Воров боялся?

– Такие люди боятся не только воров.

Аналогия подействовала. Певцов сцепил руки у подбородка, задумался, а Иван Дмитриевич подлил масла в огонь:

– Помните, камердинер говорил, что князь держал револьвер в ящике туалетного столика возле кровати. Зачем? Военная привычка? Или всё же кого-то он боялся?

– Да-да, – покивал Певцов, – я сам об этом подумал.

– С другой стороны, – улыбнулся Иван Дмитриевич, играя им как кошка мышью, – похищен серебряный портсигар. Как вы намерены увязать пропажу с ситуацией на Балканах?

– Надо бы произвести обыск у этого Фигаро. Подозрительный малый…

– Господа, ваше время истекло, – заглядывая в спальню, объявил Шувалов. – Прошло тридцать пять минут!

Прежде чем выйти, Иван Дмитриевич еще раз окинул взглядом последнее ложе князя фон Аренсберга и опять отметил одно странное обстоятельство: убитый почему-то лежал на кровати ногами к изголовью.

Спальней завладел камердинер с двумя рядовыми жандармами, выделенными ему в помощники. Покойному подложили под голову подушку, предварительно развернув его на сто восемьдесят градусов, накрыли одеялом, опустили веки. Уже из гостиной Иван Дмитриевич услышал, как звякнула дужка ведра, шлепнулась на пол мокрая тряпка. Шувалов лично распоряжался уборкой. Это был особенный, чисто российский демократизм, уравнивающий чины и сословия: всяк норовил заняться не своим делом.

Одно из окон гостиной располагалось в неглубокой полукруглой нише. Тут стояли граф Хотек с принцем Ольденбургским. Распространяя вокруг себя острый дух керосина, Иван Дмитриевич подошел к этому окну, отдернул штору. На подоконнике за ней обнаружилась пустая косушка и оплывший кусок масла на газете. Он взял капельку на палец, лизнул: чухонское.

– Что это? – по-русски изумленно спросил Хотек.

– Ваше сиятельство, – с поклоном ответил Иван Дмитриевич, – это данные, с которыми мне предстоит начать расследование.

Двое жандармов и камердинер с ведром пересекли гостиную в обратном направлении, после чего Шувалов радушным жестом хозяина, приглашающего гостей к накрытому столу, предложил собравшимся пройти в спальню. Принц Ольденбургский, герцог Мекленбург-Стрелицкий, Пален, Хотек и генерал-адъютант Трепов чинно приблизились к постели. Прочий мундирный люд столпился в дверях. Иван Дмитриевич подумал, что, если Шувалов решил сохранить в секрете это убийство, опрометчиво было скликать сюда столько народу. Хотя, наверное, всё это были люди надежные, умеющие держать язык за зубами.

– Какой ужас! – громко сказал принц Ольденбургский.

Все закивали, хотя истинный ужас неизвестности и ожидания остался в гостиной, а здесь, в прибранной и затененной комнате, глядя в лицо покойного, на котором камердинер успел припудрить синеватые пятна, все должны были испытать мгновенное облегчение. Смерть, слава богу, выглядела пристойно.

4

Через четверть часа, провожая австрийского посла к карете, Шувалов говорил:

– Было бы крайне нежелательно, чтобы Его Величество император Франц Иосиф, ваше Министерство иностранных дел и ваш Генеральный штаб узнали о преступлении раньше, чем мы найдем преступника. Уверяю вас, нам потребуется всего несколько часов.

Иван Дмитриевич случайно подслушал этот разговор, когда обследовал замок на парадном.

– Мой долг, – холодно отвечал Хотек, – немедленно телеграфировать обо всём в Вену. Подозреваю, что убийство совершил какой-нибудь фанатик из так называемого «Славянского комитета». В Москве, правда, эта публика более активна, чем в Петербурге, но и здесь ваша пресса переполнена их воплями о том, что мы якобы притесняем наших славянских подданных. Очевидно, эти господа почувствовали свою безнаказанность и решили перейти от слов к делу. Их цель – спровоцировать войну между нашими империями.

– Вы преувеличиваете, граф.

– Ничуть. Сегодня на мою жизнь тоже совершено покушение.

– Боже мой! Как?

– Утром, когда я проезжал мимо Сенного рынка, из-за забора кто-то пустил камнем в окно моей кареты. Вот такой камень, – показал Хотек. – Он пролетел буквально в дюйме от меня, возле самой головы. Есть свидетели. Боюсь, что смерть бедного Людвига – это только начало. Следующей жертвой могу стать я или кто-то из посольских секретарей. Например, барон Кобенцель.

– Я сейчас же отдам приказ об охране посольства, – сказал Шувалов.

– Благодарю.

– На выезде вас будет сопровождать казачий конвой.

– Смею надеяться, этими мерами вы не ограничитесь, – заметил Хотек.

С помощью лакея он с трудом забрался на подножку, немного передохнул, затем сложился в три погибели и задвинул свое журавлиное, по-старчески сухое тело внутрь кареты, откуда его тащил на себя другой лакей.

«Орел!» – подумал Иван Дмитриевич, глядя вслед отъезжающей карете.

Одновременно мелькнула мысль, что при успешном завершении дела можно получить не только русский, но и австрийский орден. Хорошо бы! Жена будет счастлива хвалиться перед соседками.

С этой приятной мыслью он продолжил осмотр княжеского особняка. Дом был двухэтажный, весь нижний этаж занимал князь, верхний пустовал. От прихожей и вестибюля начинались два коридора: один вел налево, в господские покои, второй – направо, в людскую половину и кухню. На ночь в доме оставался один лишь камердинер, имевший отдельную каморку. Остальные комнаты людской половины были заперты: кучер и кухонный мужик жили на дворе, при конюшне, а берейтор и повар нанимали квартиры в городе. Все – мужчины. Князь был старый холостяк и женской прислуги не держал.

При допросе, на который всех этих людей по одному звали в гостиную, Иван Дмитриевич убедился в их невиновности. Они не юлили, на вопросы отвечали спокойно и толково, подозрительно сильного горя никто не изображал, да и чутье подсказывало, что эта публика тут ни при чем. Певцов молча сидел на диване, слушал, не вмешиваясь. Видимо, начало пути он решил пройти вместе с напарником, а уж потом забежать в конец и двинуться ему навстречу.

Та половина жизни князя фон Аренсберга, вернее, треть или даже четверть жизни, которую он проводил дома, очертилась быстро. Князь был человек светский, семейными обязанностями не обремененный, как, впрочем, и служебными. Время от времени он посещал парады и стрельбы на Волковом поле, изредка бывал на маневрах, предпочитая кавалерийские, – вот и все его дела. Днем ездил с визитами, вечером часок-другой отдыхал у себя, а ночь проводил в гостях или в Яхт-клубе, за игрой. Возвращался обычно под утро. Иногда привозил женщин.

Накануне князь появился дома около восьми часов вечера, до десяти спал, затем отправился в Яхт-клуб. В таких случаях уезжал он всегда на своих лошадях, но без берейтора, а на обратную дорогу нанимал извозчика. Кучера сразу же отпускал. Вчера тот вернулся в начале двенадцатого, распряг лошадей и лег спать. Кухонный мужик, живший вместе с ним, к тому времени уже спал, берейтор и повар еще с вечера ушли к семьям. В доме находился один лишь камердинер.

Из Яхт-клуба князь возвратился в пятом часу утра, как обычно. Швейцара он не держал, ключ от парадного носил при себе. Камердинер помог ему раздеться, проверил, заперто ли парадное (было заперто), и лег в своей каморке. Ночью ни шума, ни криков не слыхал.

– Пьяный был? – спросил Иван Дмитриевич.

– Господь с вами! В рот не брал.

– Да не ты. Барин.

– Чуток попахивало.

Оставшись наедине с Певцовым, Иван Дмитриевич изложил ему свои сомнения. С верхнего этажа на нижний попасть никак нельзя, это проверено. Замок на парадном не взломан, черный ход закрыт изнутри, в окнах все стёкла целы, и рамы тоже изнутри заперты на задвижки. Каким же образом убийцы проникли в дом?

– Как-нибудь ночью подкрались к парадной двери, натолкали в замочную скважину воску и по слепку сработали ключ. Всё просто, – пожал плечами Певцов. – Черный ход запирается на внутренний засов, а парадное – нет. Обратили внимание?

– Обратил.

– Они всё предусмотрели заранее. Пошлите ваших людей по слесарням, кто-то из мастеров может вспомнить заказчика… Чего тебе, Рукавишников? – спросил Певцов у стремительно вошедшего в гостиную жандармского унтер-офицера с шашкой на боку.

Тот протянул серебряный портсигар с вензелем фон Аренсберга и ткнул пальцем в стоявшего поодаль камердинера:

– При обыске у него в каморке нашли.

– Спер, шельма, под шумок, я же говорил! – возликовал Певцов. – Убийцы не за тем приходили.

Камердинер пустил слезу, начал каяться, причитая:

– Христом Богом клянусь, только его и взял! Больше ничего!

– Молчать! Чего нюни распустил? – прикрикнул на него Иван Дмитриевич. – Отвечай, крымза, для чего князь велел разбудить себя в половине девятого?

– Бес попутал! – рыдал камердинер. – Ничего не знаю!

Позвали кучера. Тот клятвенно заверил, что с утра подавать лошадей у него приказа не было.

– Выходит, князь кого-то ждал к себе, – заключил Певцов.

Это была, пожалуй, первая его мысль, с которой Иван Дмитриевич мог согласиться.

– Сегодня к половине девятого или к девяти он ожидал какого-то визитера, – повторил Певцов, считая, видимо, что его проницательность не вполне оценили. – Вам понятно? А сейчас, господин Путилин, я откланяюсь и начну действовать по своему плану.

Глава 2
Польский принц, болгарский студент, змей-искуситель и отрезанная голова

1

Вскоре после отъезда Певцова к Ивану Дмитриевичу в Миллионную явился породистый господин по фамилии Левицкий, немалому числу своих знакомых известный под другой фамилией. С виду аристократ, в действительности он был выкрест и тайный агент Ивана Дмитриевича.

Когда-то давно, при первой встрече, Левицкий передал Ивану Дмитриевичу слова своего отца, сапожника из Лодзи: «Каждый еврей – сын короля». Одно тут не подтвердилось: Левицкий выдавал себя не за сына, разумеется, а за правнучатого племянника Станислава Августа Понятовского, последнего короля Речи Посполитой, окончившего свои дни в Петербурге в 1798 году. На этот счет у него имелись какие-то генеалогические бумаги, настолько, видимо, неопровержимые, что открывали перед ним двери Яхт-клуба. Там он играл в карты с цветом столичной аристократии, одновременно прислушиваясь к разговорам титулованных игроков за соседними столами и в буфетной, и, если случалось узнать что-либо небезынтересное для Ивана Дмитриевича, просто по дружбе сообщал ему. Тот, в свою очередь, тоже исключительно по дружбе, подбрасывал Левицкому деньжат из секретных фондов сыскной полиции, над которыми никакая ревизия была не властна.

Плохо то, что Левицкий был шулер. Вообще-то Иван Дмитриевич шулеров преследовал беспощадно, поскольку в юности сам от них пострадал, – но для Левицкого делал исключение. Бывая в Яхт-клубе, тот не мог не играть, а играя – не шулерствовать, так что приходилось на это смотреть сквозь пальцы. При этом ни малейшего намека на близость Иван Дмитриевич не допускал, особенно после того, как в минуту жизни трудную Левицкий напросился к нему в агенты на жалованье.

Тот, впрочем, частенько предпринимал попытки сократить дистанцию между собой и начальником: как бы невзначай сбивался на дружеский тон, в разговоре начинал крутить Ивану Дмитриевичу пуговицу на пиджаке, вдруг повадился заезжать к нему домой, когда его не было дома, пил чай с его женой и рассказывал ей светские новости. Словом, Левицкий надеялся из агента стать конфидентом. Всякий раз, получив от Ивана Дмитриевича щелчок по носу, он эту надежду не терял и лишь окрашивал ее в новые цвета. С его природным оптимизмом это ему было несложно.

Тут же, в гостиной, на обороте ресторанного счета Левицкий составил реестр дам, бывших в связи с фон Аренсбергом за последние два года. Реестр вышел довольно длинный, но нельзя сказать, чтобы он сильно порадовал Ивана Дмитриевича. Поскольку Левицкий основывался главным образом на случайных встречах с князем и его же мимолетных обмолвках, большинство дам он охарактеризовал таким образом, что разыскать их в огромном городе было едва ли возможно.

Например: блондинка, вдова, любит тарталетки с гусиной печенкой.

Или: рыжая еврейка, имеет той же масти пуделя по кличке Чука.

Или так: пухленькая, при ходьбе подпрыгивает (видел со спины). А то и вовсе написана совершеннейшая бестолковщина: «Была девицей». И всё!

– Ты что это мне тут понаписал! – разорался Иван Дмитриевич. – За что я тебе деньги-то плачу! А?

– А вот же, вот! – говорил Левицкий, тыча холеным ногтем в самый низ реестра.

Действительно, под номером девятым и последним значилась некая госпожа Стрекалова, жена чиновника Межевого департамента, имевшая даже адрес. Написано было: «Кирочная улица, дом неизвестен». Левицкий сказал, что князь познакомился с ней осенью, во время гуляния на Крестовском острове. Когда они вдвоем качались на качелях, а муж дожидался внизу, покойный назначил ей первое свидание. С тех пор если у него и были другие увлечения, то мимолетные.

– А эти? – Иван Дмитриевич прошелся пальцем по остальным номерам реестра.

– Так вы же сами велели – за два года, – сказал Левицкий.

Иван Дмитриевич прикинул, что с осени любовь и ревность хозяйки рыжего пуделя или охотницы до тарталеток с печенкой должны были утратить убойную силу, как пуля на излете, и все-таки для очистки совести решил поинтересоваться, кто из этих дам посещал княжескую спальню.

Левицкий резонно заметил, что князь, как дипломат и человек общества, очень пекся о своей репутации, к тому же и карьера его была далеко не закончена. То есть он мог изредка привезти к себе номер, скажем, третий, но лишь ночью и будучи в порядочном подпитии, когда забывается всякая осторожность, а вообще-то навещал своих пассий на дому.

Пригласили княжеского кучера, и тот сказал, что да, было дело под Полтавой, возил он барина в Кирочную улицу, в дом, где внизу зеленная лавка.

– Межевые чиновники часто отлучаются из Петербурга, – шепнул Левицкий.

Попутно выяснилось, что княжеский камердинер прежде служил там же, в Кирочной, и лишь месяц назад занял нынешнее место.

– До него Федор был, – сказал кучер. – Хороший лакей, беда – пить стал. Впьяне китайские чашки побил. Лучший фрак у барина во дворе развесил, чтоб ветерком продуло, и аккурат под вороньим гнездом… Да он вчера приходил, Федор-то, жалованье просил недоплаченное. Ну, барин ему тот фрак с чашками и припомнили. А как же! Нашему брату спускать нельзя…

Всё так, но Иван Дмитриевич еще утром обратил внимание, что чересчур прост княжеский камердинер. Не таковы бывают камердинеры у сиятельных особ, на портсигары не зарятся. Похоже, не случайно этот малый перекочевал с Кирочной в Миллионную. Ишь сокровище! Тут было над чем поразмыслить.

– Вот оно что делает, вино-то! – говорил кучер, объясняя, как найти дом, где живет теперь бывший княжеский лакей Федор.

К этому времени доверенный агент Константинов был уже впущен в дом и присутствовал при этом разговоре. Иван Дмитриевич посмотрел на него, затем перевел взгляд на Левицкого и приказал:

– Сходишь, приведешь его сюда.

Левицкий оскорбленно поджал губы при таком поручении. Пришлось его малость поучить: пускай морду-то не воротит, привыкает, а то навострился на казенные деньги с князьями в вист играть и больше никаких дел знать не хочет. Дудки-с!

Когда он ушел, Иван Дмитриевич с Константиновым отправились в кухню, подкрепились там холодной жареной свининой, которую приготовили князю на завтрак.

– Времени нет домой ехать, – обсасывая хрящик, сказал Иван Дмитриевич, – а то ни за какие деньги этого порося кушать бы не стал. Всё равно что за покойником штаны донашивать.

– И правда, – с набитым ртом поддакнул Константинов. – Последнее дело.

Он был калач тертый, понимал, что для теплоты отношений полезно иногда и возразить начальству, но перед новым патроном устоять не мог – всегда соглашался.

– И не жри тогда! – рассвирепел Иван Дмитриевич. – Чего расселся? Ты вообще кем служишь-то? Козлом при конюшне? А ну, марш отсюда!

Константинов исчез, а Иван Дмитриевич заглянул в каморку камердинера. Тот понуро сидел на своем чемодане, со дна которого Рукавишников извлек серебряный портсигар.

– И взял, – вслух продолжил камердинер мучившую его мысль. – За апрель-то мне кто теперь жалованье заплатит?

– Заплатят, – пообещал Иван Дмитриевич. – Их величество Франц Иосиф, император австрийский, он же венгерский король, этого так не оставит. Скажи лучше, ты раньше у Стрекаловых служил?

– У их, – равнодушно кивнул камердинер.

– Это место тебе барыня нашла? Стрекалова?

– Она.

– И сама часто здесь бывала?

– Иной раз бывала.

– А зачем?

– Поди без меня знаете. Покойник был мужчина видный, у нее тоже самое главное, как у всех баб, – не поперек.

– Ладно. Ты когда сегодня утром на улицу побежал, парадное было открыто?

– Ага.

– А ключ?

– Изнутри торчал.

– Вечером, пока князь отдыхал, никого из гостей не было?

– Никого.

– А парадное?

– Если барин дома, они его не запирали. Только на ночь. Ключ в коридоре клали, на столике.

– Погоди! Положим, ты здесь, у себя, а князь – в спальне. Как он тебя позовет?

– Там сонетка есть в изголовье. Шнурочек такой. А колоколец – вон он.

– Сбегай-ка, – приказал Иван Дмитриевич. – Дерни.

Через минуту стальной язычок заливисто затрепетал, ударяясь в медное нёбо. Звонок был исправен.

– Что же это князь тебя ночью не позвал, когда его душить стали? – спросил Иван Дмитриевич, как только камердинер вернулся.

Тот сразу смекнул, в чем его могут обвинить, и взвыл дурным голосом:

– Не звонили они мне! Ей-богу, не звонили! Верите ли?

– Нет. Не верю, – сказал Иван Дмитриевич, хотя знал, что камердинер говорит правду. Портсигар взял, бестия, – а князя не трогал. И звонка не слыхал, не мог слышать, потому что и не было его, звонка-то.

Всё это Иван Дмитриевич отлично понимал, однако еще раз повторил:

– Не верю.

Пускай, сукин сын, помучается, ему не вредно.

Итак, бедного князя нарочно перевернули ногами к изголовью, чтобы он не мог дотянуться до сонетки и позвать на помощь. Отсюда следовало, что кто-то из убийц раньше бывал в княжеской спальне – и знал, где расположена эта сонетка.

Картина постепенно прояснялась.

Убийцы вошли в дом между восемью и десятью часами вечера, когда фон Аренсберг отдыхал и наружная дверь была открыта. Сперва притаились в вестибюле – за вешалкой, может быть, а после того как князь уехал, перебрались в гостиную. Сидели с ногами на подоконнике, за шторой. Попивали водочку. Дождались, убили, взяли со столика ключ и ушли.

2

Какими сведениями руководствовался Певцов, чтобы из числа обучавшихся в Петербурге болгарских и сербских студентов отобрать троих, которые затем доставлены были в Миллионную, какие изучал секретные досье и картотеки, об этом Иван Дмитриевич так никогда и не узнал: жандармские тайны не имеют срока давности. Тут и доверенный агент Константинов был бессилен. А уж он-то знал всё, вплоть до того, по каким дням недели начальник департамента полиции спит со своей юной супругой. Для Ивана Дмитриевича это имело сугубо практическое значение. Накануне начальник бывал добр, как ангел, и подписывал любые бумаги, зато на следующее утро лучше было к нему не подступаться.

В гостиной Певцов предъявил студентов камердинеру, и тот сразу указал на худого, горбоносого, с печальным и рассеянным взглядом:

– Вот этот приходил третьего дня.

Остальным двоим разрешили уйти, а горбоносого задержали.

– Ваше имя? – спросил Певцов.

– Иван Боев. Студент Медико-хирургической академии.

– Болгарин?

Тот кивнул.

– Так вот, господин Боев, мне всё известно, – объявил Певцов таким тоном, что и ребенок бы понял: ничегошеньки-то ему не известно. – Князь ждал вас сегодня к половине девятого.

– К девяти, – простодушно поправил Боев.

– Почему не пришли?

– Проспал.

Иван Дмитриевич аж крякнул при таком ответе.

– Ну, брат, – не удержался он, – потому вы до сих пор под турком и сидите.

– Этими бы руками я султана задушил! – Боев растопырил свои тонкие, длинные, как у пианиста, пальцы и медленно, посапывая от напряжения, свел их в кулаки.

– Ну-ка, ну-ка, – заинтересовался Певцов. – Покажите!

Он внимательно осмотрел руки болгарина, выискивая след укуса.

– Да, есть силенка.

И повел его к стоявшей у подъезда карете.

Больше не было сказано ни слова, а Иван Дмитриевич, раз на то пошло, не обмолвился ни про беседу с камердинером, ни про сундук. Между тем поговорить надо было, сундук того стоил. Не слишком большой, но прочный, с обитыми медью боками и крышкой, намертво привинченный к полу по всем четырем углам, он стоял в кабинете; князь хранил в нем свои бумаги. Осмотрев это вместилище военных и дипломатических тайн Австро-Венгерской империи, Иван Дмитриевич убедился, что сундук пытались открыть без ключа. Возможно, каминной кочергой – на ней обнаружились свежие царапины. Медь у краев крышки была помята, но ни на самом сундуке, ни поблизости пятен крови отыскать не удалось. Очевидно, его пробовали взломать еще до возвращения князя из Яхт-клуба.

Певцов с болгарином уехали, а на смену им прибыл Шувалов. Его сопровождал секретарь австрийского посольства с двумя лакеями, которые вытащили из кареты и пронесли в спальню какой-то длинный ящик. Иван Дмитриевич не сразу сообразил, что это гроб.

Секретарь деловито рассказывал Шувалову, что сегодня же гроб законопатят, зальют щели смолой, как в холеру, затем через особую дырочку отсосут изнутри воздух, чтобы замедлить тление, забьют дырочку пробкой и по железной дороге Петербург – Варшава – Вена отправят тело князя в родовое поместье.

Когда гроб вынесли, Шувалов приказал Ивану Дмитриевичу:

– Подайте чернильницу!

Он был прикован к своим ежечасным докладам государю, как раб к веслу галеры. Взмах, еще взмах. В промежутках не оставалось времени сообразить, куда движется судно.

Жирная клякса упала с пера на доклад и растеклась по государевой титулатуре.

– Черт! – Шувалов нервно скомкал бумагу и смахнул ее на пол.

Иван Дмитриевич прошел в кабинет фон Аренсберга, взял со стола другой лист и вернулся.

– Что вы мне даете? – рассердился Шувалов. – Разве можно подавать доклад государю на такой бумаге? Она пожелтела от старости!

– Долго на свету пролежала, ваше сиятельство.

– Так зачем вы ее мне принесли?

– Показать, что покойный не часто предавался письменным занятиям.

– Не занимайтесь пустяками, господин Путилин! Я и без вас знаю, что ни стихов, ни романов князь не сочинял. Поймите: если мы до завтра не схватим убийцу – такие головы полетят, что уж вам-то на своем месте точно не усидеть. Или вы снова хотите стать надзирателем на Сенном рынке?

Свою полицейскую карьеру Иван Дмитриевич начал с должности помощника квартального надзирателя на Сенном рынке, и сейчас угроза шефа жандармов не столько напугала, сколько щекотнула самолюбие. Лестно было, что сам всемогущий Шувалов посвящен в подробности его биографии.

– Я хотел бы осмотреть содержимое этого сундука, – сказал Иван Дмитриевич.

– Я тоже, – усмехнулся Шувалов. – Но нет ключа.

– А у камердинера спрашивали?

– Он не знает. Мы с Хотеком весь кабинет перерыли и не нашли.

Шувалов пошел к столу, взял из середины бумажной стопки свежий, не пожелтевший лист, опять обмакнул перо и опять выругался: вместе с чернильной капелькой на пере повисли останки утонувшей в чернильнице мухи. Иван Дмитриевич осторожно снял их двумя листиками, сорванными с лимонного деревца в кадке, и Шувалов начал писать: титулатура, несколько строк, в которых свободно уместились все немногочисленные новости. Иван Дмитриевич тем временем еще раз оглядел сундук. На передней стенке изображены были Адам и Ева. Еще безмятежные в своей наготе, они стояли по обе стороны древа познания Добра и Зла, между ними лежало в траве яблоко, обвитое чешуйчатым черным телом Змея-искусителя.

Иван Дмитриевич подумал, что тяга мужчины и женщины друг к другу есть лишь частный случай закона всемирного тяготения, и Ньютон никогда не открыл бы его, если бы на голову ему упало не яблоко, а, скажем, груша.

Он перевел взгляд на чернильный прибор – и ахнул: Господи, как же раньше-то не заметил! Чернильница представляла собой бронзовое яблоко, уже, видимо, надкушенное, поскольку стоявшие справа и слева от него прародители человечества, тоже отлитые из бронзы, теперь прикрывали срамные места неловко изогнутыми руками. Эпоха неведения, чья последняя роковая минута запечатлена была на сундуке, миновала, видимо, только что. Ева как-то неумело, неестественно держала чуть окисленную, позеленевшую ладошку, загораживая ею низ живота, еще не сознавая волшебной силы этого жеста, отшлифованного с тех пор миллионами купальщиц.

Иван Дмитриевич двумя пальцами сжал чернильницу, повернул и несколькими круговыми движениями легко вывинтил ее из доски. В углублении под ней блеснул ключ с прихотливой бородкой, с массивным кольцом, вырезанным в виде змеи, кусающей себя за хвост.

– Занятно, – сказал Шувалов.

И опять же лишь сейчас Иван Дмитриевич понял, почему замочная скважина на сундуке помещена в центр большой алой розы с блестящими, как бы влажными лепестками. Он ввел ключ в узкую темную щель, обрамленную их бесстыдной краснотой, думая: что-то родится из этого соития? Замок щелкнул, Иван Дмитриевич откинул крышку.

Шувалов уже стоял рядом, заглядывая через плечо. Они увидели шпагу с золотым эфесом и вделанными в гарду часами; ордена на подушечках; маленькие, в каких держат драгоценности, коробочки; футлярчики, кипу ассигнаций и десятка полтора стопок с письмами, аккуратно перевязанных шелковыми ленточками.

«Людвиг, мой бородатый шалунишка, – успел прочитать Иван Дмитриевич, – сегодня я целый день…»

– И все от разных женщин, ваше сиятельство, – сказал он. – Видите, ленточки разных цветов. И цветá, я думаю, не случайно подобраны. С возрастом холостяки становятся сентиментальны, как барышни.

– Дайте ключ, – приказал Шувалов.

Он захлопнул крышку, закрыл сундук, положил ключ в карман и двинулся к выходу, повелительно бросив на прощанье:

– Вечером я буду у себя, приедете с докладом.

Стоя в эркере, Иван Дмитриевич наблюдал, как, отъехав от крыльца, шуваловская карета остановилась в конце квартала, где за четверть часа перед тем телега ломового извозчика впоролась в фургон с гробом князя фон Аренсберга. Там толпились и галдели зеваки, ругались кучера, но вот подъехала карета шефа жандармов – и разом всё стихло. Так усмиряются бушующие морские валы, когда с корабля выливают на них масло из бочонков. Сквозь двойные стёкла закрытого окна Иван Дмитриевич ощутил на лице ледяное дуновение власти. Хозяин требует службы, начальник – повиновения, а настоящая власть, вершинная, уже ни в чем не нуждается, кроме одного: только бы помнили о ней всегда, в каждую минуту жизни. Подлинная власть похожа на любовь: забыл о ней – значит, изменил.

Смерть фон Аренсберга потому и устрашала многих, что убийцы, задушив иностранного дипломата в двух шагах от Зимнего дворца, будто начисто позабыли о существовании этой власти. В такое трудно было поверить. Не бывает такого, тем более в России. Нет, думал Шувалов, преступники ничего не забыли. Помнили, голубчики. Еще как помнили! Потому и убили.

3

Велев кучеру остановиться, Шувалов распахнул дверцу кареты и поманил к себе посольского секретаря, сопровождавшего тело фон Аренсберга:

– Господин секретарь, прошу вас передать это лично графу Хотеку…

Змея обвилась вокруг его указательного пальца, ключ от княжеского сундука на секунду повис над толпой, затем упал в ладонь секретаря. Стоявший неподалеку человек в чиновничьей шинели проследил за ним быстрым цепким взглядом.

– Да, – вспомнил Шувалов. – Будьте любезны назвать мне ваше имя.

– Барон Кобенцель.

– Кобенцель?

– Сказать по буквам, ваше сиятельство?

– Кобенцель, Кобенцель… Вы никогда не были мне представлены?

– Не имел чести.

– Откуда же я знаю эту фамилию?

– Один из моих предков приезжал послом из Регенсбурга в Москву, к Ивану Грозному. Он упоминается у Карамзина.

Шувалов сразу потерял к собеседнику всякий интерес. Он простился и уехал, фургон с телом покойного тоже готов был двигаться дальше, но в эту минуту, впервые за день, из-за облаков проглянуло солнце. Блаженно зажмурившись, Кобенцель подумал, что сопровождать гроб в посольство ему вовсе не обязательно, лакеи справятся и без него. Он сказал им, чтобы продолжали путь одни, а сам не спеша пересек Дворцовую площадь и под аркой Главного штаба вышел на Невский. Опасаться кого-то среди бела дня ему и в голову не приходило. Он не замечал, что какой-то человек в чиновничьей шинели неотступно следует за ним.

По обеим сторонам проспекта текла нарядная толпа, никто здесь не думал о смерти князя фон Аренсберга. Жизнь продолжалась, через полсотни шагов из распахнувшейся перед самым носом двери кондитерской соблазнительно повеяло ароматом жареного кофе. В окне Кобенцель увидел крошечный зальчик, обставленный в немецком курортном стиле. Он вошел. За тремя из четырех столиков сидело по паре, за четвертым – хорошо одетый мужчина средних лет с породистым витиеватым носом. Это был агент Левицкий, посчитавший ниже своего достоинства отправиться прямо туда, куда командировал его Иван Дмитриевич. Он прихлебывал горячий шоколад с таким наслаждением, что Кобенцель, сам вообще не способный испытывать сильные чувства, ему позавидовал.

– Прошу вас, мсье. – Левицкий королевским жестом указал на стул напротив себя.

Кобенцель сел, заказал кофе с пирожным, попросил у хозяина лист бумаги, достал карандаш и со смешанными чувствами, среди которых преобладало, пожалуй, смутное удовлетворение, начал набрасывать письмо жене, уехавшей на Пасху в Вену. Когда-то у нее был роман с Людвигом фон Аренсбергом, и теперь, ни о чем, упаси боже, не напоминая, хотелось выразить ей соболезнования таким образом, чтобы она оценила его, Кобенцеля, великодушие.

– Письмо, написанное карандашом, подобно разговору вполголоса, – улыбнулся Левицкий.

– Это русская поговорка? – спросил Кобенцель.

Левицкий рассмеялся:

– Вы иностранец?

– Да.

– Но ваш русский язык превосходен.

– Благодарю за комплимент. Дело в том, что наша семья вот уже триста лет связана с Россией. Один из моих предков был послом Священной Римской империи при дворе Ивана Грозного.

– О-о! – заинтересовался Левицкий. – А знаете ли вы, отчего он умер?

– Существует легенда, будто царь приказал гвоздями прибить ему к голове шляпу, когда он отказался снять ее перед царским троном. Но это ложь, это всё поляки выдумали.

– Поляки? Почему поляки?

– Из политических соображений. Чтобы поссорить Москву с Веной.

– Вот как? Любопытно… Впрочем, я спрашивал не о нем.

– О ком же?

– Об Иване Грозном. Вам что-нибудь известно о причинах его смерти?

– Я читал Карамзина, – скромно сказал Кобенцель.

– Карамзин всё врет, – заявил Левицкий. – Вот я вам расскажу…

Человек в чиновничьей шинели, сидевший за угловым столиком, осторожно косил в их сторону, прислушиваясь к разговору.

– Однажды, – рассказывал Левицкий, – когда царь за обедом поел много жирного, Борис Годунов предложил ему сразиться в шахматы. Сели играть. А Борис, как брюнет, был человек хитрый, это исторический факт. Он, видите ли, завел себе такую манеру: за коня, например, возьмется, подержит, в затылке им почешет, потом передумает – и пойдет слоном. Это, конечно, против правил. Ну, царю в конце концов надоело, он говорит: «За кого взялся, собачий сын, за какую фигуру, ею и ходи!» Годунов ровно и не понимает: «За кого взялся?» – «За коня!» – «Не брался, государь…» Нарочно гневит его, из себя выводит. Царь, натурально, в амбицию: «С кем споришь, холоп? Ходи конем!» Годунов не уступает: не брался, и всё тут. Божится, бестия, будто даже пальцем до этого коня не дотронулся. Врет в глаза, да еще на свидетелей кивает: они, мол, подтвердят, всю правду скажут. А бояре, что за игрой смотрели, то были годуновские сообщники, вместе в заговоре. Они на коленки попадали, лбами об пол стукаются, вопят: «Не вели, государь, казнить, поблазнилось тебе! Не брался он, Бориска-то, раб твой, за коника!» Царь аж затрясся весь. Глаза выпучил, ка-а-ак закричит: «Ходи конем!». Тут ему в голову кровь ударила, захрипел – и помер. Обычное дело в таком возрасте, к тому же после жирного.

Кобенцель молчал. Он не знал: то ли нужно порадоваться гибели тирана, то ли осудить способ, каким заговорщики довели его до смерти.

– Вот это я понимаю, чистая работа, – сказал Левицкий. – Не то что ночью в постели подушками душить.

– Вы… Вы имеете в виду князя фон Аренсберга?

– Он, правда, в шахматы не игрывал, не по его характеру. Но картишки очень даже любил. И азартен был, мир его праху! Если бы на него умного шулера подобрать, можно было до сердечного удара довести. Дали бы этому шулеру сотенок пять, он бы уж расстарался. А убийцам небось многие тысячи заплатили. Не знают люди цену деньгам, ей-богу!

Письмо жене Кобенцель так и не написал, но уже не хотелось дольше оставаться за этим столиком. Он расплатился и вышел в вестибюль. Потоптавшись там, нерешительно приоткрыл какую-то дверь, в надежде, что за ней окажется отхожее место. Оттуда пахнуло сыростью, мрачная лестница с выщербленными каменными ступенями вела куда-то вниз, в темноту.

Вышедший вслед за ним человек в чиновничьей шинели спросил:

– Вам в нулик-с?

– Да, – смущенно покивал Кобенцель.

– Это здесь.

– Как-то, знаете…

– Пойдемте, я вас провожу.

Могильным земляным холодом тянуло из подвала и ничем больше. Принюхиваясь, Кобенцель в нерешительности застыл у порога, как вдруг почувствовал, что незнакомец приблизился вплотную и со странной настойчивостью чуть ли не подталкивает его к лестнице. Стало страшно. Кобенцель отскочил в сторону, толкнул стеклянную дверь с колокольчиком и выбежал на шумный, залитый солнцем проспект.

4

Задумавшись, провожая взглядом шуваловскую карету, Иван Дмитриевич стоял у окна, когда в гостиную без стука вошел сыскной агент по фамилии Сыч. Шел он, пританцовывая, и загадочно улыбался, словно приготовил начальнику приятный сюрприз. Следом ввалился полицейский с мешком, который он опасливо держал перед собой на вытянутых руках.

– Важнейшая, Иван Дмитриевич, улика! – сияя, сказал Сыч. – Газеточку позвольте.

Он взял верхнюю из целой кипы только что доставленных для князя свежих газет, хотел положить ее на стол, но почему-то передумал и расстелил на крышке рояля. Затем скомандовал своему спутнику:

– Давай!

Полицейский развязал мешок, пристроил его устьем на газете и бережно, слегка встряхивая, поднял. На рояле осталось лежать нечто круглое, желтовато-синюшное, жуткое, в чем Иван Дмитриевич не сразу признал отрезанную человеческую голову. Он прикрыл глаза. Горло перехватило спазмом, из которого отрыгнулось жгучей рвотной кислятиной.

– Вот она, Иван Дмитриевич! Нашли, – со сдерживаемым ликованием объявил Сыч.

На его тощей усатой физиономии читалось радостное сознание исполненного долга.

– Ты зачем ее сюда притащил, болван? – заорал Иван Дмитриевич, с трудом одолевая стоящую в горле дурноту.

Сыч погрустнел:

– Эх! Думал, порадую вас…

– Да я тебе кто? – взвился Иван Дмитриевич. – Ирод, что ли? Чингисхан? Дракула?

Голова покоилась на газете лицом к окну – маленькая, темная, сморщенная, с надорванным ухом, окруженная со всех сторон равнодушно-величественной гладью рояля, невыразимо жалкая в своем посмертном одиночестве, где ее лишили даже тела, – и вызывала не ужас, не брезгливость, а то чувство, какое покойная теща Ивана Дмитриевича пыталась развить в его жене, когда отрывала у ее кукол ручки и ножки.

Сыч между тем рассказывал, как сегодня в шестом часу утра полицейские, проходя Знаменской улицей, возле трактира увидели на земле эту голову, подобрали ее и отнесли в участок. Там она и пролежала без всякой пользы, пока не попалась на глаза ему, Сычу, зашедшему туда совершенно случайно.

– Ну а сюда-то ты ее для чего приволок? – устало спросил Иван Дмитриевич.

– Толкуют, австрийскому консулу голову отрубили. Думал, она.

– Кто толкует?

– Народ.

– Где?

– Везде. Я, к примеру, от водовоза слышал.

Иван Дмитриевич вздохнул. Да-а! Еще фонарей не зажгли – а молва уже весь австрийский дипломатический корпус под корень извела: посла, дескать, зарезали, консулу голову отрубили. Приказчик табачной лавки, куда Иван Дмитриевич выбегал купить табаку, доверительно сообщил ему, что австрияков студенты режут. Зачем? Приказчик и это знал: чтобы наш государь с ихним королем поссорились. Начнется война, государь уедет из Питера со всем войском, тогда студенты и забунтуются. Черт-те что!

Неужели кто-то сознательно распускает такие слухи? Иван Дмитриевич покосился в сторону рояля. Вестницей надвигающегося хаоса казалась эта голова. Рассматривать ее не хотелось, но краешком глаза он отметил все-таки, что мужская, с бородой и усами.

– Забери ее. Вместе с газетой, – велел Иван Дмитриевич и спохватился: – Нет, обожди. Говоришь, на Знаменке возле трактира нашли?

– Да.

– Там их много. Возле какого?

– «Три великана», Иван Дмитриевич.

– Забирай и покажи половым. Если признáют, сразу мне доложишь.

– Слушаюсь.

Полицейский, всё это время не проронивший ни слова, раскрыл мешок и прижал его одним боком к роялю, а Сыч, не касаясь мертвой головы, на газете начал подтягивать ее к краю рояльной крышки, чтобы затем уронить прямо в мешок.

Когда наконец она туда упала, Иван Дмитриевич вынул из бумажника наполеондор, найденный под княжеской кроватью, и на ладони протянул его Сычу.

Тот расплылся в счастливой улыбке:

– Это мне? Ох, Иван Дмитриевич, балуете вы меня!

– Шиш тебе! Разбежался.

– Чего тогда дразните?

– Ты посмотри на нее хорошенько, чтобы запомнить. Это французская золотая монета, на ней император Наполеон Третий… Запомнил?

– Ну, – скучным голосом сказал Сыч.

– Значит, так, – распорядился Иван Дмитриевич. – Двигай на Знаменку, а как с головой разберетесь, пойдешь по церквам, поспрашиваешь, не заказывал ли кто заупокойный молебен отслужить на такую денежку.

Потом он прошагал к двери, распахнул ее и позвал:

– Константино-ов!

Тот слонялся по коридору в ожидании, когда любимый начальник сменит гнев на милость, и явился мгновенно.

– Видишь? – показал ему Иван Дмитриевич всё тот же наполеондор.

– Вижу. Не слепой.

– Ты чего так отвечаешь? Обиделся, что ли?

– А вы как думаете! Я вас тут с утра караулю, не жрамши, а вы меня ни за что ни про что из-за стола выгнали.

– Ладно, сочтемся. Ступай сейчас по трактирам, попробуй разузнать, не расплачивался ли сегодня кто-нибудь такими деньгами. Для начала на Знаменку загляни. Помнишь, какие там трактиры?

– «Избушка», «Старый друг», «Калач», «Отдых рыбака», «Три великана», «Лакомый кусочек», – отчеканил Константинов.

– Вот тебе эта монетка, спрячь. Показывай ее, но в руки никому не давай. Сумеешь узнать что-то путное – будет твоя.

Последнюю фразу Иван Дмитриевич из человеколюбия произнес уже после того, как Сыч и полицейский с мешком покинули гостиную.

* * *

Много позднее, в Петербурге, обрабатывая свои записи и добравшись до эпизода с отрезанной головой, Сафронов зацепился мыслью за слово «газета».

На другой день он пошел в читальный зал Императорской Публичной библиотеки, где попросил принести ему несколько газетных подшивок двадцатилетней давности – с номерами за конец апреля и начало мая 1871 года. Для верности хотелось сопоставить то, что писала про убийство князя фон Аренсберга тогдашняя пресса, с тем, что рассказывал об этом Иван Дмитриевич, но, как с удивлением обнаружил Сафронов, ни одна из столичных газет ни 25 апреля, ни в последующие дни не сообщала о преступлении в Миллионной ровным счетом ничего.

Между тем, излагая события тех дней, Иван Дмитриевич жаловался, что невозможно было выйти из княжеского особняка на улицу, чтобы не наткнуться на репортера, норовившего задать ему какой-нибудь дурацкий вопрос.

Всё это было, по меньшей мере, странно. Наскоро проглядев газеты, Сафронов начал просматривать их внимательнее – в надежде обнаружить хотя бы крохотную заметочку о гибели австрийского военного атташе.

Первые полосы всюду занимали обширные корреспонденции о боях под Парижем: инсургенты отбивают атаки версальских войск, форт Исси переходит из рук в руки, наполненный листовками Коммуны воздушный шар поднялся над городом, но из-за отсутствия ветра все листовки упали на пролетарское Сент-Антуанское предместье, которое и без того не нуждается в пропаганде социалистических идей. С негодованием отвергалось беспочвенное утверждение одного берлинского еженедельника, будто генерал Домбровский, едва ли не самый популярный из повстанческих генералов, по происхождению русский. Нет! Он хотя и российский подданный, но поляк.

О чем еще писали газеты в те дни?

В Англии предложение дать избирательное право женщинам отвергнуто парламентом: за – 151 голос, против – 220.

В Одессе закончился трехдневный еврейский погром. Евреи призывают бойкотировать питейные заведения, где собирались погромщики. Студенты оцепили трактир «Золотой якорь», не пропускают туда посетителей. Полиция разогнала студентов.

За истекшую неделю в Петербурге зарегистрировано 89 случаев заболевания холерой.

Во время гуляния в Демидовском саду мадемуазель Гандон танцевала на открытой сцене канкан и привлечена к суду за нарушение приличий в публичном месте. На суде свидетель, жандармский подполковник Фок, отверг это обвинение, сказав: «Господа, о каком неприличии может идти речь, если танец исполнялся в мужском костюме? Ведь ничего же не было видно!»

Арестован бессрочно-отпускной солдат Иванов, который подделывал жетоны общественных бань для простонародья и получал по ним чужую одежду.

Касторовые шляпы, шубки на кенгуровом меху, средства против облысения, паровые котлы, минеральные воды и так далее. Реклама.

Погода неустойчивая, хотя Нева уже вскрылась. Северная весна, последние полосы пестрят объявлениями о сдающихся внаем дачах. Здесь же траурные каемки некрологов, но искомого имени среди них тоже не обнаружилось.

Лишь по дороге домой Сафронов сообразил, что в 1871 году еще не был принят новый цензурный устав, и каждый номер каждой газеты цензоры прочитывали до того, как он отправлялся в типографию. Естественно, всё лишнее вычеркивалось. Шувалов, очевидно, отдал соответствующие распоряжения, и ни одно известие о трагедии в Миллионной так и не сумело просочиться в печать.

При этом цензура постыдно проглядела следующий факт: «Санкт-Петербургские ведомости» уверяли своих читателей, что 25 апреля в столице было 12 градусов по Цельсию, солнечно, а «Голос» настаивал на температуре почти нулевой, с дождем и мокрым снегом.

Глава 6
След укуса найден

1

Возле трактира Иван Дмитриевич опять взял извозчика и по дороге в Миллионную, где искренне рассчитывал встретить Стрекалову, ненадолго заехал домой, чтобы успокоить жену. После восьми часов вечера она всегда начинала тревожиться, если к этому времени его еще не было дома. В таких случаях следовало предупреждать ее заранее.

– Боже мой, Ваня, как я по тебе соскучилась! – порывисто прижимаясь к нему прямо в прихожей, сказала жена. – А ты по мне соскучился?

– Соскучился, соскучился.

– Тогда поцелуй меня.

Расслабившись и забыв про осторожность, Иван Дмитриевич поцеловал ее в губы. Она тут же отпрянула:

– Ты пил?

– Честное слово, всего одну рюмку!

– Только, пожалуйста, сделай одолжение, не уверяй меня, что ты не сопьешься, что тебя не выгонят за пьянство со службы и ты не умрешь под забором. Я отлично знаю, что тебе это не грозит, но сейчас весна, весной обостряются все хронические болезни. Именно сейчас ты должен быть особенно внимателен к своему желудку. Неужели трудно выдержать диету хотя бы до конца мая?

Покорно слушая, Иван Дмитриевич сообразил, что соленые грибы – продукт для него запрещенный, безопаснее будет скляночку из кармана не выкладывать. Крику не оберешься.

– Зачем, спрашивается, – скорбным голосом продолжала жена, – я, как дура, стараюсь, готовлю тебе всё диетическое, завариваю зверобой, шиповник?

– Одна, – показал ей Иван Дмитриевич поднятый вверх палец. – Одна рюмка.

– Достаточно для того, чтобы все мои труды пошли псу под хвост.

Вот уж чего ей говорить не стоило! После этой фразы, которая повторялась почти ежедневно, Иван Дмитриевич начинал чувствовать себя свободным от моральных обязательств.

– Хватит! – отрубил он, раздеваясь и проходя в умывальную комнату.

Жена побежала за ним, причитая:

– Ты уже не мальчик, пора всерьез подумать о своем желудке! Заболеешь, на что мы будем жить? Женился, сына родил, будь добр думать о своем желудке. Это твой долг передо мной и Ванечкой…

Пришлось обнять ее и поцеловать по-настоящему, тогда наконец она успокоилась.

Через четверть часа, с наслаждением похлебав горячей ухи, Иван Дмитриевич сел с сыном на пол строить дом из кубиков, но не достроил и встал.

– Так нельзя, – осудила его жена. – Ты учишь ребенка, что не обязательно доводить начатое дело до конца.

Проповедь эта успеха не имела, Иван Дмитриевич уже был в прихожей.

– Снова уходишь? – встревожилась жена.

– Да. Ты ведь слышала, наверное, что убили австрийского военного атташе.

– Откуда? Мы с Ванечкой целый день дома просидели.

– Ну вот я тебе сообщаю: его убили, расследование поручено мне, я должен идти.

– На ночь-то глядя?

– Ничего не попишешь. Служба, – произнес Иван Дмитриевич волшебное слово, чья магия в последнее время на жену как-то перестала действовать.

– А когда придешь?

– Часика через два. Если задержусь, ты меня не жди. Ложись спать.

– И лягу, – с угрозой сказала жена. – Придешь позднее, чем через два часа, – ко мне не лезь, я тебе на всякий случай постелю в гостиной, на кушетке. Когда я просыпаюсь посреди ночи, у меня потом весь день болит голова.

Голова у нее болит! Это было что-то новенькое, но разбираться не хотелось. Иван Дмитриевич взял котелок, вышел на улицу и сел в пролетку к извозчику, которому велено было дожидаться у подъезда.

2

Пока добирались до Миллионной, стемнело, в домах зажглись огни. Иван Дмитриевич издали обратил внимание, что в гостиной княжеского особняка кто-то есть: óкна там теплились тревожной скупой желтизной, даже мысли не вызывающей о домашнем уюте.

Башенка на крыше напомнила ему часы с кукушкой. Вот-вот, казалось, распахнутся ставенки и высунет головку железная птица, подобная той, что на стене детской в его собственной квартире криком указывала Ванечке на еще не страшный для него бег времени, отмечала распорядок трапез, неумолимый срок отхода ко сну.

Он взошел на крыльцо и позвонил. Открыл камердинер, при виде Ивана Дмитриевича взмолившийся прямо с порога:

– Бога ради, про портсигар ей ничего не говорите!

Это означало, что его бывшая хозяйка уже здесь.

Иван Дмитриевич двинулся по коридору в сторону гостиной.

– Вы уж сделайте милость, про портсигар ей не сказывайте, – идя следом, ныл камердинер. – У нее рука тяжелая. Прибьет…

Из гостиной, сквозь открытую дверь спальни виднелись очертания женской фигуры. Стрекалова неподвижно стояла над аккуратно прибранной постелью князя, ложем любви и смерти. Черные волосы, черное платье. Ватное пальто-дульет небрежно переброшено через подлокотники кресел, но полушалок, ослепительно белый на траурном фоне, остался на плечах. Одной рукой Стрекалова стягивала его концы на груди, словно хотела защититься от бьющего снизу гибельного сквозняка.

Иван Дмитриевич безотчетно жалел женщин, когда они так вот кутаются в платок или шаль. Веяло от этой позы беззащитностью и вечной женской тревогой – болезнью ребенка, поздним возвращением мужа, вечерним одиночеством. Жена знала за ним такую слабость и пользовалась ею не без успеха.

Давно, еще в те времена, когда предложенная в качестве взятки скляночка с солеными грибами показалась бы оскорблением, которое можно смыть только кровью, Иван Дмитриевич нередко задумывался о собственных похоронах. В первые годы после свадьбы он очень боялся, что за его гробом жена пойдет неряшливо одетая, заплаканная, растрепанная, с торчащими из-под шляпки шпильками. Он ей объяснял тогда, что настоящая женщина и перед мертвым возлюбленным должна заботиться о своей внешности. Чем сильнее горе, тем больше внимания туфлям, платью, прическе. В этом проявляется истинная любовь, а не в слезах, не в заламывании рук.

Судя по тому, как выглядела Стрекалова, она была настоящей женщиной и любовь ее не подлежала сомнению. Но слишком уж ладно сидело на ней траурное платье. Где она его взяла? Может быть, заранее сшила?

Входя в гостиную, Иван Дмитриевич невольно отметил, что дверь опять по-волчьи взвыла несмазанными петлями, однако Стрекалова даже не обернулась. Этот звук был ничто по сравнению с тем беззвучным воплем, который жил в ее груди.

«Кто обмирает, тот заживо на небесах бывает», – опять вспомнил Иван Дмитриевич. Во время обморока ее душа слетала туда, пала ниц перед престолом Всевышнего, умоляя за возлюбленного, и теперь душа князя фон Аренсберга, худосочная душа вояки, игрока и бабника, карабкалась вверх по уступам Чистилища, спасенная предстательством этой женщины.

Иван Дмитриевич несколько раз кашлянул у нее за спиной, лишь тогда она обратила на него внимание:

– А, это вы…

– Я понимаю, вам хотелось бы побыть в одиночестве, но не в моих силах предоставить вам такую возможность. Я человек казенный…

Она перебила его:

– Нашли убийцу?

– Пока нет.

– И не найдете.

– Вы так думаете? – уязвился Иван Дмитриевич.

– Уверена. А если найдете, то не арестуете.

– Почему?

– Побоитесь.

– Я начальник сыскной полиции. Чего мне бояться?

– Невелика фигура. Побоитесь, побоитесь.

Начало беседы было многообещающим, но Иван Дмитриевич решил не гнать лошадей.

– Хорошо, – кивнул он, – оставим пока этот разговор. Но скажите, у князя были враги?

Стрекалова иронически сощурилась.

– Посмотрите на меня внимательно, – велела она тем же тоном, каким два часа назад приказывала Ивану Дмитриевичу смотреть на портрет ее мужа. – Ну? Разве я похожа на женщину, способную полюбить человека, у которого нет врагов?

– Виноват, – кокетливо сказал Иван Дмитриевич. – Позвольте ручку в знак прощения.

Он приложился губами к милостиво протянутым ледяным пальцам – и снова, уже без приказа, внимательно поглядел в лицо Стрекаловой:

– Матушка учила меня остерегаться мужчин с холодными руками и женщин – с горячими.

Стрекалова прижала свою ладонь к щеке, проверяя ее температуру.

– Что вы хотите этим сказать?

– Я испытываю доверие к вам и рассчитываю на ответное чувство.

Вместе с тем следовало дать понять этой женщине, что он не мальчик. Толика бесцеремонности не помешает, напротив, будет способствовать взаимопониманию. Иван Дмитриевич с нарочитой сановной вальяжностью расстегнул пиджак, нахально перекинул пальто-дульет на кровать и развалился в креслах. Но, усаживаясь, нечаянно задел Стрекалову отлетевшей полой пиджака. Лежавшая в кармане скляночка стукнула ее по бедру.

– Что у вас там? – подозрительно спросила она.

Иван Дмитриевич решил, что говорить правду не стоит. Человек, таскающий при себе склянку с солеными грибами, вряд ли способен поймать убийцу.

– Это? – Он с невозмутимым видом похлопал себя по карману. – Это револьвер.

– Заряженный?

Иван Дмитриевич пожал плечами – глупый, дескать, вопрос. Стрекалова впервые посмотрела на него с уважением, но тут же безнадежно махнула рукой:

– Он вам не поможет. Всё равно побоитесь.

– Да говорите же прямо! – не выдержал Иван Дмитриевич. – Кто убийца? Вы знаете?

– Побоитесь, побоитесь, – как заведенная, повторяла Стрекалова. – Как пить дать побоитесь.

– Недавно мы взяли под стражу столоначальника из Министерства государственных имуществ. Я уличил его в отравлении горничной, которая от него забеременела.

– Может быть, – равнодушно сказала Стрекалова, – но уж тут-то вы побоитесь. А если даже и нет, никто не позволит вам обвинить убийцу Людвига. Тем более арестовать его.

Как всегда в минуты волнения, рука Ивана Дмитриевича дернулась к правой бакенбарде, чтобы заплести ее в косичку. Господи, неужели Хотек прав?

Иван Дмитриевич покосился на Стрекалову, которая словно бы ждала от него возражений, надеялась на них. Он должен был сказать ей: нет, я не испугаюсь, я сделаю всё, что в моих силах! Неужели и в самом деле к убийству причастны жандармы? Дыма без огня не бывает, это их же логика. Трое часов, показывающих разное время, предстали знаком тройственной сущности графа Шувалова: он был един в трех лицах. Каждое из них делало свое дело, не докладываясь двум другим, и жило в своем времени.

– Кажется, я догадываюсь, кого вы имеете в виду, – сказал Иван Дмитриевич. – Ответьте мне только на один вопрос: это его подчиненные следили за домом князя?

– Так вам всё известно? – поразилась Стрекалова.

– Всё.

– Тогда будем говорить прямо. Да, граф приставил своих людей к Людвигу, потому что боялся и ненавидел его.

«Ну, голубушка, – с жалостью подумал Иван Дмитриевич, – ежели ты, милая, замахнулась на самого Шувалова, союзники не сыщутся. Что толку в твоих статях!»

– Значит, из-за него…

Иван Дмитриевич замолчал, не в силах произнести вслух фамилию шефа жандармов.

– Из-за него, – продолжил он, – вы должны были покидать этот дом еще затемно?

Стрекалова ответила не сразу – не зная, видимо, то ли радоваться осведомленности собеседника, то ли ненавидеть его за такое мелочное многознание, унизительное для ее женской гордости.

– Да, – признала она после паузы, – я уходила отсюда рано утром, крадучись, как горничная от барчука, но не стыжусь этого. Слышите? Не стыжусь! Я любила Людвига, и он любил меня. Да, любил! Слышите?

– Слышу, слышу. Не кричите.

– Дело в том, что Людвиг был дипломат, ему приходилось заботиться о своей репутации. Иначе он никогда не стал бы послом. Людвиг даже вынужден был уволить своего швейцара: тот доносил о нем…

– И камердинера, – добавил Иван Дмитриевич.

– Нет, прежний лакей сильно пил, и я предложила взамен своего собственного. А он всё проспал, свинья!

Сидя на кровати, Стрекалова ладонью утюжила покрывало, на котором и без того не было ни морщинки. Потом она подняла глаза на Ивана Дмитриевича:

– Ну что, возьметесь уличить убийцу?

Он молчал.

– Струсите, не возьметесь. Этот негодяй…

– Только не называйте имен! – быстро перебил ее Иван Дмитриевич.

Он услышал, как невдалеке одинокий волк скорбно позвал застреленную охотниками подругу – это с воем отворилась дверь из коридора в гостиную. Затем оттуда раздался голос Певцова.

Иван Дмитриевич вышел из спальни, прикрыв за собой дверь, и увидел, что Певцов явился не один, с ним был Преображенский поручик. Оказывается, тот как раз принял дежурство по батальону – и вести его было недалеко, всего через улицу.

– Вот такая у нас служба, ротмистр! Спать не дает, – посетовал Иван Дмитриевич, даже не взглянув на своего обидчика.

Затем он вернулся в спальню, а Певцов с поручиком остались беседовать в гостиной.

Разговор шел одновременно в обеих комнатах.

Певцов. По-вашему, князя фон Аренсберга мог убить любой, кому дорого могущество России?

Поручик. Имя им – легион.

Иван Дмитриевич. Прошу говорить потише.

Стрекалова. Вы уже боитесь…

Иван Дмитриевич. Вернемся к тому лицу, о котором мы говорили.

Стрекалова. Он хотел опорочить Людвига перед государем. Выставить его развратником, игроком, пропойцей.

Иван Дмитриевич. А это не так?

Стрекалова. Вам, наверное, кажется странным, что я полюбила этого иностранца. Но клянусь, его деньги меня не интересовали! Он был настоящий мужчина, истинный рыцарь, каких я не видела вокруг себя. Воевал в Италии, падал с конем в пропасть. Восемь раз дрался на дуэли. Все будочники отдают ему честь, а мой муж, когда возвращается из гостей навеселе, сам норовит снять шляпу перед каждым полицейским. Он боится начальства, боится быстрой езды, гусей, простуды, моих слишком ярких туалетов, снов с четверга на пятницу, холеры и войны с англичанами: вдруг британские корабли с моря будут обстреливать нашу Кирочную улицу.

Певцов. Где вы провели сегодняшнюю ночь?

Поручик. У дамы.

Певцов. Ее имя?

Поручик. Как вы смеете? На такие вопросы я не отвечаю.

Певцов. Хорошо. Почему у вас перевязана рука?

Поручик. Шомполом оцарапал.

Певцов. Будьте любезны снять повязку… Так-так. По-моему, это след укуса.

Поручик. Совсем забыл! Я же на другой руке шомполом. А тут меня собачка цапнула.

Певцов. Собачка?

Поручик. Такой рыжий пуделек. Зубастая, стерва!

Певцов. Интересная собачка. Похоже, у нее человеческие зубы.

Стрекалова. Когда мой муж хотел ублажить меня, то приносил домой полфунта урюка. А ночью, желая склонить к ласке, нежно шептал на ухо, что я, только я одна сумела открыть ему глаза на целительные свойства черничного киселя. Людвиг же говорил, что из-за меня начинает понимать и любить Россию. А ведь он был дипломат! Любовь этого человека могла иметь далеко идущие последствия, его карьера не была закончена. Ему прочили место посла, и, скажу честно, иногда мне казалось, что, обнимая его, я сама делаюсь причастна к большой политике. У меня даже была мечта обратить Людвига в православие.

Иван Дмитриевич. Муж вас ревновал?

Стрекалова. Он ни о чем не догадывался. Надеюсь, вас не интересуют предлоги, которыми я пользовалась, чтобы иногда не ночевать дома?

Иван Дмитриевич. А вы ревновали князя к другим женщинам?

Стрекалова. Теперь это уже не важно.

Иван Дмитриевич. Мне нужно кое о чем спросить камердинера. Пожалуйста, позовите его.

Стрекалова (вставая и направляясь к двери). Сейчас.

Иван Дмитриевич. Зачем ходить? Он у себя в каморке.

Стрекалова. Не кричать же! Да он и не услышит.

Иван Дмитриевич. И кричать не надо. Есть звонок.

Стрекалова. Где?

Певцов. Скажите честно, кто вас укусил?

Поручик. Да не всё ли вам равно! Может быть, это след любовной страсти!

Певцов. А может быть, вы пытались кому-то зажать рот? Чтобы нельзя было позвать на помощь…

3

Сбоку от изголовья княжеской кровати висела большая картина, изображающая трех голых итальянок на фоне Везувия. Они стояли с крохотными кувшинчиками, в которых воды хватило бы только чай заварить. А итальянки из них собирались мыться. Вот она, хваленая европейская чистоплотность!

Желтый, под цвет обоев, шнурок-сонетка проходил по стене за этой картиной. Снизу торчал лишь самый кончик. Он терялся в багетовых завитках рамы и со стороны был почти незаметен. Стрекалова растерянно оглядывала спальню, но найти его не могла.

Иван Дмитриевич еще раньше понял, что камердинер ни в чем не виноват. Ему-то зачем оттаскивать князя от изголовья? Пускай бы звонил сколько влезет.

Теперь можно было снять подозрение и со Стрекаловой. «Бедная!» – подумал Иван Дмитриевич.

Эту женщину выставляли отсюда рано утром, как гулящую девку, даже без завтрака: ведь если бы подавался завтрак в постель, она знала бы про этот шнурок. Князь нехотя вставал и в одном белье, позевывая, провожал любовницу не далее чем до дверей гостиной. Затем, напившись кофе, нежился в постели, разглядывая голых итальянок, сличал их прелести с теми, которые только что были под рукой: тут бы немного убрать, тут выгнуть покруче, – а она одиноко шла по улице, дрожа от утреннего морозца, и ее же собственный бывший лакей с гнусной ухмылкой на роже смотрел из окна вслед.

– Знаете, – сказала Стрекалова, – Людвигу еще в юности было предсказано умереть в собственной постели. Цыганка ему нагадала. Убийцы никогда бы с ним не справились, если бы не это предсказание. Он вспомнил о нем – и оно лишило его сил.

– Возможно, гроб еще не отправили на железную дорогу. Поезжайте в посольство, проститесь, – предложил Иван Дмитриевич.

– В посольство? Никогда!

– Я вам в утешение одну историю расскажу… Прошлой весной у меня маменька из саней выпала, головой об лед. Не чаяли, что жива будет. Нет, поправилась. Тот свет повидала и назад пришла. Ну, я ее спрашиваю: «Как, маменька, страшно помирать?» А она мне: «Уж так сладко!» Будто, говорит, каждую мою жилочку в бархат оборачивали… Может, и у князя было вроде того?

Иван Дмитриевич вообще жалел женщин. Просто так, без всяких причин, лишь за то, что они – женщины, хотя обычно хотелось пожалеть маленьких, воздушных, не таких, как Стрекалова. Но сейчас это могучее литое тело казалось беспомощным и слабым. Угораздило же ее!

– У вас есть улики против убийцы князя? – спросил он.

Она покачала головой:

– Увы!

– Ну-у, – протянул Иван Дмитриевич, – тогда о чем разговор?

– Но ведь вы сыщик! – Она смотрела на него с каким-то вымученным кокетством, и в голосе ее звучали капризные нотки, словно речь шла о пустячном одолжении. – Уличите его!

– И что дальше?

– С этими уликами я дойду до государя. И обещаю не упоминать вашего имени.

Уличить шефа жандармов? Безумная затея.

– Я вам нравлюсь? – вдруг спросила Стрекалова, игриво-жалким движением поправляя прическу. – Помогите мне отомстить.

– И что тогда?

– Я буду вашей.

– У меня жена есть, – хрипло сказал Иван Дмитриевич.

В этот момент истошный вопль донесся из-за двери.

– Так ведь он же меня цапнул! – орал поручик. – Он! Приятель ваш! Путилин!

Иван Дмитриевич выскочил в гостиную.

– Признавайтесь! – бросился к нему поручик. – Это же вы меня укусили! Что молчите? Вы или не вы?

– Или, может быть, князь фон Аренсберг? – сказал Певцов.

– Вот вам! Видали? – Поручик показал ему кукиш. – Хотите русского офицера козлом отпущения сделать? Перед австрияками выслуживаетесь?

– Послушайте, поручик, – примирительно проговорил Певцов. – Скрыться от нас вы всё равно не сумеете. Ступайте-ка в батальон, успокойтесь, обдумайте свое положение. Я подожду здесь.

– Чёрта с два дождетесь меня!

– В таком случае я приду за вами сам.

– С лестницы спущу! – пообещал поручик.

– Я приду не один… Рукавишников!

Жандармский унтер с шашкой на боку вырос у порога.

– А я, – распалился поручик, – подниму взвод моих молодцов!

– Не советую, – сказал Иван Дмитриевич.

– Ага! – обернулся к нему поручик, потрясая прокушенной ладонью. – Так вы нарочно оставили мне эту метину? Подлец!

Он с лязгом обнажил шашку и двумя ударами крест-накрест рубанул перед собой спертый воздух. Затем снес верхушку лимонного деревца в кадке.

Иван Дмитриевич спокойно наблюдал эти воинственные экзерсисы.

– Защищайтесь! – крикнул ему поручик, угрожающе воздевая клинок.

Иван Дмитриевич развел руками:

– Чем?

Он чувствовал себя надежно защищенным собственной безоружностью.

Обогнув стол, за которым сидел потерявший дар речи Певцов, поручик с разбегу притиснул к стене Рукавишникова, издавшего при этом слабый писк, левой рукой вырвал у него из ножен шашку и через всю гостиную метнул противнику. Но Иван Дмитриевич даже и не подумал ее ловить. Он вбежал в спальню, захлопнул за собой дверь – и встретил укоризненный взгляд Стрекаловой.

– У вас же револьвер есть, – напомнила она.

Поручик уже держал в каждой руке по шашке.

Одну из них он хотел насильно всучить своему врагу, чтобы иметь законное право шарахнуть его другой. Он пнул дверь, а когда отскочил назад, намереваясь ударить в нее грудью, Иван Дмитриевич предупредил:

– Осторожнее! У меня револьвер.

Опомнившись, Певцов мигнул Рукавишникову, они вдвоем сзади навалились на поручика, отняли шашки, заломили ему руки за спину.

Как только опасность миновала, Иван Дмитриевич вышел из осады.

– Что, брат? – подмигнул он поручику. – Видишь, каково за носы хвататься!

– Подлец! – Тот зычно харкнул, собирая слюну, но Рукавишников успел пригнуть ему голову, и плевок попал не в лицо Ивану Дмитриевичу, а на носок сапога.

– Можно его в чулане запереть, – посоветовал прибежавший на шум камердинер. – Там окон нет.

Втроем (Иван Дмитриевич в этом не участвовал) они поволокли поручика по коридору, но запихать его в чулан оказалось не так-то просто.

– Иуды! – орал он, надсаживаясь, цепляясь пальцами за дверные косяки. – Куда вы меня?

Певцов сопел и не отвечал, понимая, что дальнейший разговор пока не имеет смысла. Нужно было набраться терпения.

Тем временем Иван Дмитриевич вернулся в спальню, где Стрекалова встретила его, как родного.

– Не огорчайтесь. – Она ласково погладила его по плечу. – Потом пошлете ему вызов на поединок. Вы что, подозреваете этого офицера?

– Нет. У нас свои счеты.

Иван Дмитриевич испытывал некоторую неловкость, но не перед поручиком, нет, тот сам виноват, а потому что время для сведения личных счетов было не самое подходящее.

– Я прилягу. – Стрекалова откинулась на подушки, ничуть не стесняясь его присутствия, словно то, что она посулила ему, уже между ними произошло. – Потом пошлете ему вызов, – сказала она. – Мне вас жаль. Я видела, каких трудов стоило вам удержаться и не вступить в поединок.

– Да… – пробормотал Иван Дмитриевич.

– Значит, жизнь нужна вам, чтобы уличить убийцу? Или я не права? Дайте мне вашу руку… У Людвига тоже были короткие пальцы. Это пальцы настоящего мужчины. А у графа они тонкие, длинные и желтые, как лапша… Я хочу остаться здесь одна. Вы идите, идите.

Она с нежностью перекрестила его и отвернулась к стене.

Стемнело. В гостиной Иван Дмитриевич подкрутил фитиль лампы, пламя вспыхнуло ярче, завоняло керосином, влажно заблестели вокруг замочной скважины на сундуке лепестки розы. Тень от качнувшегося абажура пробежала по бронзовой Еве, по фарфоровым наядам на каминной полке. Показалось, будто все они разом сделали книксен, приветствуя вошедшего Певцова.

– Дайте вашу руку, – весело насвистывая, сказал он. – Дело кончено!

– Вы так считаете?

– Кончено, кончено! Ишь, за простаков нас держал, купить хотел своей откровенностью. Весь, дескать, на виду, ешьте меня с маслом… Гогенбрюк! Гогенбрюк! – передразнил поручика Певцов. – Настоящий фанатик! И похоже, немного умом тронутый. В чем решил вас обвинить! А?

– А вдруг я его и укусил?

– Вы? – Певцов захохотал. – Теперь можно шутки шутить. Кто, кстати, эта особа в спальне?

– Она любила князя…

– Весомая женщина! И как он ладил с такой в постели?

– Прекратите, ротмистр! – вскинулся Иван Дмитриевич.

– Да будет вам! Давайте лучше условимся о доле каждого из нас в этом деле. Подозрения ваши, улики мои. Согласны?

– Скорее уж наоборот.

– Пускай так. – Певцов легкомысленно отнесся к этому уточнению, не вникая в суть. – Надо бы отметить удачу. У хозяина найдется, я полагаю, что-нибудь горячительное. Он и по этой части был не промах.

Певцов сходил в кухню, по дороге выглянув на улицу и отправив одного из жандармов с докладом к Шувалову, принес початую бутылку хереса и две рюмки.

– Прошу к столу, господин Путилин!

Утром Иван Дмитриевич сам без зазрения совести ел княжеского поросенка, но сейчас чувствовал себя не вправе пить хозяйский херес.

– Не стесняйтесь, – пригласил Певцов. – Покойник счастлив был бы угостить нас по такому случаю.

Увидев, что компаньон медлит, он выпил вино один, лихо чокнувшись с собственным отражением в зеркале и сказав при этом:

– По-гусарски!

Иван Дмитриевич вспомнил, что жандармские офицеры получают самое высокое в армии жалованье – не то по гусарскому, не то по кирасирскому окладу, и чертыхнулся про себя: было бы за что! Дармоеды.

– Пейте, – засмеялся Певцов, наливая себе вторую рюмку. – Или вы думаете, что ваш гвардеец не признается? Что так и будет говорить на следствии, будто вы его укусили? Не волнуйтесь, это я беру на себя. Таким людям главное, чтобы их подвиг оценили. Они же все в мученики норовят. Скажешь им: я лично ваш порыв уважаю, но закон… И готово дело. Падки, черти, на понимание. Только нужно дать ему перебеситься. Слышите?

Из чулана долетали глухие удары.

– Фанатики, они всегда признаются, – заключил Певцов с профессиональной уверенностью ловца душ. – Боев, например, уже признался.

Рука Ивана Дмитриевича вновь потянулась к бакенбарде.

– Как? Этот болгарин?

– Он самый.

– Не может быть!

– Признался как миленький, – подтвердил Певцов.

4

В это время Шувалов, извещенный Певцовым о поимке преступника, отослал дежурного офицера в австрийское посольство, к Хотеку, а сам готовился отбыть в Миллионную. Все обстоятельства дела удобнее было выяснить на месте.

Хотек собрался быстро, оба графа выехали одновременно.

На карете посла висел фонарь желтого цвета, у Шувалова фонарное стекло было с синеватым отливом. Кареты катили по городу, два огонька, золотой и синий, неуклонно приближались один к другому, чтобы в конце концов встретиться возле двухэтажного дома в Миллионной.

Посла сопровождал казачий конвой, без которого Хотек теперь никуда не выезжал. Один казак скакал впереди кареты, двое – сзади, есаул – сбоку, у дверцы.

К великому князю Петру Георгиевичу, принцу Ольденбургскому, Шувалов тоже направил нарочного и лишь с окончательным докладом государю решил повременить до утра.

На повороте его карета едва не сшибла с ног одинокого прохожего. Это был сыскной агент Сыч. Раньше он служил истопником в Воскресенской церкви на Волковом кладбище и знал духовное обхождение, поэтому Иван Дмитриевич именно его послал искать наполеондор по церквам, а Константинова – по трактирам.

Иван Дмитриевич предполагал, что вряд ли убийца осмелится пойти в большой собор вроде Исаакиевского или Князь-Владимирского. Сычу велено было туда не соваться, зато обязательно заходить в храмы поменьше и победнее. Он так и поступал, но, увы, всё без толку. К тому же дело подвигалось медленно, поскольку от церкви к церкви Сыч ходил пешком, а казенные деньги, выданные ему на извозчика, еще днем отдал жене, когда завернул домой пообедать.