Александр Шляпин

Небо любви моей

История о молодых людях, выпускниках 1941 года. Еще не успела высохнуть роса на выпускных туфлях, как в их жизнь врывается смерч кровавого лихолетья войны. Встав грудью на защиту отечества, вчерашние школьники занимают места за штурвалами танков и самолетов. И уже на ступенях поверженного Рейхстага, поднимут они фронтовые сто грамм и вспомнят, как совсем недавно горели они в небе над Москвой и Смоленском. Как голодные и промерзшие до костей в лагерях ГУЛАГА, вбивали ногами в болота Колымы и магаданского края деревянные сваи будущих аэродромов трассы Аляска-Сибирь. Как жарким летом сорок третьего умирали в штрафных батальонах на «Курской дуге» под гусеницами танков ради того, чтобы в один из майских дней вернуться домой и встретить там свою любовь. Ту любовь, с которой расстались, когда последний раз играл школьный вальс, и девчонки кружились, напоминая невест. Не всем суждено будет вернуться домой, но те, кто вернется, навсегда сохранят верность любви и школьной дружбе.

Выпускникам всех лет посвящается.

Господу — душу! Сердце — любимой! Честь — никому!

Леночка появилась в нашем дворе года два назад. Из худой, угловатой девчонки с пшеничными косами она как-то незаметно для дворовых ребят превратилась в статную девушку приятных идеальных форм. Мать Елены после смерти своего мужа командира РККА, погибшего где-то на Дальнем Востоке во время боев за Халхин-Гол, переехала из Читы жить в Смоленск, где и устроилась на работу в «Красный крест» хирургом. Так называли смоляне областную клиническую больницу с момента ее основания.

Жило семейство Луневых в нашем районе в двухэтажном деревянном бараке, в обычной для того времени коммунальной квартире на четыре семьи. Там всегда пахло керосином и углем, а огромные черные тараканы прятались в углах, ожидая, когда хозяева разойдутся по своим делам, чтобы провести ревизию мусорных ведер.

Ленка училась в музыкальной школе, и каждый день проходила мимо раскидистого куста сирени, растущего во дворе. Там в его тени, дворовые ребята, закинув школьные портфели и сумки по домам, собирались играть в карты.

— Ленка, это деваха! — со вздохом как-то сказал конопатый, рыжий мальчишка по кличке Хвощ, увидев, как девчонка направляется в музыкальную школу, держа под мышкой папку с нотами.

— Я бы…

— Что ты!? Ты еще зелень сопливая!? Не по твоему Хвощ карману такая телка! Ей шо… Ей прынца подавай, а мы кто для неё — так шпана голожопая? Давай сдавай, а то сидишь тут башкой крутишь, как филин на суку, — сказал Синица.

— Нет, эта Ленка, настоящая англицкая Леди! Такая вся из себя! Ну, просто — Фифа! — со вздохом сказал Хвощ, тасуя в своих руках колоду потертых карт. Синица, заведенный игрой, щелкнул ему подзатыльник для ускорения процесса, да так звонко, что кепка слетела с его головы. Ребята засмеялись и заорали вслед уходящей девчонке:

— Леди, Леди, Леди!!!

Вот именно с того дня пацаны подхватили это ласковое прозвище, которое прилипло к ней на долгие годы и даже через много-много лет Ленка, с удовольствием и душевным умилением воспринимала его и отвечала ребятам своей прекрасной улыбкой.

— Леди, Леди! — орали пацаны вслед уходящей красавице, но Ленка всегда шла дальше и на окрики никогда не оборачивалась, чем вызывала к себе еще большее уважение.

Почти каждый день она проходила мимо нашей компании, помахивая сумочкой, а завороженные её красотой ребята еще долго делились впечатлениями, представляя эту девчонку в своей разбитной компании.

Саша Фескин, хулиган и заводила, к тому времени был наполовину сирота. Его отец, один из криминальных авторитетов Смоленска, погиб в тридцать шестом, попав на бандитское перо где-то в воровских разборках. После его смерти Фикса воспитывался матерью, но она уже ничего не могла сделать с распоясавшимся юнцом, который фактически постоянно жил на улице и общался с дружками папаши по криминальному цеху. Все ребята знали, что он сознательно пошел по стопам своего бандитского папочки и, похоже, такая жизнь, наполненная воровскими приключениями, ему очень нравилась. В компании ребят фамилия Фескин была трансформирована, и все, от самых младших до самых старших звали его просто «Фикса».

Саша Фескин очень не любил, когда уличные пацаны называли его такой неброской кличкой.

И вот… В один из весенних дней, когда ему прилично надоели такие издевки, он собрал на свою «сходку» всю местную шпану, которую силой мускулов крепко держал в своих руках.

— Все мужики, раз и навсегда «Фикса» умер, да здравствует «Ферзь»! — сказал он с таким металлом в голосе, что в те минуты по спинам пацанов пробежали невиданного размера мурашки. Сашин рык, словно рык льва, поставил точку в своем лидерстве.

И вот с того времени он стал любыми путями и своей силой отстаивать этот титул, который сам себе тогда придумал. Пацанам в принципе было плевать на его выходку с кличкой, но рисковать из-за нее никто не хотел, зная о его тяжелых и тренированных на пачках газет кулаках. Поэтому многие из ребят безропотно согласились называть его «Ферзем», хотя «за глаза», он так и продолжал оставаться просто «Фиксой».

— Ну, Ферзь, так Ферзь — чего орать, будто тебе яйца прищемили! Пусть так и будет! — сказал Синица с легкой ухмылкой, щелкая по привычке семечки.

Синицу в этой компании пацаны воспринимали как правую руку Фиксы, хотя он был сам по себе и всегда проявлял свою независимость. В лидеры Синица не лез, но и, зная себе цену, никогда не собирал окурки возле трамвайной остановки.

Все ребята тогда знали, чтобы быть настоящим «Ферзем» и заводилой компании, нужно было иметь заслуженный авторитет и чувство справедливости, которые присутствовали у Сашки, но не в том достаточном объеме, чтобы владеть ситуацией. А у Фиксы, на тот день кроме «поджигала» на три спички, да колоды старых вытертых карт, не было за душой ровным счетом ничего. Этот его «авторитет» лидера и кличка были какой-то фальшивкой, и никто не воспринимал его на должном уровне, что всегда являлось поводом для мелких стычек.

Соперником Фиксы в этой компании и в делах амурных был «Червонец», так звали приятеля Синицы, Краснова Валерку. Валерка силой, как самозванец Ферзь особо не выделялся, но ввиду своей начитанности и уму, пользовался в нашем дворе заслуженным авторитетом. Его папочка, майор ВВС Красной армии, служил на 35 авиамоторном заводе военпредом и, вращаясь в компании городского начальства, был в те времена, довольно большой и уважаемой шишкой. Валерка, хоть и был из семьи военного летчика, папиным сыночком не был, а крутился на улице вместе со всеми. Прозвище свое «Червонец» получил не за красивые глазки, а за свою фамилию — Краснов. У него всегда водилась в кармане копейка, которую он никогда не жалел и жертвовал своим друзьям на их нужды. Связываться с сыном майора Краснова никто не хотел, поэтому ему многое сходило с рук: будь то разбитое футбольным мячом окно или бегущий кот с консервными банками, который будил по ночам весь рабочий поселок. Именно за эти качества его вес в нашей компании постепенно, но стал преобладать над авторитетом самозванца Ферзя.

Пацаны, видели его незаурядность, ум, доброту, потянулись к Червонцу, забывая о том, что королем района слыл новоявленный и наглый Сашка Ферзь.

Со временем все встало на свои места. Каждый из этой компании по мере взросления сам себе определял свое место в жизни. Кто шел учиться в ФЗУ и другие училища, а кто — воровал с Ферзем на колхозном рынке и в трамваях, совсем не представляя себе другой жизни.

Однажды…

Случилось это в то время, когда для Краснова вся дворовая суета надоела и в его судьбу незаметно, но уверенно вошла симпатия всего района — Леди. Ферзь, как претендент на руку и сердце девчонки, подобной наглой выходки от Червонца не ожидал. Он всегда считал, что она создана для него, и никто из ребят не имеет права посягать на якобы его «собственность». Но все случилось иначе. Ленка, вопреки вниманию и ухаживаниям Ферзя, просто выбрала Валерку, как человека, в котором она видела свою любовь и настоящее девичье счастье. Это и стало тем яблоком раздора, тем детонатором, который просто взорвал Ферзя и привел его на тропу войны со своим бывшим товарищем. Жажда реванша и мести за свой проигрыш в делах любовных, заставили его пойти на крайние меры. Все слилось воедино, и он твердо решил на глазах всей дворовой шпаны расправиться с Красновым и вернуть себе объект своего вожделения и любовных мечтаний, окончательно закрепив свое лидерство посредством кулаков.

Стрелка была забита им по всем канонам бандитских законов. Посмотреть на бой «быков» и расправу Ферзя над Червонцем, собралась вся поселковая шпана. По закону жанра, место для кровавой дуэли было намечено в руинах старой церкви, разбитой коммунистами еще в период борьбы с мракобесием и религией. Вот там, среди битого кирпича и ржавых крестов, упавших во время взрыва с куполов, должна была состояться настоящая жиганская разборка, которая и должна была поставить точку в споре между двумя влюбленными «маралами».

Ферзь к тому времени поднаторел и набрался опыта в подобных делах отстаивания своих личных интересов. Он был полностью уверен, что в несколько секунд сможет справиться с соперником, и тогда Леди, как переходящий приз, вновь вернется к нему на правах победителя.

Развалины храма в тот день гудели, словно трибуны легендарного Колизея. Все пацаны думали, что крепкий и наглый Ферзь сможет одержать верх, а Краснов будет повержен на этом ристалище, как тевтонский воин во время ледового побоища.

Рассевшись на камнях, как в партере театра, пацаны, как обычно, закурили собранные на улице окурки и замерли в ожидании настоящего зрелища, бурно обсуждая предстоящие эпохальные события нашего двора, которые должны были сменить существующую власть.

Ближе к началу великого поединка, в широких дверях храма в компании с Синицей и своими приближенными, появился сам Валерий Краснов. Синий бостоновый костюм из военного отцовского отреза, сидел на нем как на дорогом манекене в городском универмаге. Это придавало ему не только уверенность, но и тот шарм, от которого млели почти все девчонки нашего рабочего поселка. Его респектабельный вид настолько поразил пацанов, что они единодушно пришли к мнению, что Валерка пришел сдаться Ферзю без боя и зрелища, ожидаемого несколько дней, просто не будет.

В отличие от Краснова, Саша Ферзь появился на назначенный поединок со своей блатной шпаной. Войдя в храм через запасной вход, который еще в двадцатые годы был наполовину разрушен взрывом динамита. Фескин, ввиду своего социального происхождения не мог похвастаться богатством своего гардероба. Его старое ФЗУшное галифе, да залатанная льняная рубаха, подпоясанная солдатским ремнем, придавала ему вид эдакого взбунтовавшегося пролетария, угнетенного жирными «котами» капитализма. За поясом его брюк, как огнестрельное оружие многозначительно торчала рукоятка «поджигала», перемотанная черной изоляционной лентой. Он с небывалым гонором поднялся на груду битого кирпича и встал перед Валеркой, словно Дантес перед Пушкиным, зацепив свои пальцы за старый, потертый и видавший виды, древний солдатский ремень. Во рту его торчала папироса, которая как знак устрашения, перекатывалась языком из одного угла к другому, показывая, таким образом, свое пренебрежение и доминирование над соперником.

— Ну что, фраерок кучерявенький, будем рамсы качать, кому с Ленкой ходить!? — спросил Ферзь на блатном дворовом жаргоне, стараясь навести на Краснова страх.

Но Валерка без всякого страха взглянул на вождя «красножопых», как он его называл, и довольно спокойно ответил:

— Это Ферзь, не тебе решать, с кем будет встречаться Леди. Ее спросить надо или ты ее чувства в счет не ставишь? А уже потом, как она скажет, будешь мне свои зубы прокуренные показывать, — ответил Краснов довольно мирно, что повергло Фескина в еще большее бешенство.

— Да я тебя, сученыш, порву, как обезьяна газету! — завопил Ферзь, и, выхватив свой «поджиг», направил его в Краснова. — Нашпигую тебя сейчас сука гвоздями, что на жопу свою больше не сядешь!

Даже после такого выпада, Краснов остался спокоен как памятник Сталину, стоящий возле областного комитета партии. Предчувствуя, что без драки не обойтись, он скинул с себя пиджак и подал его Славке Синице, который бросил компанию Ферзя за его криминальные склонности. Он стоял позади Червонца, из-под козырька кепки глядя на своего бывшего друга, ухмыляясь и зная, что приготовил Червонец для этой встречи. В ту самую секунду все увидели, как за поясом брюк Краснова черным воронением блеснула рукоятка револьвера. Ферзь, завидев ствол, на минуту опешил и даже сделал шаг назад, но вовремя взял себя в руки. Наличие пистолета придавало Валерке какую-то уверенность, поэтому Фескин рисковать своим здоровьем не стал, а перешел на простые бульварные оскорбления, стараясь хоть словом, но все же зацепить Валерку на рукопашный поединок.

— Кто ты такой!?Ну кто ты такой!? Черт ты, из коробочки! Ты меня решил своей волыной напугать? — нагло орал Сашка. — Да я, таких как ты, пачками укладывал! — продолжал вопить Ферзь, держа Краснова в прицеле своего «поджига», который он сделал пару лет назад из стальной трубки от автомобильного насоса. В другой руке, наготове, у него был коробок спичек, чтобы вовремя чиркнуть им по затравке. Руки его от бешенства тряслись, и было видно, что, не смотря на свое настроение, он все же стрелять не будет, хоть и показывал свою решимость.

Краснов, с присущим ему спокойствием, расплылся в улыбке и вытащил из-за пояса револьвер, который он довольно лихо крутанул на пальце, чем вызвал мычание удивления собравшихся на зрелище ребят. Он знал, что Ферзь, хоть и считал себя лидером местной шпаны, но все же вряд ли отважится стрелять при сопливых свидетелях, которые с замиранием сердца и страхом смотрели на весь этот спектакль и ждали его развязки.

Валерка, улыбаясь, прицелился в Ферзя и три раза подряд выстрелил из револьвера в кирпичную стенку над его головой. Маленькие крошки колотого кирпича и красная пыль облачком осыпалась на рыжую голову Сашки, окрасив ее в еще более рыжий цвет. В ту секунду Фикса хоть и вздрогнул от выстрелов, но не потерял лица, остался холоден и бесстрашен. Он все также перекатывал папиросу из одного уголка рта к другому и смотрел на Валерку глазами полными какой-то жуткой ненависти, которая с каждой минутой закипала в его груди. Казалось еще минута, и они вцепятся друг другу в глотки и будут биться, катаясь по кирпичам, пока кто-нибудь не умрет или не признает свое поражение.

— Че слабо, слабо сука в меня шмальнуть? — спросил он, выплюнув окурок себе под ноги. Судя по его наглому и ехидному лицу, он с поля брани бежать не собирался, а наоборот, скривив свой рот в нахальной улыбке, обнажил на клыке «рандолевую» фиксу, которую ему вставил знаменитый бандит Ванька Залепа.

— Дурак ты, Фикса! Да нужен ты мне, как зайцу подтяжки, — сказал Краснов и сунул наган за пояс своих брюк. — Ты так и не понял, что детство давно уже кончилось, а ты все еще в казаки-разбойники играешь! Твое дешевое царство мне не нужно, а за Ленку я застрелю любого и тебя в том числе. Забудь ее и иди своей дорогой, нам все равно не по пути, — сказал он, надевая свой пиджак.

Фескин как-то равнодушно поглядел на свой видавший виды «поджиг» и, ухмыльнувшись блатной компании, зашвырнул его далеко в церковные руины. Возможно, до него дошло, что самопал нагану не ровня, а значит, ему больше не нужен. «Поджиг» еще не успел упасть на землю, как пацаны, мгновенно слетев со своих насиженных мест, бросились искать его, рыская на ощупь в глубине подвала, эту бесценную для них железку.

Наверное, в ту самую минуту такого противостояния до него все же дошли слова, сказанные Красновым, и он понял, что детских игр больше не будет. Не будет ни «казаков-разбойников», ни «горелок», ни самокатов на подшипниках по Благовещенской улице до самого Днепра. Будет теперь все иначе. Будет — взрослая жизнь, которая уже через год изменит судьбу каждого из них. Теперь судьбы Краснова и Ферзя окончательно и надолго разошлись, словно это были в море корабли и они еще не знали, что убежит много воды, прежде чем они вновь увидят друг друга.

Все заметили, что Краснов со своим наганом и независимостью стал для него не просто соперником в делах амурных, а самым настоящим заклятым врагом. От закипевшей в Сашкиной груди ненависти, злобы и простого мальчишеского отчаяния, он никогда не смог бы простить Краснову его смелости и прямолинейности. Ведь сегодня Валерка, на глазах всех пацанов, которые считали Ферзя авторитетом, одержал победу и старался принизить его значимость среди поселковых ребят. Ферзь никогда не прощал такого отношения к себе. Прищурив глаза подобно хищнику, он сказал:

— Давай фраерок, на кулаках биться, или ты без «волыны» не в состоянии за себя постоять!?

Ферзь знал, точно знал, что запросто уложит Валерку с первого удара. Ведь он всегда рассчитывал на свою силу и ту природную наглость, что досталась ему от его бандитского папаши, промышлявшего по Смоленску разбоями.

— Я на тебя, Саша, плевать хотел с высоты этой колокольни! Нет у меня желания биться с тобой на кулаках! Твое мифическое царство над этими пацанами, мне совсем не нужно! — равнодушно сказал Валерка. — Ты Сашка, просто дурак! Ты хочешь, остановить прошедшее время и совсем еще не понимаешь, что ты уже не сопливый пацан, а взрослый мужик. У нас с тобой Ферзь, очень разные представления об этой жизни, да и пути в ней абсолютно разные, — сказал спокойным голосом Валерка, не сдавая своих позиций.

Пацаны, собравшиеся поглазеть на разборки, в тот миг так ничего и не поняли из происходящего. Червонец со стволом мог вполне поставить Ферзя на место, но делать этого почему-то не стал!? И тогда всем стало ясно, что ему это не надо. Не надо…

Пока соперники разбирались между собой в споре, на выстрелы, прозвучавшие в руинах, поспешил местный участковый милиционер, который и поставил окончательную точку в их споре.

Местный легавый дядя Жора, был из рабоче-крестьянских органов милиции и прекрасно знал, что кто-то из пацанов просто балуется найденным где-то огнестрелом. Но, все же, исполняя долг, он на всякий случай вытащил револьвер, чтобы своим вооруженным видом навести на дворовую шпану настоящий страх. Держа в руке потертый временем милицейский наган, он стал аккуратно переступать через кирпичи, стараясь быть незамеченным. Но пронзительный свист прозвучал над головой милиционера и многогранным эхом отразился от стен разрушенной церкви, предупредив всех о приближающейся опасности.

— Атас, пацаны, легавые! — прокричал Синица, и вся компания разом вспорхнула, словно воробьи с проводов, и бросилась бежать из развалин тайными «партизанским тропами», которые они изучили до самого последнего кирпича и закоулка.

Лишь Валерка-Червонец да Сашка-Ферзь, так и остались на месте, молча глядя друг другу в глаза.

— Что засранцы, попались!? Я вам, бля,… сейчас покажу, как из наганов в божьем храме палить! — сказал он, подойдя вплотную к противоборствующим сторонам. — Ну-ка черти, давайте выворачивайте свои карманы! — сказал дядя Жора в надежде увидеть у ребят боевое оружие, выстрелы которого еще несколько минут назад доносились из руин.

По приказу участкового, подростки, насупившись, не спеша, вывернули свои карманы, но к удивлению дяди Жоры в них ничего, кроме папирос и спичек не было. Валерка, зная примитивные заморочки местного легавого, загодя и незаметно скинул ствол в черное узкое окно, ведущее в подвал храма.

Не веря своим глазам, милиционер еще раз лично обыскал каждого из них и, убедившись, что признаков оружия не найдено, тут же спрятал в кобуру свой потрепанный револьвер. Сняв свою синюю фуражку, он вытер платком со лба пот, и каким-то удрученным скрипучим голосом сказал:

— Так, засранцы, считайте, что вам на сегодняшний день крупно повезло! В следующий раз Фикса, я тебя выверну наизнанку! Даже если я найду хотя бы один патрон, то я вас обоих посажу за бандитизм, по указу от апреля этого года нашего вождя товарища Сталина! Тебя Краснов, это тоже касается! Я не посмотрю, что твой папочка военпред на тридцать пятом авиационном заводе. Пусть все его считают шишкой, но мне на это плевать. Лет по десять, я вам на Соловках гарантирую. Вот тогда и посмотрим, какие вы запоете песенки на лесоповале в Туруханском крае товарищи хулиганы.

В эту минуту противостояния, глядя друг другу в глаза, пацаны вдруг поняли, что действительно, детство безвозвратно ушло. Участковый дядя Жора как раз стал той силой, которая мгновенно нейтрализовала их бушующую ярость и вернула разум в головы.

Встреча с Вольфом

Довоенный весенний Смоленск утопал в свежей зелени городских деревьев. Золоченые купола Успенского собора, да и многих других церквей высились над деревьями и старинной крепостной стеной знаменитого смоленского Кремля, построенного еще в бытность Ивана Грозного. Благоухание цветущей черемухи наполняло весь воздух в городе неповторимым ароматом, который будоражил все внутренние струны и настраивал девичьи сердца к первой и самой чистой любви.

Уже с утра, пацаны, собравшись на поляне, на Зеленом ручье возле крепостной стены, гоняли в футбол, поднимая своими ногами клубы пыли. Тяжелый мяч, пошитый из плотного брезента и туго набитый тряпками, летал из одной стороны в другую, гулко хлопая под ударами ног юных футболистов.

Каждое утро к двухэтажному кирпичному дому Валерки Краснова, подъезжала казенная «Эмка» и нудно сигналила, сообщая его отцу о своем прибытии. Отец Краснова, высокий стройный майор в летной форме, служил на авиационном заводе представителем военного управления ВВС РККА. Каждое утро он, спускаясь к машине, останавливался и махал своей рукой Валеркиной матери, которая из окна кухни смотрела на своего мужа-красавца и летчика своим влюбленным взглядом. Валерка тоже высовывался в окно, и глядел на отца с упоением, упершись локтями в подоконник. В эти минуты он, словно в трансе погружался в свои юношеские мечты, представляя себя таким же бравым, как и его батька, летчиком. Он мечтал, как каждое утро, уходя на службу, он будет также махать рукой Луневой Леночке, которая совсем нежданно нашла дорожку к его мальчишескому сердцу и поселилась теперь в нем на всю жизнь.

После того как машина уезжала на завод, Валерка вновь возвращался к своим историческим баталиям и кропотливо и дотошно погружался в мир аэродинамики и изучению стратегии и тактики победоносного войска Александра Македонского. В осуществлении своей мечты он полностью отдавался изучению истории великих сражений, анализируя ошибки и просчеты стратегов былых времен.

Страсть стать военным летчиком настолько овладело его сознанием, что все свое свободное время он посвящал подготовке к поступлению в авиационное училище. Раз в неделю, по воскресениям, он ездил на аэродром в аэроклуб, где вот уже целый год осваивал нелегкую науку летать. Допотопный фанерный планер стал для него тогда первым самолетом, которым по прошествии целого года теории, он управлял в воздухе своими руками, отцепившись от буксировщика.

Однажды, оторвавшись от земли, и ощутив это волшебное и прекрасное чувство, он настолько влюбился в это чистое синее небо, что порой ему казалось, что эта его новая любовь к воздухоплаванию и те неописуемые ощущения свободы полета, пересиливают даже его любовь к Ленке.

Леди в такие минуты, как бы отходила на задний план, и вся эта невиданная страсть была направлена только на овладение планером, который плавно скользил в небе, рассекая плотный воздух своими широкими крыльями. Глядя с высоты птичьего полета на Смоленск, на Днепр, на поля и леса, он фактически на какой-то миг забывал о дорогой его сердцу девчонке. Но каждый раз, пролетая над городом, он инстинктивно среди тысяч домов, старался найти дом самой красивой и дорогой его сердцу, его Леди, чтобы с гордостью и любовью помахать ей крыльями.

— Эй, Червонец, ты дома!? — прокричал с улицы Синица, держа в руке рваный мяч.

Валерка, отодвинув тюль, выглянул на улицу, и, увидя толпу пацанов, крикнул со второго этажа:

— Что надо!?

— Слушай Краснов, мы опять «пузырь» порвали! Помоги!

— А я, что вам, скорая помощь!? — отвечал Валерка. — Вы за неделю четвертый раз свой мяч рвете. А я вам должен его ремонтировать?

— Да ведь только ты, можешь уболтать дядю Моню. Он же тебе верит! — кричал Синица. — У нас денег нет! Но мы обязательно заплатим!

Валерка, бросив дела и закрыв учебник немецкого языка, спустился вниз во двор.

— Ура! — орали пацаны, прыгая от радости при виде Краснова, в карманах которого почти всегда звенела монета.

— Ладно, пошли, — сказал Валерка, и, подхватив рваный мяч с торчащими из него тряпками направился на Ленинскую улицу, где в полуподвальном помещении находилась сапожная мастерская старого еврея Мони Блюма.

Дяде Моне было уже много лет. Седая козлиная бородка была единственным украшением на его лице. По привычке, он постоянно ходил по своей мастерской, держа в зубах три кленовых гвоздя, которыми он подбивал кожаные подошвы дорогих нэпмановских ботинок. Эти деревянные гвоздики разбухали, и как бы срастались с кожей, намертво держа спиртовую подошву. Всем нравилась аккуратная работа Мони, от того у него всегда было достаточно клиентов из респектабельных нэпманов и чиновников высокого ранга Смоленского обкома, облисполкома и даже НКВД.

— О, Валеричка пожаловал, собственной пэрсоной! — говорил дядя Моня, поднимаясь со своего обитого кожаными лентами стула. В его мастерской вкусно пахло резиновым клеем и свежей кожей, а его рабочий халат тоже был весь в клею со случайно прилипшими кусочками резины и кожи.

— Ви, уважаемый, снова порвали свой «пузырик»? Видно, Валеричка, невиданные баталии бушуют на вашем дворовом стадионе, раз вы так часто рвете мои американские капроновые нитки!?

— Дядя Моня, заштопайте, пожалуйста! А то эти футболисты от меня не отстанут. Только деньги я занесу вам, как только батька зарплату получит. Сегодня, к сожалению, я пуст, как турецкий барабан.

Моня знал Краснова и всю его семью, поэтому верил ему, как своему сыну Давиду. Валерка никогда не подводил сапожника и вовремя возвращал то, что обычно был должен за ремонт мяча или своих потертых ботинок.

Моня брал мяч, аккуратно запихивал в него тряпки, и с виртуозной ловкостью при помощи дратвы и шила зашивал мяч, придавая ему первозданную прочность. В эти минуты подобного таинства пацаны, завороженные работой мастера, замирали и, словно под гипнозом наблюдали за каждым движением старого и мудрого сапожника-еврея.

— Держите, Валеричка, свой «пузырь»! Я думаю, он вам еще немного послужит! Вот если бы вы купили себе кожаный мяч с надувной камерой, то тогда бы вам не пришлось тратить деньги на ремонт этого барахла. Сегодня я, Валеричка, сделал вам его бесплатно. Старый еврей Моня Блюм хочет на долгие годы оставить свой вклад в развитие Советского спорта в городе Смоленске. Может, вы станете знаменитыми футболистами, которыми будет гордиться вся страна?

— Спасибо дядя Моня, — хором закричали пацаны и с криком ура вновь убежали на поляну гонять уже отремонтированный мяч.

На какое-то мгновение Валерка с евреем остались наедине, и тогда Моня, видя в нем родственную душу, начал свой долгую беседу.

— Валеричка, вы не спешите? — спросил он, чтобы поделиться тем, что наболело на его сердце.

— Да нет, вот только уроки… Остался последний год, так я не хотел бы терять свою форму. Я ведь хочу поступить в военное училище, чтобы стать военным летчиком, как мой отец.

— А вы, Валеричка, не боитесь, что скоро начнется война!? — спросил еврей, глядя поверх своих очков. — Вам придется воевать с самым грозным врагом.

— Нет, не боюсь! Товарищ Сталин нам говорит, что мы будем воевать малой кровью на стороне противника. Я в аэроклуб, в ОСАВИАХИМ хожу, и уже на планере научился летать, и даже значок получил «Ворошиловский стрелок». Вот так, вот! — похвастался Краснов.

— Вы хоть сами-то верите в эти сказки? Я знаю, несомненно товарищ Сталин прав, но немцы… Эти сволочи накопили горы всякого оружия. Они захватили Польшу и всех евреев согнали в гетто. Они разорили все еврейские магазины в Германии и теперь преследуют нас на каждом шагу по всему миру. А теперь они пойдут войной на Советский Союз, и точно так же будут наводить тут свои порядки.

— Я так не думаю. У нас же с немцами договор о ненападении. Сам товарищ Молотов подписал его еще в прошлом году с их министром Рибентропом, — сказал Валерка более чем уверенно, удивляя Моню своей начитанностью.

— Я знаю, Валеричка, но поверьте мне, старому еврею Моне Блюму, война обязательно будет! Вот только когда? В этом году, через год или десять, но она будет… И помяните мое слово, Валерик, Гитлер утопит всех в крови! Ви еще вспомните наш с вами разговор.

В тот момент Краснов был уверен, что это просто опасения старого еврея, изжившего свой ум в борьбе за выживание в условиях развитого социализма. В его голове никак не укладывалось то, что сказал Моня.

Разве мог Гитлер напасть на Советский Союз, когда связи между государствами набирали обороты дружбы и взаимного сотрудничества, думал Валерка, зная об отношениях СССР и Германии. Отец постоянно рассказывал, что неоднократно на завод приезжали немецкие специалисты и офицеры Люфтваффе. Они с любопытством знакомились с технологией и новейшими образцами военных самолетов создаваемых на отцовском заводе. Участвовали в учениях и даже играли в футбол в дружеских встречах. Нет, войны не должно было быть! К такому мнению пришел Краснов-младший и возвратился в свой мир учебников и всевозможных военных наставлений.

В один из таких дней конца мая, отец как-то неожиданно позвал Валерку с собой на работу. Только в машине он узнал, что по очередной договоренности на завод прибывала партия новых экскурсантов из Германии. Эта весть обрадовала его до корней волос, ведь Валерка изучал немецкий язык. Отец, зная увлечение сына, равнодушным оставаться не мог. Он хотел, чтобы сын на практике проверил свои знания и вживую пообщался на немецком с легендарными офицерами Люфтваффе, о которых тогда писали все советские газеты.

Не знал ни Леонид Петрович, ни Валерка, что ровно через год и один месяц эти стройные, холеные германские летчики будут бросать бомбы на его Смоленск, на этот завод. Будут убивать мирных жителей: детей, стариков, а после очередного рейда, за чашечкой кофе станут дымить сигарами и хвастаться о своих новых победах в кругу таких же, как они фашистских выродков.

Валерка с отцом вместе приехал на завод еще с самого утра. Он бесцельно шлялся по цехам в ожидании немцев, и ему тогда казалось, что время тянется, словно оно сделано из авиационной резины.

Ближе к полудню ворота завода со скрипом открылись, и на его территорию, пуская клубы дыма, въехал автобус с немецкими офицерами, которые прилетели на заводской аэродром на своем самолете. Валерка подошел к отцу и вместе с ним, и директором завода, да председателем местной партийной ячейки, они встретили дорогих гостей, которые словно хозяева Европы, вальяжно, один за другим выходили из автобуса.

Летчики выходили из автобуса, и тогда Краснов заметил, что они как-то странно смотрят в безоблачное голубое небо, как бы изучая ориентиры, для будущего бомбометания. Создавалось такое ощущение, что они восхищаются чистотой небесной выси, которая в эти майские дни была необычайно чиста и прозрачна. Уже позже Валерка поймет, что привычка смотреть на небо закладывается в подсознании летчика уже с первого взлета и никогда не отпустит, пока есть силы держать в руках штурвал самолета.

— Господа офицеры, вы находитесь на территории тридцать пятого смоленского авиационного завода. Здесь мы производим моторы для наших истребителей И-16 и ЛАГГ-3, а также для нового штурмовика ИЛ-2, — сказал директор, приглашая гостей пройти по цехам.

Многие немецкие летчики уже были знакомы по Испании с этим типом самолетов, но после того как в их парке появился «Мессершмитт БФ-109», советские самолеты уже вызывали у них легкую ироническую улыбку. Воюя в составе легиона «Кондор», немцы уже давно опробовали наши «Ишаки» на убойность, и хорошо знали, как те красиво горят, как в воздухе, так и на земле. Единственное, что их удивило из рассказа директора, это информация о нашем новом ИЛ -2, про который они ничего не знали, но с которым им уже через год придется столкнуться в небе над Россией.

Из всех немецких летчиков выделялся один — молодой, белобрысый фельдфебель. Его фуражка, изогнутая в форме седла для лошади, с первой секунды сразу бросалась в глаза. Ямочка на подбородке придавала лицу мужскую привлекательность, не смотря на то, что он был еще совсем молод.

— Франц-Йозеф Вольф, — представился он по-русски без всякого акцента, и, козырнув своей рукой в черной кожаной перчатке, молодцевато, словно юнкер, щелкнул каблуками своих зеркальных хромовых сапог.

— Майор Краснов Леонид Петрович, — сказал отец. — А это мой сын Валерий.

Валерий подал свою руку, и фельдфебель, сняв перчатку, крепко пожал её. Он похлопал Валерку по груди, и сказал:

— Хороший мальчик! Гуд юнге!

Валерий удивленный его познаниями русского языка, в долгу оставаться не хотел и на приличном немецком, ответил:

— Я очень рад нашему знакомству, господин летчик.

— Оу, ты мой юный друг хорошо говоришь по-немецки, — сказал удивленный Йозеф Вольф.

— У меня есть хороший учитель, — ответил Валерий. — Я хочу, как и мой отец, поступить в военное авиационное училище, буду военным летчиком, как вы Франц.

— Это очень похвально! Мужчина должен быть настоящим воином! — сказал фельдфебель, и вновь одобрительно похлопал Валерия по плечу. Вольф достал из кармана две сигары в странных алюминиевых футлярах, которые в Советской России были тогда еще в диковинку и подал одну отцу Валерия, а другую хотел было закурить сам, но крепкая рука отца, остановила его.

— Господин фельдфебель, на территории завода курить запрещено. — Только в специально отведенных для этого местах.

— О, я, я! Я понимаю — хорошо! У меня русская мать, — сказал он, но толстую сигару изо рта вытаскивать не стал. Так и ходил молодой летчик по цехам завода, с торчащей во рту незажженной сигарой. Валерка, что собачонка неотступно бегал за немцами сзади. Он ловил каждое слово, каждую интонацию и, переварив её в своей голове, складывал на невиданные полочки своей памяти.

По немцам было видно, что они чувствуют себя довольно уверенно и даже где-то нагло. Летная форма, галифе, зеркальные хромовые сапоги завораживали своей безупречностью и каким-то военным шармом.

Выступая в заводском клубе перед рабочими и летным составом испытательной эскадрильи, Франц-Йозеф Вольф, расстегнув свой китель, украшенный «Железным крестом», рассказывал, как еще совсем недавно он в бою с Бельгийскими летчиками, одержал две победы, за которые и получил свой первый крест, которым он так гордится.

Тогда еще никто не мог предположить, что уже через год отношение к немцам изменится до-наоборот. Все эти нацистские побрякушки, вся эта форма будет олицетворением настоящего зла и всеобщей народной ненависти. Даже молодой фельдфебель Франц-Йозеф Вольф, ставший для Краснова Валерки объектом восхищения и подражания, в одно мгновение превратится из героя в настоящего преступника и заклятого врага. Но это еще будет, а пока немцы и русские играли в футбол, и ничего не предвещало осложнение обстановки между двумя великими народами, которые уже через двенадцать месяцев будут смотреть друг на друга через прицелы пушек и пулеметов.

Футбольный матч, в плане встречи немецкой военной делегации, был самым зрелищным и самым интересным моментом. Немцы, облачившись в бутсы, черные трусы и красные майки с нацистским орлом на груди, выглядели вполне впечатляюще на фоне черных трусов, голубых футболок с золотым пропеллером на груди и надписью «САЗ» с красной звездой над буквой «А». Правда по уровню игры и индивидуальному мастерству, смоленские заводчане ничуть не уступали немцам, а в некоторых моментах даже имели преимущество. Два тайма на поле шла азартная и в тоже время интересная техническая игра и в этой игре, команда смоленского завода все же со счетом 2–1 одержала достойную победу над будущими немецкими асами, забив на последней минуте победный гол с пенальти.

После окончания матча, каждый немец получил заводской вымпел, а те в свою очередь подарили заводчанам красные флажки с черным и ненавистным пауком Гитлеровской свастики.

— На, держи! Это подарок от дядюшки Геринга, — сказал Франц и, улыбаясь, ловко бросил мяч Валерке.

— Огромное спасибо! — ответил Краснов по-немецки, поймав мяч на лету. В эту секунду сердце паренька забилось с невиданной силой. Оно словно насос гнало по венам кровь, которая отдавала в висках монотонными ударами. Мяч был кожаный. Его лакированные бока даже после такой игры не утратили своего первозданного зеркального блеска и сияли лаковым глянцем. Этот подарок был как никогда кстати, и открывал перед ним и всеми его дворовыми друзьями перспективы большого и настоящего футбола.

По окончании дружеской встречи заводской фотограф, собрав немецкую военную делегацию, запечатлел на долгую память немцев и команду смоленского авиационного завода.

Разве мог тогда Валерка подумать, фотографируясь с немецкими асами, что совсем скоро каждый из них превратится в его личного врага и он, простой русский паренек из Смоленска будет наводить в небе над своей родиной на этих господ настоящий ужас. Разве мог он тогда представить, что судьба вновь сведет его с фельдфебелем, и он лицом к лицу встретится с ним не на футбольном поле, а на полях сражений и развеет миф о непобедимости немецких асов.

Уже на следующий день Краснов с самого утра был на поляне. Ему не терпелось увидеть, как дворовые пацаны воспримут появление в команде настоящего немецкого мяча. Спрятав «пузырь» в тряпочную сумку, Валерка сидел на длинном осиновом бревне, лежащим рядом с поляной еще с каких-то далеких времен. Весь его ствол уже давно был изъеден короедом, а голое и почерневшее от времени бревно было отшлифовано до зеркального блеска задницами детворы, которая целыми днями восседала на нем, словно на трибуне футбольного стадиона.

— О, глянь пацаны, Червонец на «трибуне» развалился. Наверно, загорает? — сказал Синица, глядя на Краснова. Валерка лежал неподвижно, скрестив ноги. Его кепка была натянута козырьком на глаза, и он делал вид, что дремлет.

— Эй, Червонец, проснись, нас обокрали! — крикнул Синица, и вся компания заржала от его остроумной фразы.

— Что ржете!? Дайте спокойно полежать, — ответил Валерка, сдерживая себя от желания показать новый мяч.

— Ты будешь с нами «пузырь» гонять!? — спросил Синица, присаживаясь рядом на бревно.

— Это тот «пузырь», что старыми фуфайками набит? — спросил Краснов, не поднимаясь с полированного ствола дерева.

— А у тебя, что лучше имеется? — спросил Синица, закуривая.

— А то! — ответил Валерка, натянув кепку почти на кончик носа.

— Тогда че лежишь, кого ждешь? — спросил Синица, глубоко затягиваясь.

— Дай лучше дернуть, — попросил Валерка и протянул руку. Синица три раза подряд глубоко затянулся, и, оборвав кончик гильзы папиросы зубами, вставил её между пальцев Червонца. Валерка нащупал папиросу, всунул себе в рот и глубоко втянул в себя горький и вонючий дым.

— Красноармейские? — спросил он, продолжая лежать на бревне.

— Нет — «Наша марка», — ответил Синица, давясь от смеха.

— Да у тебя на «Нашу марку» денег не хватит, — сказал Краснов. — Да и табачок там поароматней и помягче будет. А этот, до самой жопы продирает… Настоящий конский жопораздиратель!

— Хорош гоношиться! Тоже мне знаток! Вставай, погоняем мячик! — ответил Синица и толкнул в бок Валерку.

Валерка, не поднимаясь с бревна разжевал кончик гильзы папиросы и, приклеив её на ноготь указательного пальца, вслепую щелчком отправил окурок в полет:

— На кого Бог пошлет, — сказал он и резко поднялся, придерживая рукой кепку.

Окурок, наполненный слюной, после сильного щелчка взлетел в воздух и, описав дугу с каким-то странным чваканьем, шлепнулся на поношенный ботинок Ферзя.

— Ты, че, сученок, рамсы попутал? Я тебе сейчас как по дюнделю заеду! — заорал стародавний враг Фескин и уже приготовился к драке, закатав рукава своей полотняной рубахи.

— Да хорош Ферзь, наезжать на него, Червонец же не видел тебя, — сказал Синица, заступаясь за друга.

— Ты, конопатый, форточку свою прикрой. Не с тобой базарят, фраер дешевый. Видел, не видел — мне по-хрен! Его бычок, вон как прилип к моему ботинку и ему отвечать за это…

Ферзь подошел поближе и поставил перед Валеркой свой ботинок, на котором и впрямь торчал приклеившийся окурок.

— Вытирай козел! — сказал Ферзь, и грозно сжал кулаки.

В эту минуту Валерка понял, что Ферзь просто хочет унизить его в глазах пацанов.

Ботинки Фескина чистотой особой не блистали, и даже этот окурок не мог испортить их потрепанного вида. Парни, с интересом глядя за происходящим, собрались полукольцом за спиной Фескина, и над поляной воцарилась тишина.

— Я сказал, вытирай! — вновь повторил Фескин, уже конкретно заводясь на драку.

Валерка ехидно взглянул на Ферзя снизу вверх, и разжался, словно пружина так быстро, что Фескин даже не сообразил, как кулак Червонца, что было сил, впился в его пах.

Нестерпимая тупая боль пронзила все тело Ферзя. Он, задыхаясь, выпучил свои глаза и схватившись за низ живота, упал в пыль около бревна. Скрючившись и мыча от боли, Ферзь стал кататься по земле, изрыгая из себя проклятия и угрозы в адрес Валерки.

В то самое мгновение все поняли, что Червонец уложил Ферзя одним ударом. Краснов не дал себя унизить в глазах дворовых пацанов и этим мгновенно снискал себе еще больше авторитета и уважения.

Пока Фикса отходил от побоев, Валерка, как ни в чем ни бывало, достал из сумки мяч, подаренный ему немецкими летчиками, и с видом победителя красиво пнул его, окончательно утверждая превосходство ума против грубой силы.

— Каторжане, держи «пузырь»! — заорал он, и мяч красиво взлетел над поляной. А завороженные полетом пацаны, замерли в полном непонимании. Мяч красивый, кожаный, словно птица, на мгновение завис в воздухе и, упав на землю, вновь подскочил. Он был настоящий, и это было уже чудо…

— Ура, ура, ура! — заголосили пацаны, и бросились ловить подпрыгивающий по полю фашистский «пузырь», в который с первого раза влюбились все ребята нашего двора.

В эти минуты им было все равно, что испытывал Ферзь, валяясь в пыли около спортивной «трибуны». Власть рыжего Ферзя над ребятами в одно мгновение рухнула, словно карточный домик.

Теперь властью над компанией был футбольный кожаный мяч, от которого невозможно было даже оторвать свои взгляды. Это был подарок судьбы, и он в одно мгновение объединил тогда всех ребят в дворовой команде. По случаю торжественного вброса нового «пузыря», как называли мальчишки мяч, сразу же состоялась дружеская игра. В ее азарте и бушующих страстях, никто и не заметил, как ушел Саша Фескин. Никто тогда даже и не вспомнил о нем. Футбол закружил ребят в своем вихре, словно торнадо и никому не было дел до побитого «дворового короля», который еще недавно имел среди всей шпаны власть, основанную на силе.

Вот так, одним ударом Краснов Валерка, стал настоящим героем дня и окончательно избавил ребят от деспота Фескина, объединив вокруг игры целые улицы, некогда сходившиеся друг с другом только в кулачных сражениях…

Арест

Новость об аресте Ферзя застала Валерку на летном поле. Как только, спустившись по крылу У-2, он спрыгнул на землю, в этот самый миг увидел, как через все поле стремглав бежит Синица. Его видавшая виды, залатанная шотландка, словно флаг развевалась по ветру, обнажая напряженные мышцы упругого пресса.

Не добежав до Валерки нескольких метров он, задыхаясь, завопил еще издалека:

— Червонец, Фиксу нашего, легавые повязали вместе с бандой Вани Залепы! Говорят, что они кассира с авиационного завода завалили, когда тот из банка получку нес…

Отстегнув замки парашюта, Валерка, было, собрался бежать, но командирский и властный голос инструктора-лейтенанта, остановил его.

— Курсант Краснов — стоять! Ты, куда змееныш, намылился, мать твою, ежики-лысые…!? Что за посторонние на летном поле во время учебных полетов? — обратился он к Синице.

Синица, стоя в позе «вратаря», уперся руками в колени. Он настолько глубоко дышал, что слюна белой пеной произвольно стекала по его подбородку, и у него не было сил даже вытереть её.

— Он сейчас оклемается и уйдет товарищ лейтенант, — сказал Валерка, вступившись за Синицу.

— Пока он оклемается, ему винтом башку в щепки разнесет, — ответил инструктор, закуривая. — Пять минут и чтобы духу его не было! Пусть ждет тебя на краю поля. Мы еще не закончили. Разбор полетов по плану…

Синица постепенно приходил в себя. Он рукавом рубахи вытер слюну и сказал:

— Валерик, Фиксу легавые замели! Я почти всю дорогу бежал, чтобы сказать тебе. У нас полный двор НКВДешников и народной уголовной милиции. Черные «воронки». Участковый со своим наганом к вам домой заходил вместе с чекистами. Что-то ищут — караул!!! Сплошной кипишь!!!

В эту секунду в душе Краснова, что-то странно екнуло. Чувство какой-то опасности, нахлынуло на него, и он всем сердцем ощутил, что дома произошло, что-то неладное.

Ноги как-то сами по себе подогнулись и он, расслабившись, плюхнулся на парашют, валявшийся тут же на земле.

— Что, что было дальше!? Давай рассказывай! — спросил Валерка, предчувствуя сердцем беду.

— Тетка Фруза говорила, что легавые и тебя якобы ищут… Будто они и тебя в чем-то подозревают. — Сказал Синица, придя в себя от марафонского бега.

— А я-то тут причем? — недоуменно спросил Краснов, делая удивленные глаза.

— А притом, что ты мог знать, когда получку повезут на завод. Участковый дядя Жора не знает, что вы с Феской враги. Он то и настропалил НКВДешников, что вы, якобы закадычные друзья.

— Вот же сука! Это он мне простить не может нашу дуэль с Ферзем.

— Да нет же! Участковый давно на вашу квартиру глаз положил, — ответил Синица. — Он давно говорил, что твой отец эту квартиру получил незаконно. А еще…

Синица подошел к Краснову и на ухо прошептал:

— Участковый говорил, что твой батька немцам продался, и что ты, тоже за мячик футбольный продался Гитлеру и шпионишь в пользу фашистов. Короче, ходит и распространяет слухи, что якобы ваша семейка, это настоящий шпионский рассадник. Ты меня, Валерка извини, но в такое время говорить о шпионах, это моментом угодить на «Американку». Вон батьку Левы, тоже чекисты замели в свой НКВД. Говорят, что тот враг нашего народа. А какой он враг? Он всю жизнь на железной дороге отработал сцепщиком.

— Я теперь понимаю. Участковый инспектор специально хочет моего отца в Магадан отправить без права переписки, чтобы завладеть нашей квартирой. Все же этот Жора, настоящая блин сука! А я думал он наш, настоящий советский милиционер! А он контра недобитая!

— Во-во, дошло наконец-то до тебя, как до жирафа, — сказал Синица, постукивая Краснова пальцем по лбу.

— Хватит, свидание окончено! — послышался голос инструктора. — Курсант Краснов, ко мне, мать твою, ежики-лысые…

— Есть! — сказал Валерка, и вскочил с парашюта. Он лениво, без особого желания взял его и натянул лямки поверх своего синего комбинезона. Застегнув ремни, отряхнул прилипшие к брюкам сухие травинки, и, подняв с травы кожаный шлем с очками, со злостью водрузил себе на голову.

— Ладно, я тебя там подожду, — сказал Синица и уныло побрел на край поля к ангару.

— Повторим! — приказал лейтенант-инструктор. — Взлет-посадка!

— Я готов, товарищ лейтенант, — ответил Краснов, слегка унылым голосом.

— Ты, мне тут курсант, не хандри! За полем или дома за тарелкой с борщом будешь хандрить… Сейчас, курсант, ты — учебная боевая единица… Если хочешь поступить в авиационное училище, то постарайся окончить эти курсы с отличием. Как говорит товарищ Сталин: «Комсомольцы все на самолет»! Вот и вперед, к самолету! Комсомолец, мать твою, ежики-лысые…

Валерка влез по фанерному крылу «этажерки» в кабину и устроился там, сев как положено на парашют. Инструктор уселся во вторую кабину и хлопнул Краснова по плечу.

— От винта! — прокричал Краснов и двигатель самолета стрекоча, стал раскручивать тяжелый деревянный винт. Мотор стал набирать обороты и когда его звук превратился в монотонное жужжание, Валерка добавил газ, хвост самолета поднялся, освободив крючок тормоза из зацепления с грунтом. Самолет послушно покатился по мягкому полю, чтобы уже через несколько секунд оторваться от земли и взмыть в небо подальше от всех земных проблем. В этот самый момент отрыва, Валерка и ощущал поистине настоящее наслаждение. Какие-то пушистые шарики катились по всем внутренностям до самых пяток, кишки в животе странно поднимались к диафрагме, вызывая своим перемещением приятный и блаженный зуд. Краснов потянул ручку штурвала и У-2 плавно пошел в набор высоты. Ветер бил в лицо, холодом обжигая открытые участки кожи, незащищенные большими летными очками.

В этот миг, он словно улетал в своем сознании от суровой и даже трагической реальности и только волей подчинял фанерный самолет.

Земля уходила все дальше и дальше, и Валерка, взглянув на уменьшающиеся дома, деревья, машины, людей все сильнее тянул на себя ручку штурвала, набирая высоту.

Оказавшись один на один с небом, он в те минуты забывал все неприятности, которые оставались там, далеко на земле. Чувство свободного полета, чувство независимости, спускались на него с небес неземной благодатью, и с этим невиданным ощущением он полностью отдавался во власть пилотирования.

«Этажерка», разогнанная силой мотора, падая, входила в вираж. То свечой зависала в воздухе, словно карабкалась на гору, но, не достигнув вершины, тут же срывалась в пропасть, завывая разрезанным плоскостями воздухом. В эти самые минуты, когда кусок фанеры с мотором подчинялся его воле, его разуму, Краснову хотелось просто петь. Он мурлыкал под нос слова популярной песни из кинофильма «Семеро смелых», двигал штурвалом, заставляя учебный У-2 выполнять немыслимые виражи пилотажа.

Город проплывал то справа, то слева. Золоченые купола Успенского собора сменялись красным хребтом крепостной стены смоленского Кремля и ртутным блеском, бежавшего на юг великого батюшки-Днепра.

Валерка до боли в сердце любил свой город, и эти проносящиеся картинки смоленских улиц, парков, мостов над древним Днепром, вселяли в его сердце великую гордость за свою Советскую Родину. В такие минуты полета он забывался, и только крики инструктора, прорывающиеся сквозь треск мотора и вой винта заставляли его вернуться в мир реальности.

Лейтенант-инструктор, перепуганный смелостью пилотирования Краснова, словно сапожник ругался матом, но после того как самолет благополучно садился на взлетно-посадочную полосу, он глубоко вздохнув, прощал все Валеркины вольности в воздухе, видя в нем рождение нового талантливого летчика-аса.

Валерка еще не знал, что белокурая девчонка, прозванная дворовыми пацанами Леди, с замиранием сердца смотрит за каждым его полетом в театральный бинокль с высокой голубятни. А после каждого маневра Краснова она крестится, причитая пришедшую на её девичий ум молитву, услышанную еще от своей бабки.

— Еже иси на небеси… Да святится имя твое! Да прийдет воля твоя!

Сохрани раба божьего Валерку! Не дай дураку убиться!

Ей в те минуты было страшно, жутко страшно за того, чье сердце уже полностью принадлежало ей и только ей. В Краснове она видела того единственного и того самого желанного лихого парня, с которым мечтала прожить всю жизнь, с кем мечтала нарожать детей и умереть в один день, так никогда и не познав горечи разлуки.

Но сегодня, сегодня для всех был день особый, и Ленка чувствовала, что грядут какие-то ужасные перемены, которые заставят по-новому взглянуть на весь этот мир.

Поселок гудел, словно разоренный улей, обсуждая арест Саши Фескина. Старушки, постоянно сидящие на лавочке, уже давно пророчили ему незавидную судьбу уголовного арестанта, выдавливая из себя в его адрес ехидные реплики.

— По тебе Сашка, давно тюрьма плачет!

Фикса делал ужасную гримасу и, передразнивая сквалыжных старух, резко отвечал:

— Не построили еще ту тюрьму, которая по мне зальется горькими слезами!

Пророчество тетки Фрузы сбылось. И когда два милиционера выводили Фиксу из дома в «воронок», бабки, сидящие на лавке, от умиления даже захлопали в ладоши, приветствуя Фескина, словно артиста смоленской филармонии. Тот зло покосился на старух и сквозь зубы прошипел:

— Я еще вернусь! И на моей улице обернется машина с тульскими пряниками! А вам, старые, пусть воздастся сполна за ваше дешевое злорадство.

— Давай вали, вали на свою «Американку» Пряник ты, тульский! — отвечала тетка Фруза, держа руки на своей широкой талии.

Корпус «Американка», Смоленской тюрьмы, был построен еще в 1933 году по американскому проекту. Два здания из красного каленого кирпича в три этажа, высились почти в самом центре города за высоким пятиметровым забором, и своими коваными, железными решетками на следственных камерах наводили ужас на простого обывателя. О смоленской тюрьме, слагались настоящие легенды. Ходил даже слух, что якобы в её подвалах, ежедневно приводятся расстрельные приговоры «Тройки», а по ночам охрана НКВД, в крытых полуторках, вывозит в Красный Бор или дальше, в лес под Катынь, трупы этих самых расстрелянных. Там, в охранной зоне отдыха санатория НКВД, многие расстрелянные, как и сотни польских офицеров нашли в те годы свое последнее пристанище.

За арестом Фиксы, тут же в этот же день последовал арест отца Краснова. Странное совпадение абсолютно разных событий, людской молвой было мгновенно перекручено и объединено в одно целое.

По поселку тут же поползли слухи, что отец Краснова, майор РККА, связан с бандитами и, что это якобы даже он убил из своего нагана заводского кассира, чтобы завладеть деньгами рабочих.

Впервые за все время Валеркиных полетов, Леди, ошарашенная этими событиями, спустилась с крыши голубятни. Она скромно стояла около Валеркиного подъезда в толпе местных зевак. Лена нервно теребила носовой платок, видя как НКВДешники в галифе и синих фуражках, выводили из дома Валеркиного отца.

Майор Краснов Леонид Петрович, под конвоем двух чекистов гордо вышел из подъезда, держа в руках небольшой узелок с вещами. Он, молча осмотрел собравшихся соседей и, увидев в толпе Леночку, крикнул через плечо стоявшего вокруг «воронка» конвоя:

— Леночка, дочка, береги Валерку, он любит тебя! Я знаю, что это какое-то недоразумение… Я думаю, суд во всем разберется…

В этот момент, стоявший рядом капитан НКВД, ударил майора кулаком в лицо. Леонид Петрович лишь пошатнулся, но не упал. Сплюнув сгусток крови из рассеченной губы, он вытер лицо рукавом гимнастерки и, прищурив глаза, сказал:

— Зря ты так, капитан, на людях-то!

Капитан втолкнул его в машину на заднее сиденье и влез следом. Сквозь еще приоткрытую дверь машины, он грубо выматерился на собравшийся вокруг народ, и громко, подчеркивая свое превосходство, хлопнул ею. Легковушка заурчала, выкинув из выхлопной трубы небольшое облачко сизого дыма, тронулась с места.

Еще несколько минут после отъезда машины, народ стоял молча. Непонимание, шок и жуткий нечеловеческий страх печатью отразился на лицах всех соседей. В ту секунду, стоящие около дома люди ощутили, что точно так же как и за майором Красновым, могут приехать за каждым из них. Так же, как и его, будут бить в лицо кулаком и прикладом «трехлинейки», и уже никто не сможет ни спасти, ни помочь.

Мать Валерия сидела на кухне, подперев голову руками. Её глаза уставились в бронзовый кран рукомойника, из которого капля за каплей вода падала в стоящую в мойке алюминиевую миску. В её руке дымился зажатый между пальцами окурок папиросы. По отрешенному взгляду, по растрепанным волосам и горящему окурку «Красноармейских» было видно, что женщина находится в шоке.

Лена тихо вошла в открытую дверь и осмотрела квартиру. Вещи были разбросаны, шкафы раскрыты, книги, ранее стоявшие на полках, кучей лежали на полу.

Леди аккуратно приподняла томик стихов Пушкина и бережно прижала к своей груди, вспоминая, как Валерка читал ей. Войдя на кухню, она увидела Валеркину мать.

Лена тихо поздоровалась, но к своему удивлению заметила, что женщина даже не откликнулась. Она продолжала так же молча сидеть, не обращая никакого внимания на девчонку, раскачиваясь взад-вперед своим телом, словно маятник от часов.

Ленка, видя невменяемость будущей свекрови, взяла из мойки миску с накапавшей водой, плеснула её прямо в лицо. В тот самый миг женщина очнулась, и, сделав глубокий вздох, сопряженный с каким-то грудным и внутренним хрипом — завыла. Нет, она не плакала, она просто выла — выла, словно верная собака над телом своего умершего хозяина. Её зубы стучали, будто её бил сильнейший озноб, и сквозь этот жуткий стук из её груди вырывался истошный волчий вой. Слезы постепенно появились на её глазах, и Светлана Владимировна перестав выть, заплакала. Ленка присела рядом и облегченно вздохнула. Она обняла свою будущую свекровь за плечи, и, прижавшись к ней, так же пустила слезу горечи.

Валерка после полетов возвращался домой. Соседи по дому и дворовые пацаны молча смотрели ему вслед, ничего не говоря. Лишь странный, предательский шепот слышался за его спиной. Было такое ощущение, что народ сторонится его словно прокаженного или больного смертельной чумой. Идущий рядом с Красновым Синица, крутил своей головой ничего не понимая.

— Слышь, Валерик, а чего это они!? — спросил Синица, глядя на соседей.

— Да хрен их знает, — отвечал Краснов, удивляясь происходящему. — Может, помер кто?

— Да ну ты! Тоже скажешь. Я страсть, как покойников боюсь, — сказал Синица и еще ближе приблизился к Червонцу.

— Дурень ты, Синица, бояться нужно живых, а покойники они самые смирные. Лежит себе в гробу и ему ничего от тебя не надо.

— Нет, все равно боюсь! Я читал, что есть какая-то Дракула, которая тоже была покойником. А потом вдруг ожила и давай из людей пить живую кровушку. Своя-то уже была холодная, вот ему горяченькой и хотелось!

— Дракула — мужик, граф был такой мадьярский или румынский. Он то и пил кровь людскую…

В какой-то миг Краснов остановился, видя, как тетка Фруза при виде его, отвернула свой взгляд. Что-то острое кольнуло в сердце и Валерка, словно пуля влетел на второй этаж. Дверь в квартиру была открыта. Краснов-младший осторожно переступил порог и втянул свое тело в коридор. На кухне сидела заплаканная мать и такая же зареванная Ленка.

— Что случилось, мам? — спросил Валерка, входя на кухню.

При виде его из глаз матери вновь хлынули потоки слез. Следом за матерью заплакала и Леди.

— Да что же тут произошло, скажет мне кто или нет!? — вновь спросил Краснов, уже выходя из себя и срываясь на крик.

— Сыночек, батьку твоего арестовали, — сказала мать, вытирая слезы краем фартука. — НКВД его забрал.

Тут до Валерки дошло то, что говорил ему Синица. В этот момент к его горлу подкатил какой-то колючий и отвратительный ком. Он словно плотина перекрыл глотку и душил, душил Краснова, подобно пеньковой петле. После недолгой борьбы с временным недугом он вдохнул полной грудью и с каким-то странным гортанным хрипом еле вымолвил:

— Когда!?

— Два часа назад, когда ты в клубе на полетах был.

— А Фескин!? — спросил Краснов.

— Фескин твой, бандит и никакого отношения к папе не имеет, — сказала мать, привстав из-за стола.

— Ничего не понимаю. Синица говорил, что арестовали Фескина. Причем тут отец!?

— Фескина арестовала милиция из отдела по борьбе с бандитизмом, а отца — чекисты.

Тут до Валерки дошло, что отец-то и стал жертвой какого-то злого навета. Не зря Синица говорил, что дядя Жора, местный участковый, по пьянке, выказывал свое недовольство. Якобы Родина и сам товарищ Сталин обделили его, и что он, как милиционер и бывший красноармеец-буденовец, достоин лучшей доли в социалистической стране, за которую он в гражданскую проливал свою кровь. А этот выскочка, военпред Краснов, занимает трехкомнатные апартаменты, да еще на работу на казенной машине ездит и с немцами шашни какие-то заводит, видно Родину им частями продает.

Белая пелена в тот миг накрыла сознание Валерки. Схватившись за дверной косяк, он присел на корточки в дверном проеме. Что-то непонятное и неопределенное крутилось в те секунды мозгу, и картины страшного ареста отца поплыли перед глазами, словно миражи в жаркой пустыне. Не удержавшись на ногах, Валерка упал. В тот миг он вообще не контролировал своих действий. Он всем своим нутром, всей своей душей ощутил ту сыновью боль, которая гложет сердце в минуты скорби по близкому человеку. Словно через толщу воды до его слуха докатился истошный вопль матери. Уже ничего не осознавая, Валерка покатился в черную пропасть, инстинктивно хватая воздух широко открытым ртом.

Видя состояние сына, мать и Ленка бросились к Валерке, желая подхватить его. Но тело Краснова-младшего обмякло, и он с грохотом упал на пол.

Очнулся Валерка от странного холода, лежавшего на его лбу.

«Тряпка мокрая», — подумал он сквозь пелену, накрывающую его сознание.

Полотенце, пропитанное водой, неприятной холодной влагой касалось лица, подбородка и шеи и это холодное и мерзкое неудобство, привело его в чувство.

Валерка, скинув полотенце, приподнялся. Мать, сидевшая рядом, схватила его за плечи и уложила сына вновь на подушку.

— Лежи сынок! Не стоит подниматься.

— Что со мной? — спросил Валерка, касаясь рукой материнской щеки, по которой текла крупная слеза.

— Ты был в обмороке, — ответила мать и, перехватив руку сына, нежно поцеловала её. Она прижала её к своей щеке и с глазами полными слез, посмотрела ему в глаза. — Отца арестовали по подозрению в шпионаже.

Тут Краснов вспомнил, как Синица говорил о неудовольствии местного участкового дяди Жоры. В эту секунду в его душе словно что-то взорвалось.

— Я убью эту сволочь! Контра белогвардейская! Я знаю, кто написал на него донос. Подонок! — стал выкрикивать Валерка и, вскочив с дивана, бросил мокрое полотенце на спинку стула. — Я знал, знал, что он настоящая тварь! Прикрывается сука удостоверением, а сам хуже того же вора Залепы! Но тот-то хоть вор в законе, а этот? Это настоящий гад, оборотень в погонах! Днем служит Родине, а по ночам приворовывает из товарных пакгаузов на «сортировке».

— Тихо, тихо не кричи, соседи услышат и донесут этому милиционеру. Будет он потом и на тебя доносы строчить в НКВД. А я, я же не могу потерять двух мужиков, — сказала мать, держа сына за руку.

Краснов-младший был в гневе. Он ходил по комнате взад и вперед и на ходу хватал какие-то вещи. Подержав, он тут же с остервенением бросал на место и вновь продолжал свои движения.

Все эти трагические для семьи Красновых минуты Ленка сидела молча. Она с сочувствием и жутким страхом наблюдала за Валеркой, и опять нервно руками теребила носовой платок, стараясь за этим занятием уйти от горести событий. Ей показалось, что он, её Валерка, как-то мгновенно изменился и даже повзрослел. Из веселого и беззаботного семнадцатилетнего юнца, он в этот миг превратился в настоящего мужика, с печатью силы воли и непоколебимого духа на лице. Оно сделалось суровым, глаза как-то сузились, словно у хищника в момент охоты на жертву и все в его поведении говорило, что теперь он является материнской опорой и надеждой.

Впервые в жизни Валерка, в присутствии матери, достал из кармана пачку папирос, дунул в гильзу, и с силой сдавив её своими зубами, закурил, хотя раньше никогда не делал этого.

Сидевшая на диване мать, видя сына курящим, удивилась, но ничего не сказала. Она смолчала, поняв в ту самую секунду, что Валерка уже не тот мальчик, которого она нежно целовала в родильном доме и кормила своей грудью. Её сын вырос, и теперь сам решает, что ему делать, как настоящий взрослый мужчина.

— Ты, давно куришь? — спросила она.

— Скоро уже год.

— А если узнает отец? — хотела вдруг сказать мать, но осеклась на последнем слове, вспоминая кошмар сегодняшнего утра.

— Я, наверное, пойду домой? — спросила Ленка, уже привстав со стула.

— Сиди! — властно сказал Краснов-младший и, тронув её за плечо, усадил на место. — Ты, Леночка, сейчас очень нужна мне и матери. Неужели тебе непонятно?

— Хорошо, я побуду у вас еще немного, — покорно ответила Леди, вновь взяв в руки платок и продолжая нервно теребить его.

— Так девушки… Слезами горю не поможешь, а кушать надо. Давай мать, накрывай стол, питаться будем и думать, как нам жить дальше. На сытый желудок оно ведь лучше всего думается, — сказал Валерка словами отца, показывая, что теперь ему предстоит стать во главе семьи Красновых.

В эту самую минуту мать окончательно убедилась, что теперь сын стал главой семьи и теперь только он в состоянии принимать твердые мужские решения. Приподнявшись с дивана, мать глубоко вздохнула и, поправив фартук, впервые за целый день улыбнулась. Подойдя к сыну, она поцеловала его в щеку и сказала:

— А все же, какой ты у меня, уже взрослый — сынок!

Смоленский централ

Следственная камера 83 смоленского централа утопала в табачном дыму. Он, словно туман, висел в пространстве замкнутой комнаты и, перемешиваясь с запахом мочи, исходившей от тюремной «параши», выедал глаза арестантам.

В духоте этой зловещей и жуткой атмосферы кипела совсем другая жизнь. Урки, воры по пояс голые, сидели на верхней наре и азартно резались в самодельные карты, склеенные из тетрадных листов при помощи прожеванного хлебного мякиша.

Тусклая лампочка Ильича, вмонтированная за решетку в противоположную стену, лишь обозначала присутствие в камере круглосуточного света. Глазок в камеру, он же «волчок» или по-арестански «сучка», раз от разу открывался и в нем появлялось недремлющее око местного вертухая.

— Че, лягавый, зеньки пялишь!? Заваливай к нам, в «буру» скинемся на твои «прахари». Мне как раз по фасону будет в них в Магадан этапом в лагерь канать! — крикнул Фикса заглянувшему в камеру охраннику.

После недолгой паузы от деревянной двери, обитой железом, послышался щелчок. Окно «кормушки», окна для передачи продуктов, открылось и в камеру заглянуло полное и красное лицо вертухая.

— Ты что ли, Саша Фескин? — обратился он к Фиксе.

— Не Фикса, а Ферзь! Понял, мусор!? — сказал он ехидно, перекидывая окурок «Беломора» из одного уголка рта в другой…

— Такой как ты, Ферзь, может на хер… сесть, — улыбаясь, ответил охранник и, обнажив свои желтые лошадиные зубы, заржал.

— Ты, мусор, за базаром-то следи. Как бы тебя самого на кожаный кинжал не натянули, — огрызнулся Фескин, улыбаясь. — Скину маляву на волю, и тебя пришьют в подворотне, словно барашка.

— Поди ко мне, Ферзь сраный… Базар у меня к тебе от вора.

Фескин лениво слез со нары и, выплюнув папиросу в парашу, демонстративно вальяжно подвалил к «кормушке».

— Чяво надо, лягавый? — спросил он с чувством блатного гонора и выпустил остатки дыма в лицо охраннику.

— Слушай меня, блатота хренова, — ответил вертухай. — На первом этаже в камере смертников сидит твой поддел — Залепа. Он тебе маляву притаранил. Просил, чтобы ты подсуетился насчет «бациллы» и курехи. Голодно ему на строгаче. Уважь мужика, он же под «вышак» катит. Все на себя гребет. Тебя видно отмазать хочет.

— Базара нет. Для блатного кореша мне ничего не жалко, — сказал Фикса, и незаметно взяв маляву в рот, следом за ней сунул новую папиросу.

Кормушка с грохотом закрылась, и Фикса вновь ловко влез на железную нару.

— Что мусору надо было? — спросил один из уголовников.

Фикса тут же, во всего размаха, ударил его в глаз ногой, да так сильно, что тот слетел со второго яруса на бетонный пол. Фикса кинулся на него, нанося руками удары по голове.

— Что ты, сука, мне кумовские вопросы задаешь!? Захочу, скажу. Ты, часом, не стукачек засланный? Может ты, какой подсадной или ссученный?

— Да ты что, Ферзь? Я же так, для интересу!

— Для интересу только кошки трахаются, а потом у них котята появляются, — гневно орал Фикса.

Подобные разборки между уголовниками были не редкостью. Почти каждый день в тюрьме кто-то умирал от побоев или был прирезан ночью остро заточенной ложкой. Блатные, как правило, в целях своего лагерного благополучия шли не только по всяким там мужикам, тянущим срок за колосок или килограмм картошки с колхозного поля, но и по трупам. Охране тюрьмы было все равно, сколько преступников за ночь загнулось. Меньше народу — спокойней была вертухайская жизнь!

— Эй, мужики, под нами в камере смертников вор в законе Залепа чалится. Ему по Сталинскому указу вышак светит за то, что копилку заводскую на гоп-стоп поставил. Голодно ему, кишка гнетет, а по хозяйской пайке и подыхать в облом. Соберите каторжанину «грев»: «бациллы», да табачку ядреного. Пусть Залепа, перед концом хавчика сытного хапнет. С набитой кишкой оно и подыхать веселее!!!

После слов сказанных Фиксой, мужики молча полезли в баулы. Кто достал горсть ржаных сухарей, кто сала, кто самосада рубленого вручную. Весь нехитрый мужицкий скарб перекочевывал на Фиксину «шконку», где тот умело закручивал «грев» в листы старых газет. После чего, разогрев в кружке парафиновую свечу, обильно смочил связанные колбаски каторжанского «грева» в расплавленном парафине.

— Ферзь, коня тащить или ногами перебросим? — спросил Сивый.

— Тяни Сивый, коня! А ты, ханыга, давай лезь на «парашу», — сказал он сидящему на первой наре бичу неряшливого вида. — Будешь толчок откачивать.

Хилый дедок с козлиной бородкой подошел к «параше» и трижды кружкой ударил по чугунному стояку. После чего, дождавшись ответа снизу, вытащил из-под умывальника старую шапку-ушанку и, взяв её в руку, словно поршнем резко выдавил воду из очка. Фикса встал на колени и проорал в освобожденное от воды очко сортира.

— Эй, Залепа, кидай коня на четыре метра!

Из чугунного стояка гулко, словно из преисподней, послышалось:

— Понял… Готов!

— Давай, Хирувим, коня.

Сивый, откуда-то из-под нары, вытянул плетеную из шерстяных носков и свитеров самодельную веревку. К концу веревки были привязаны щепки, наструганные из продуктового ящика. Щепки располагались таким образом, что расстояние между ними было примерно не более десяти сантиметров.

Фикса аккуратно просунул в очко параши веревку, скрутив её там кольцами по периметру трубы. После чего, взяв ведро с суточным запасом воды, резко вылил её в трубу. Веревка, уносимая её потоком, полетела на нижний этаж по чугунному стояку. От завихрения, создаваемого этим водяным потоком, щепки начали вращаться, наматывая веревки с третьего и первого этажа. В какой-то миг веревки перекрутившись, сцепились намертво.

— Есть! — заорал Фикса, натянув «коня», словно леску с попавшей на неё рыбой.

Зацепив «грев», он подал сигнал, и вор в законе Залепа, через чугунный стояк тюремной канализации, потянул в свою камеру сало, табак, сухари, спички и прочую каторжанскую утварь, запрещенную в камере смертников. Следом за отправленным «гревом» обратно от Залепы вернулась и предсмертная «малява».

Фикса снял с «коня» «маляву» и, подойдя ближе к окну, прочитал:

Прогон.

— Всем ворам, цветным, фраерам, шнырям, сукам, чушкам и петушкам. Братья каторжане и вся кичмановская босота. Я, вор в законе Залепа-Смоленский, коронованный три года назад в централе Находки самими ворами Семой-тульским и Гурамом-ростовским. Меня ждет «стенка» и мои пятки уже смазаны зеленкой. В свой последний час, хочу проститься с вами и пожелать фарта в деле нашем. Каторжане, суки легавые спят и видят, как мы будем шинковать заточками на зонах друг друга в сучьих войнах. Я призываю вас всех «чалиться» правильно и на сучьи привады не клевать. Уважать то, что старыми ворами создано было. Мужиков, шнырей и шпилевых фуфлыжников по беспредельно не опускать, ибо петухов и козлов на зонах и так хватает. С того момента, как мне суки мусора намажут зеленкой пятки, углом на «Американке» советую назначить Ферзя из хаты 83. Рамсить и держать общак доверяю ему. Прогон этот скинуть по всем хатам, бурам, трюмам и этапам.

Залепа-Смоленский

— Я, че-то, не понял!? — взвился один из каторжан по кличке Синий. — Ты, фраер дешевый, на зону ни одной ходки не имеешь, а в цветные лезешь! Ты, урка, сперва баланды лагерной вдоволь хлебни, а потом мни себя положенцем правильным…

Эти слова, сказанные каким-то «бакланом», больно тронули душу Фескина, и он, не удержавшись от обидных слов, в долю секунды выхватил заточку из-подушки и воткнул её в глотку Синему.

Синий захрипел, и кровь пузырями мгновенно заклокотала из раны. Он схватился за горло, желая заткнуть рану ладонью, но его ноги подкосились, и он рухнул задницей на бетонный пол камеры. Синий сидел полу, опершись спиной на шконку, а кровь, черная и густая, обильно текла из пробитого горла, прямо на купола собора наколотого на груди. Он, задыхаясь, корчился от боли и хрипел, выкатив свои глаза из орбит. Воздух вместе со стоном выходил из пробитого в горле отверстия, и из-за этого все слова превращались в забавный свист и странное бульканье.

Свою кличку Синий получил за цвет кожи. На его теле, наверное, не осталось ни одного свободного места, которое не было бы покрыто татуировками. Купола храмов, ангелы и прочая церковная лабуда перемешивались с русалками и змеями, которые своими телами обвивали кинжалы. Довольно примитивные рисунки покрывали всего Синего и этот винегрет, даже у первоходов вызывал только смех и никакого интереса и страха.

Фикса, подойдя к двери камеры, ногой постучал в нее. На его стук не спеша подошел дежурный вертухай и, открыв, спросил:

— Чяго тебе, урка, надо?

— Веди лепилу, мусор, у нас один крендель вскрылся. Прокатал сука фуфлыжник в карты и решил таким макаром с хаты свалить на больничку.

— Он еще не зажмурился?

— Нет, но уже скоро, наверное, кони нарежет, — сказал Фикса, без всякого чувства сострадания к сокамернику.

За дверью послышался трубный и гулкий голос вертухая.

— Васька, Васька сука, давай санитара в восемь три, шпилевой вскрылся. Видно большие бабки братве продул, сучара!

Через несколько минут, громыхая замками, дверь камеры открылась. Два шныря с носилками из тюремной обслуги вошли в хату и замерли в ожидании вердикта санитара.

— Чего стоим, грузим и на больничку, — сказал санитар, перевязав глотку Синему, который уже от потери крови был бледен, словно простынь первой категории.

Шныри, хлюпая «гадами» по луже крови на полу, кинули тело арестанта на носилки и уже хотели вынести его вперед ногами, как стоящий возле двери вертухай, проорал:

— Вы шо, петухи, он же еще живой! Давай разворачивай оглобли!

Шныри послушно развернули носилки и вынесли его из камеры.

— Фескин, что мне сказать корпусному? — спросил вертухай, закрывая двери.

— Вскрылся фраер, — ответил Фескин, и незаметно сунул охраннику в руку червонец.

— Заметано! — ответил охранник и закрыл тяжелые кованые двери.

— Ну что, босота! Все в курсах, что прогон по киче нужно раскидать? — спросил сокамерников Фескин, предчувствуя, что с этой минуты он уже наделен воровской властью.

Уже через несколько минут прогон, написанный Залепой, копировался арестантами. Дед, по кличке Хирувим, плевал на химический карандаш и старательно своим желтым от табака пальцем выводил на клочках бумаги то, что написал вор. Как только работа была сделана, несколько «воровских прогонов» двинулись по тюрьме различными путями. Некоторые с помощью хлебного мякиша крепились к днищу алюминиевых мисок, выдаваемых «баландерами» в обед, другие, с помощью «коней», перебрасывались в соседние камеры через решетки.

Со стороны можно было наблюдать, как десятки нитей опутали наружную сторону тюрьмы и по этим нитям, словно по дорогам, двигались «малявы» из одной камеры в другую. Вертухаи бегали вокруг корпуса с длинным шестом, вооруженным металлическим крючком, и обрывали «дороги» наведенные арестантами. Но взамен оборванных, вновь и вновь появлялись новые, и вся эта круговерть продолжалась бесконечно, сводя усилия вертухаев на нет.

К вечеру того же дня, когда «воровской прогон» уже достиг почти всех камер тюрьмы, двери в хату восемь три с лязгом открылась, и в дверном проеме появились двое НКВДешников, пристально в полумраке осматривая заключенных из-под козырьков своих синих фуражек.

— Что зеньки лупишь, мусор? — послышался голос Сивого. — Говори, че надо!

— Фескин! — обратился охранник. — На выход!

— С хотулями?

— Нет! Пока без хотулей! Кум зовет! — сказал вертухай. — Базарить будет по душам.

Фескин слез с нары и, накидывая на ходу рубашку, вышел из камеры, заложив руки за спину.

— Лицом к стене! — скомандовал один из охранников.

Фескин послушно повернулся лицом к стене, продолжая держать руки за спиной. Один из охранников ощупал его одежду сверху вниз, а другой тем временем закрыл камеру и ткнул большим ключом его в бок.

— Вперед! — скомандовал властный голос охранника, и Саша Фескин под конвоем вступил на чугунную лестницу, ведущую на первый этаж.

Корпус «Американки» напоминал большой квадратный стакан из красного кирпича. Огромные стеклянные окна с первого по третий этаж находились напротив друг друга. По периметру трех этажей выступал металлический балкон с перилами. По центру тюрьмы с первого этажа шла широкая чугунная лестница. На каждом этаже находилось порядка 30 камер, в которых шла своя уголовная жизнь.

Кабинет «кума», как называли «урки», начальника оперативной службы тюрьмы, располагался на первом этаже. Идущий впереди охранник, открыл двери в кабинет и доложил по уставу:

— Товарищ майор, заключенный Фескин, по вашему приказанию доставлен!

— Давай сержант, заводи нового положенца, — сказал майор. — Хочу на нового пахана взглянуть. Цвет блатного мира, мать его…

— Вперед! — скомандовал вертухай, толкнув Фиксу в спину.

— Ну что, Фескин Саша-Ферзь, проходи, присаживайс, — сказал майор и указал на стул, прикрученный шурупами к полу.

Фескин, сев на стул, закинул ногу на ногу. Его растоптанные ботинки без шнурков вывалили свои языки, обнажив голые, без носков ноги. На правой ноге, на косточке красовалась татуировка паука, что говорило о его принадлежности к воровской, то бишь блатной масти.

— Что, начальник, надо!? — нагло спросил Фескин.

— Я слышал, ты сегодня в паханы произведен!? — спросил кум, присаживаясь за стол напротив Фескина.

— А че, вам в падлу мое положение? Решил, начальник, с первого дня меня под пресс? Да я плевать хотел на твой пресс! Я выбрал свою каторжанскую долю, вот и буду тянуть срок, как путевому пацану полагается, — сказал Фикса, почесывая под мышкой укусы клопов и бельевых вшей, кишащих в одежде арестантов.

Майор улыбнулся и, открыв стол, достал пачку папирос, кинув их перед арестованным.

— Закуривай!

Фескин взял пачку и, вытащив папиросу, дунул в гильзу со свистом, затем сжал её зубами и прикурил. Несколько раз он языком перевел папиросу из одного уголка рта в другой, стараясь этим показать свой гонор.

Майор улыбнулся и сказал:

— Ты, себя в зеркало видел? Что ты тут куражишься передо мной, словно вошь лобковая на гребешке? Я тебе что, фраер дешевый!? — спросил майор, видя как Фескин, изгаляется перед ним.

— А че!?

— А не че! Хер тебе через плечо! Ты, сопляк, когда еще мамкину юбку держал своей ручкой, я уже банду братьев Левшовых громил… Мне базарить с настоящими ворами намного приятней, чем с дворовой шантрапой. Если бы твой подельник, не был сам Залепа-Смоленский, то сидел бы ты сейчас в семь шесть и кукарекал на параше, как живой будильник. А так гонор из тебя воровской попер! А ведь ты, Фикса, не вор, ты, скорее «баклан»…

— Обоснуй начальник! А то я сейчас…

— Ты, сейчас можешь угодить только в БУР. Посидишь на киче, на воде и хлебе, вот тогда и поймешь, что с кумом дружить нужно, а не лаяться. Я чул, что тебя Залепа сделал паханом?

— Было! — коротко ответил Фескин.

— А ты, знаешь, что все положенцы с нами дружат?

— Ты, че начальник, туфту гонишь? Я в твои байки не верю! Чтобы блатные на кума шпилили, да мусорам стучали, как суки лагерные? Че-то тут ты, фуфлишь, — сказал Фескин, пыхтя папиросой.

— Тебя стучать никто не заставляет, у нас своих стукачей хватает, а вот махновщину пресекать, это уже браток твоя забота. Сам Залепа тебе зеленую дал… Так вот и уважь вора, делай то, что он просит. Мужика не гнобить, поборами не заниматься. Петухов не обижать. Да и с суками на ножах не сходиться… А то и они могут пырнуть в бане в кадык, как ты Синего, хрен оклемаешься. Что думаешь, я не знаю, кто ему заточку в глотку воткнул?

«Синий, сука продал», — подумал Фескин и тут же сказал. — А не хрен было ему мою матушку вспоминать! Вот и нарвался сука на заточку…

— Не в Синем дело, Фикса! Ты теперь преемник вора на «Американке», теперь тебе суждено рамсить с босотой. Я не хочу, чтобы тебя в зоне на заточки подняли за махновщину…

На какое-то время Ферзь задумался. В словах мусора была заложена истина, от которой ему самому уйти было невозможно. Не смотря на свои восемнадцать лет, он уже имел положение в тюремной иерархии, что давало ему перспективы карьерного роста в настоящие воры в законе.

— Я понял тебя, начальник, — сказал Фескин и, взяв со стола пачку «Беломора», сунул её себе в карман.

— Для начала хочу тебя предупредить, что сученые тебе жизни не дадут. Так что подтягивай к себе «торпед с огромными кувалдами», которые масть воровскую охранять будут. Для меня ведь самое главное, чтобы вы на корпусе не баловали. А когда на этап, на зону пойдете, то там дело конвоя… Они долго не цацкаются, за малейший косяк, пуля в лоб и на цвинтар с номером уголовного дела на пятке, понял?

— Блефуешь, начальник! Я по базарам знаю, какая жизнь на зоне! Залепа в Магадане рыжье мыл! Там, за хороший кусок рыжухи и пайка баланды двойная и срок косят на треть.

— Косят, косят, да только сукам и мужикам, а такого блатного брата как ты, держат в отдельных бараках. Вам же ворам работать в падлу. Вот только тем приписочкам, по трудодню, которыми вы раньше занимались и за которые срока вам резались, пришел конец. Работяги теперь, от воров и блатных, в других бараках чалятся, и пахать на вас не будут…

— Я, начальник, вор, и как мне предписано судьбой, так пусть оно и будет, — сказал Фикса. — Время покажет и рассудит…

Майор нажал кнопку под столом и в кабинет вошел сержант-вертухай.

— Вызывали!?

— Да, Васильев, веди этого босяка в камеру. Пусть еще ума набирается. Придет время, сам на стрелку напросится, — сказал майор, закинув хромовые сапоги на стол.

Вертухай подошел к Фиксе и сказал:

— Руки за спину… Вперед!

Повинуясь охраннику, Саша Фескин скрестил свои руки за спиной и вышел из кабинета.

Он шел, глядя на свои ботинки, из которых так и норовили выскочить его босые ноги. Хлопая «гадами» по чугунной лестнице, Фескин поднимался наверх в сопровождении вертухая. Вдруг на площадке второго этажа он столкнулся, до боли знакомым ему человеком, который, так же как и он шел под конвоем. В одно мгновение он узнал отца своего заклятого врага Краснова. Да, несомненно, это был отец Червонца. Поравнявшись с ним, Фикса поздоровался:

— Здрасте, Леонид Петрович, — сказал Фескин, улыбаясь на всю ширину рта.

— А, Саша, здравствуй, здравствуй! — ответил Краснов. — Ты как здесь?

— Что ты лыбу давишь, профура? — и тут же ногой от конвоирующего вертухая получил в бок хромовым сапогом.

— Ты че, сука, мент делаешь? — заорал Фескин и, опустившись на колени, нанес удар в пах охраннику. Тот взвыл от боли и, схватившись за свои яйца, присел. Второй охранник, стоявший за спиной «положенца», сжав связку ключей от камер, со всего размаха ударил ими Сашку по голове. Фонтан искр и нестерпимая боль прокатились от затылка до самых пяток. Фескин упал, и уже четыре хромовых сапога стали избивать его, лежащего на площадке между этажами.

— Что же вы, мужики, делаете? — вступился Краснов, и ударил одного из вертухаев в челюсть.

Краем глаза Сашка видел, как отец его недруга, его врага Валерки Краснова, тянет за него «мазу». Что было после, он уже не помнил. Что-то очень тяжелое опустилось на его лицо, и он в тот же миг сорвался в черную бездну беспамятства.

Очнулся Фикса от жуткого холода, тело бил озноб. Сквозь залитые запекшейся кровью щели глаз, он осмотрелся и увидел лежащего рядом мужика, который дышал, словно собака на летнем солнцепеке. Вся его голова напоминала большой кусок фарша. Сквозь короткие волосы просматривались многочисленные раны, которые были залиты черной засохшей кровью.

«Вляпался», — подумал Фескин и, превозмогая боль, сел на дощатый настил. Достав пачку «Беломора», изъятую у кума, он закурил. Голова ужасно болела. Кровь от раны окрасила всю рубаху, из-за чего та стала словно фанерная.

— Вот же суки, как бьют больно! — сказал сам себе Фескин. — Эй ты, мужик, где я? — спросил он лежащего рядом человека.

Тот ничего не ответил.

— Ты часом не нарезал кони? — вновь спросил Фескин и толкнул его в бок. Вместо ответа он услышал глухой грудной стон. Из любопытства, Сашка перевернул мужика и узнал отца Краснова.

Это он бил вертухаев, когда те накинулись на новоявленного блатного положенца. Это он, тот летчик-майор РККА, в которого еще с детства он был влюблен, как в эталон настоящего мужчины.

Сашка рос без отца и всегда завидовал Валерке Краснову, что его отец командир-летчик ВВС РККА, которого даже возят на работу в черной машине. Который учит Валерку стрелять из нагана, и от этой зависти он еще больше ненавидел Червонца, ненавидел их любовь с Ленкой. Да и связался с вором Залепой только из-за этой злой зависти-ненависти, чтобы доказать, что он круче, что он сильнее.

Непонятка овладела его сознанием, и он коснулся своей рукой щеки бывшего майора, которая за месяц поросла грубой щетиной. В эту секунду в его сознании что-то перевернулось. Блатной гонор растаял, словно утренний туман, а сердце сжалось от сострадания к Леониду Петровичу.

Несколько раз подряд Фикса затянулся, словно обдумывая план своих действий и, втянув последний раз табачный дым, бросил окурок на пол. К своему удивлению он услышал, что окурок упал с каким-то странным шипением. Приглядевшись, Фикса увидел, что черная вода залила половину камеры. При свете тусклой лампочки и света исходившего из маленького окна, он увидел вздувшиеся трупы крыс, которые плавали на поверхности, словно рыбацкие поплавки. Вперемешку с крысами на поверхности прорисовывались странные колбаски цилиндрической формы.

— Говно, говно, это же говно! — заорал он и, дотянувшись с настила до двери, стукнул в неё ногой. Ботинок без шнурков, сорвался с ноги и, хлюпнув, упал в воду, присоединясь к дохлым крысам и человеческому дерьму и влившись в их зловонный коллектив.

— Сука, сука, сука!!! — заорал взбешенный Фикса.

В этот момент, что-то заурчало, захлюпало и, вглядевшись в темный угол камеры, Сашка заметил, как из разбитого чугунного стояка тюремной канализации вывалились новые порции свежего человеческого дерьма, которое тут же поплыло по камере.

— Суки, суки, хорош срать! — заорал он и, сняв оставшийся ботинок, стал неистово стучать им в стену, надеясь что его кто-то услышит.

Лежавший на настиле майор Краснов вновь застонал, и сквозь стон, сквозь какой-то гортанный хрип еле прошептал:

— Пить, пить…

Фикса вновь закурил, стараясь осмыслить сложившуюся ситуацию. В голове была только одна мысль, она крутилась, словно акробат на перекладине, не давая его разуму покоя. Валеркин отец и он… Это было каким-то сном, какой-то страшной шуткой его воровской судьбы.

До крана с холодной и чистой водой было всего два метра. Она текла фактически не переставая, но чтобы достать её, чтобы утолить свою жажду и спасти отца этого «ботаника и хлюпика Валерки Краснова, нужно было сейчас вступить своей ногой в это дерьмо, которое плавало по всей камере. Представив себя по колено в вонючем говне, Фиксу даже стошнило. Он вскочил и, встав на четвереньки на краю настила, стал блевать, возвращая скудную тюремную баланду. Рвотные спазмы стали вырывать из него куски кишек, остатки тюремной пайки, и то жалкое количество желудочного сока, который еще не успел переварить скудную пищу. Его сердце в этот миг колотилось в бешеном ритме, и, не смотря на жуткий холод, обосновавшийся в этой камере, его пробил пот.

— Пить, пить… — вновь простонал майор Краснов.

И этот его стон еще больше натягивал Фиксины душевные струны. Сейчас он мог попросту отвернуться от него, мог отказать в помощи и даже задушить этого побитого вертухаями майора. Он мог вообще не обращать на него никакого внимания.

Пусть дохнет… Пусть себе дохнет, ведь он, без пяти минут вор в законе знал, что ни местная Каторжане, ни его блатные кореша, никогда не осудили бы его за этот поступок. С другой стороны — как же Валерка!? Хоть он и был его враг детства, хоть он и увел у него самую красивую девушку на свете — Ленку, все же, в душе Сашки Фескина, в его сердце было то, что толкало его к этому крану с водой, не смотря даже на плавающие по камере человеческие фекалии.

Фикса знал, что на смоленском централе есть такая хата, где жажда и голод ломали человека, заставляя его опускаться не только в дерьмо, но и духом, и подписывать то, что гарантировало арестанту глоток свежего воздуха, да чистой воды. Сашка не знал, да, наверное, не верил, что сам может угодить в это место, и это как назло свершилось.

— Пить, — чуть тише простонал майор, и Фикса понял, что сейчас время пошло уже на минуты.

Взяв в руки лежащую на настиле пустую консервную банку, он уверенно закатал свои штаны и, противясь этому всей душей, стал медленно опускать ногу в эту зловонную жижу. Вновь рвота подкатила к его горлу, вновь спазмы начали выворачивать его кишки наизнанку, но Фикса усилием воли уверенно опускал и опускал в это вонючее дерьмо свою ногу все глубже и глубже. Ощутив голой пяткой дно, он встал и почувствовал, как стародавние и уже разложившиеся человеческие испражнения, словно глина скользнули меж его пальцев.

— Суки! — заорал он от пробившегося на волю психоза, резко опустил вторую ногу, как бы желая доказать, что даже это вонючее дерьмо, эти вздувшиеся тела дохлых крыс не смогут удержать его от поистине праведного поступка и сломить его волю настоящего жигана.

Приступы рвоты прекратились, и он слегка оклемавшись от этой мерзости, сжал двумя пальцами свой нос и уверенно сделал первый шаг. Затем второй, третий… Вот и кран с водой уже совсем близок. Осталось дотянуться до него всего лишь рукой. Но фекалии, эти скользкие и мерзкие фекалии, и крысы, обволокли его ноги. Они плавали, касаясь его ног, что вызывало в его душе неописуемое отвращение.

Сделав над собой последнее усилие, Фикса все же дотянулся до крана. Он отмыл руки, умыл лицо, смывая с себя запекшуюся кровь и, сполоснув банку, набрал в неё чистой и холодной воды.

В таком замкнутом темном пространстве было непонятно, что сейчас ночь или день. Лампочка Ильича светила круглосуточно и только этот свет был еще признаком жизни.

Напоив Леонида Петровича, Сашка остатками воды омыл свои ноги. Но этого жалкого количества было мало, и он ощутил, как это зловонье впитывается в его кожу и даже в саму кровь. Как оно бежит по венам, заставляя вонять дерьмом весь организм.

— Хрен вам! — прошептал себе под нос Фескин. — Хрен вы, суки, меня сломаете! Пусть я даже сдохну в этом отстойнике… Пусть я сгнию, но никогда не встану перед вами на колени, мусора, — сказал он себе.

Закурив, он сел на деревянный настил и свесил ноги, чтобы не пачкать свою каторжанскую «кровать». В его голове поплыли воспоминания, которые были связаны с Валеркой. Он вспомнил, как вызвал «ботаника» на дуэль, как бил его в подворотне за Ленку. Как «ботаник», этот папенькин сынок, навесил ему тоже, и он валялся в пыли рядом с футбольным полем. От этих воспоминаний на душе стало грустно.

В душе что-то щелкнуло и он, он без пяти минут вор в законе, простил Валерку. В ту секунду он понял, что ближе «ботаника» Краснова, ближе Ленки у него никого нет. От этих ностальгических воспоминаний, по его щеке покатилась слеза.

Сашка подумал: «Разве могут эти воры, эти блатные и фраера, быть такими близкими, такими родными? Разве могут они понять, что такое настоящая дружба, настоящая любовь. Это намного сильнее, чем вся эта тюремная романтика. Здесь в этой волчьей стае, каждый норовит воткнуть в спину заточку и занять свое место ближе к лагерной кормушке. Только здесь, в тюрьме, царит закон курятника — отпихни ближнего, обгадь нижнего, а сам, сам всегда стремись наверх».

Все эти философские размышления настолько овладели его сознанием, что он даже забыл о том дерьме, в котором только что плавал сам.

Стук открывающейся «кормушки» вернул Сашку в реальность.

— Эй, блатота, ты еще жив!? — спросил голос красномордого вертухая.

— Жив.

— А этот, враг советского народа!? — вновь спросил голос.

— Этот тоже жив, — ответил Фескин.

— Лучше бы загнулся, его все равно вышак ждет, — сказал голос. — На вот, держи!

За дверью послышался звон черпака о бачок.

Через секунду в маленькое окошечко в двери просунулась рука с алюминиевой миской. Сашка, не обращая внимания на фекалии, опустил в воду свои ноги и уже без всякой тошноты и брезгливости подошел к двери. Взяв миску с баландой, он поставил её на настил. Затем еще одну. Две краюхи черного с опилками хлеба, были завернуты в газету.

— А весла!? — спросил Фескин.

— В «трюме» весла не полагаются, — ответил голос, и «кормушка» с грохотом закрылась.

— Суки, суки! — крикнул Сашка вслед уходящему вертухаю. — Позови мне корпусного! Я хочу с «кумом» потарахтеть…

За дверью гулко прозвучал голос:

— Ладно!

— Эй, Петрович, вставай, пайка приехала, подкрепись, — сказал Фескин, трогая Краснова за ногу. Тот, простонав, слегка приподнялся на локти.

— Петрович, хавчик прибыл, поешь! Тебе, батя, силы нужны, а то так можно сдохнуть.

Краснов еле-еле подтянул свое тело к стене и оперся на выступающие цементные бугры «шубы».

— У тебя, Саша, курить есть? — спросил он, придя в себя.

— Есть, Петрович, есть! — обрадовался Фескин воскрешению майора. — Только давай, сперва похавай, а потом мы с тобой покурим.

— А тут что, еще жрать дают? — спросил Краснов.

— Ага, дают, вот только, как у вас — у летчиков.

— Это как?

— А так, сегодня день — летный, завтра день — пролетный. Сегодня — летный, а завтра — пролетный, — повторил Фикса.

— Вот же суки, как бьют больно, — сказал Краснов и потрогал свою голову.

— Сапогами видно били. Мне тоже досталось — мама, не горюй!

— А что это так воняет? — спросил майор.

— А это Петрович, дерьмо. Мы тут по уши в настоящем дерьме, — сказал Сашка.

Краснов закинул голову, опершись ей на стену, и на мгновение закрыл глаза, стараясь вспомнить все то, что произошло. Сашка подал ему миску.

— Держи Петрович, баланду.

Краснов открыл глаза и дрожащими руками взял миску с нехитрым тюремным варевом из картошки и затхлой квашеной капусты.

— Ложка есть? — спросил он.

Сашка видя, что отец Валерки окончательно оклемался, улыбнулся ему и сказал:

— А тут Петрович, весла не положены. Хлебай так, через борт. На вот, держи, еще пайка хлеба есть.

Дрожащими руками майор Краснов взял миску и поднес её ко рту. Его зубы коснулись края алюминиевой «шлемки», и до Фиксы дошел стук его зубов о миску. Поставив свою пайку на настил, Сашка взял миску Краснова и стал кормить его со своих рук. Краснов стербал суп вспухшими губами и, не жуя, глотал гнилые вареные капустные листья. Опустошив посуду, он взял в руку кусок хлеба и стал есть его, отщипывая от «птюхи» маленькие кусочки.

Фикса, видя, что майор пришел в себя, принялся, есть сам. Одним махом он заглотил остывшее содержимое своей миски, откусывая между глотками большие куски тюремной «черняшки».

Ели молча. После того, как все до последней крошки было съедено, Фикса покрутил ладонью по животу и сказал:

— Хорошо, но ведь, сука, мало! Я же цветущий организм и мне нужен рост!

— А я наелся, — тихо ответил майор Краснов. — Давай Саша, закурим, ты, же обещал…

— Ах да, — опомнился Фикса, и достал папиросы. Щелчком он выбил из пачки пару папирос и протянул пачку Краснову. Закурили… Дым табака на какое-то мгновение перебил запах, исходящий из-под настила.

— А ты, почему без обуви? — спросил Краснов, глядя, как Фескин вытянул свои босые ноги.

— Да у меня «гад» в дерьмо нырнул. Я брезгую туда руками лезть.

— А ногами же ходишь?

— А что ногами? Ноги то они ведь из жопы растут, им привычней такая атмосфера.

Превозмогая боль, пронзившую все тело, Краснов засмеялся. От такой шутки на душе стало значительно легче. Силы понемногу стали возвращаться в его разбитое тело.

— Говоришь ноги из жопы, растут? — переспросил майор. — Поэтому они и к дерьму привычные?

— Ага, Петрович, привычные!

Краснов вновь залился смехом, хоть это было довольно больно. Отбитый ногами охранников живот болел от каждого вздоха, а тут такая нагрузка.

— Философия у тебя железная, — сказал майор, держась за пресс. — Как ты, думаешь, мы тут надолго?

— Не знаю. Обычно суток пятнадцать держат, — спокойно ответил Фескин, затягиваясь папиросой.

— А сколько времени прошло?

— А хрен его знает. Тут разве можно сориентироваться. Что день, что ночь. Судя по пайке, мы сидим или один, или два дня.

В те минуты ни Фескин, ни Краснов не знали, что их заточение длится уже третьи сутки. Время вытянулось в одну сплошную линию, и поэтому было трудно определить, где начало, а где конец. Чувство голода тоже ни о чем не могло говорить, так как с момента ареста и заключения под стражу, это чувство всегда преследует арестанта до конца его срока.

— А ты, как тут оказался? — спросил Краснов.

— Замели меня легавые, — нехотя ответил Сашка.

Ему сейчас было стыдно сказать майору Краснову, что он вместе с Залепой-Смоленским, взял на «скок» кассу авиационного завода, где Краснов работал военпредом. Ему было стыдно, и поэтому он не хотел говорить об этом.

Фикса слышал, как вертухай сказал, что этого врага народа все равно приговорят к вышке. Он знал, поэтому ничего и не хотел говорить. Не должен, не должен Краснов знать, что он, Сашка Фескин, без пяти минут вор в законе, покушался на деньги рабочих.

— А вас, Петрович, за что?

— Меня, Саша, обвинили шпионом. Говорят, я Родину продал и на немцев работаю.

— Это же бред!

— Бред не бред, но кому-то это нужно. Немцы к нам на завод каждый год приезжали и приезжают. У них договоренность с Наркоматом обороны. Вот только я слышал, Саша, что война с немцами неизбежна. Сталин оттягивает время, как может, чтобы перевооружить Красную армию. Но ведь у немцев тоже разведчиков хватает. Они-то Гитлеру их сраному тоже докладывают о нашем перевооружении.

— А я, Петрович, в политику не лезу. Вон вашего брата сколько сидит… Полная тюрьма. В каждой хате по несколько человек лишних. Каждую ночь в подвале расстрельные приговоры в исполнение приводятся. Мочат народ русский — мама, не горюй! Я не хочу под вышку. Лучше быть блатным вором, чем политическим жмуром. Во!

— Это, Саша, ты говоришь правильно. Да и философия твоя мне понятна. Ноги они ведь из жопы растут, поэтому их в дерьмо можно ставить смело. А раз в дерьмо наступишь, то всю жизнь оно вонять будет, жизни не хватит отмыться.

Фескин посмотрел на свои ноги, почесал под подмышками, разгоняя собравшихся там на собрание вшей.

— Я, Саша, это образно говорю! Натуральное говно в бане отмоешь, а вот внутреннее… То, которое внутри, его никогда… Оно вечно. А люди, люди они чувствуют, в ком этого дерьма много, а в ком…

— А я понял, Петрович, — перебил его Фескин и задумался.

Он стал размышлять над словами сказанными Красновым. Как-то само собой он вновь вытащил папиросы и предложил майору. Краснов отказываться не стал, видно предчувствие скорого конца не отпускало его ни на миг. Вот и хотел Валеркин отец жить на полную катушку даже среди этого вонючего болота.

Сколько прошло времени, было неизвестно. Дверь в камеру открылась, и в его проеме показался «кум». Он стоял с видом хозяина, широко расставив свои ноги. Хромовые сапоги были начищены до зеркального блеска. Синие галифе были выглажены так, что об них можно было порезать пальцы. Новая портупея с наганом в кобуре перепоясывала такую же новенькую шевьетовую гимнастерку.

— Ну что, авторитетик, ты созрел для нашего базара? — спросил начальник оперативной службы тюрьмы. — В говне сидишь по самые уши? Я слышал, ты хочешь со мой поговорить?

Фескин взглянул на кума и сказал:

— Знаешь, начальник, — это говно отмыть в бане можно. Страшнее то, которое внутри. Его отмыть ни одной жизни не хватит, — гордо ответил Фескин, повторяя слова Краснова. — Ты, начальник, «лепилу» приторань, а то этот майор загнется, — продолжил Фескин, и кивком указал на лежащего политарестанта. Он рассчитывал, что сможет через санитара передать в камеру «маляву», в которой обрисует всю ситуацию, в которой оказался.

— Ему «лепила» не нужен! Этому немецкому шпиону и так осталось жить до приговора «тройки». Чекисты на него уже собрали досье по 58-1а. Осталось только в трибунал передать и — все! Эй, майор, ты повремени подыхать-то, тебе завтра с делом знакомиться, — сказал «кум» через плечо Фескина. — Так что, Ферзь, будешь с администрацией дружить?

— Хрен возьмешь, начальник, Сашу Ферзя! — сказал Фескин и, согнув руку в локте, другой рукой стукнул по внутренней стороне, показывая такой русский хер.

— Ну что ж, тогда посиди еще в этом дерьме суток пять, может до тебя дойдет. Не таких воров ломали…

Кум плюнул себе под ноги, и дверь в камеру закрылась. В ней вновь стало темно и тихо.

— Слушай, Петрович, нам надо что-то делать. Эти вертухаи нас тут сгноят. Это факт…

— Бежать, что ли? — спросил Краснов.

— Да отсюда ты, хрен на лыжи встанешь. Я просто хочу связаться по тюремному «телефону» и организовать нам с тобой нехилый «грев». Жрать хочу, как медведь бороться.

Сказанные опером слова очень тронули Краснова. Он знал, что за «измену» Родине, которую ему вменяют, он точно получит расстрел. Еще были свежи в памяти репрессии над Тухачевским, Якиром, Рокоссовским. Так-то были боевые генералы, которым немалые сроки дали, что уж говорить о сотнях и тысячах простых майорах и капитанах, расстрелянных по доносам своих же сослуживцев.

Времени оставалось очень мало, и он решил через Фиксу передать весточку жене и сыну.

— Саша, у нас, наверное, есть еще пару дней. Я знаю, что я сюда, в эту камеру больше не вернусь, а ты, наверное, сможешь увидеть Валерку и передать ему мои последние слова.

— Петрович, о чем это вы? Я думаю, что суд во всем разберется. Этого же не может быть?

— Может, Саша, может… Мы, просто заложники своего времени… Нам не повезло…

Фикса смахнул рукой слезу со щеки и, вскочив на деревянный настил, заорал:

— Суки, как я вас ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!

После чего он без всякого отвращения прыгнул в вонючую жижу, и постучал алюминиевой миской по стояку канализации. В ответ моментально послышались стуки со всех этажей тюрьмы.

— Эй, эй! — проорал он в трубу.

— Говори, — донесся глухой звук почти со всех камер.

— Каторжане, я с хаты восемь три — Ферзь. Меня лягаши на кичу запрессовали — на пятнадцать суток. Второй день не кормят, ломают. Если кто может, подгоните «грев». Жрать хочу, курить хочу, аж шкура от вшей чешется!

— Базара нет, браток. Сейчас все сделаем, — послышался гулкий звук.

Фикса отошел от трубы, потирая от радости свои руки.

— Сейчас, Петрович, у нас и хлеб, и «бацилла», и курево будут, — сказал Фескин. — На пока, покури.

И Сашка протянул последнюю папиросу Краснову. Петрович дрожащими руками взял папиросу и дунул в гильзу. В этот момент на его глаза накатилась крупная слеза. Конечно же, ему было сейчас трудно говорить. Ожидание своего конца могло утомить любого, даже самого сильного духом человека. Затянувшись три раза, майор оторвал кусок гильзы зубами и передал папиросу Фескину.

— Кури!

Минут через двадцать в стояк кто-то постучал. Сашка спрыгнул на пол и подошел к трубе.

— Эй, — обозначился он.

— Ферзь, держи «грев»! По «киче» прогон пошел, что ты в «трюме», так что не переживай, все будет путем… Каторжане вся в курсах. Чем можем, тем и поможем!

— Давай, ловлю! — прокричал он, и отошел от трубы.

Сверху послышался звук падающей воды, который бывает обычно после того, как арестанты промывают парашу. Вновь вода с шумом вырвалась из отколотого куска трубы, только на этот раз вместо дерьма, выскочили аккуратные круглые колбаски, связанные веревкой. Фескин отцепил их, и три раза ударил миской по трубе.

— Спасибо, братаны! — крикнул он в нее. — «Грев», принял! Срите только меньше, а то меня вашим дерьмом скоро затопит, — прокричал он следом, как бы шутя.

Отмыв пропарафиненные оболочки «торпед» от остатков человеческих фекалий, он аккуратно развернул туго скрученные газеты. В одной «торпеде» лежало больше пачки папирос и спички. В другой был завернут табак, перемешанный с махоркой. В третьей «торпеде» лежал кусок сырокопченой колбасы и шмат сала, граммов на триста.

— Во, бродяги, дают! Колбаса, «бацилла», куреха! Что еще каторжанину надо? Продержимся, Петрович! Ты, сам своего сына увидишь и все ему расскажешь. Правда, Валерка твой мою телку отбил, но я теперь не серчаю на него. Правильный у тебя, батя, пацан!

Краснов посмотрел на Фескина и улыбнулся при виде каторжанской солидарности. Сейчас его занимали совсем другие вопросы. Нужно было, во что бы ни стало, сообщить жене и Валерке о том, что он никогда больше не сможет вернуться домой.

Дядя Жора

Прошло более двух месяцев после ареста отца. За это время от него не было ни слуху, ни духу. Передачи, которые мать собирала ему, не принимались, и она раз за разом возвращалась домой, так и не зная, жив ли Леонид Петрович или же… Как раз об этом ей не хотелось даже и думать. Вечером одного дня, когда мать после очередного посещения смоленской тюрьмы находилась в трансе, в дверь кто-то постучал. Валерка открыл дверь и на пороге увидел незнакомого паренька лет шестнадцати.

— Красновы здесь живут? — спросил он, переминаясь с ноги на ногу.

— Да, — ответил Валерка, не представляя, что нужно этому парню.

— Я вам «маляву» с «кичи» принес, — сказал он по «фене», и снял с головы кепку. — У тебя «мойка» есть? — продолжил он, глядя на Валерку большими глазами.

— Слушай, я ничего не понял, что за «малява», что за «мойка»? — переспросил Валерка, пожимая плечами.

— Меня, Сергей, «Карнатик» звать, я с тюрьмы, вам письмо принес… Дай мне «мойку», тьфу ты, лезвие. Мой каторжанский «лепень» будем пороть.

— Пройди в квартиру, — пригласил его Валерка, и провел парня в комнату.

Достав лезвие, он подал его пареньку и стал с интересом наблюдать за его действиями. Тот снял пиджак и с ловкостью вспорол лезвием заплатку на рукаве, под заплаткой лежала записка.

Сердце Валерки казалось в ту секунду, вырвется из груди. Он смотрел на кусочек промасленной бумаги, и каким-то шестым или даже седьмым чувством почувствовал, что это послание писал отец.

— Мам! — крикнул он матери. — Тут от отца, письмо принесли!

Мать ворвалась в комнату с глазами полными надежды и мгновенно накативших слез. Она в этот миг ничего не могла понять, хватая трясущимися руками жалкий кусок бумаги. Слезы градом катились по её щекам.

Светлана старалась развернуть сложенную записку, но из-за трясущихся рук сделать, это было почти невозможно. Она, видя, что у неё ничего не получается, вновь вернула записку сыну и затаила дыхание в ожидании. Валерка аккуратно развернул записку и в его зрачки брызнули до боли знакомые буквы отцовского почерка. На глаза накатила пелена слез и он, глубоко вздохнув, начал читать:

«Моя милая Светочка и Валерка! Много написать не получится. Хочу, чтобы вы знали, что я ни в чем не виновен… Не стоит слушать людскую молву и даже верить приговору, по которому меня осудят. Я не думаю, что у меня будет возможность написать еще, но при оказии обязательно это сделаю. У меня нет слов, чтобы выразить все то, что я чувствую к вам в этих холодных и сырых стенах. Я верю, что Валерка станет настоящим мужиком и никогда…»

Записка закончилась как-то внезапно и непонятно. Было ощущение, что сатрапы из смоленской тюрьмы просто вырвали её из рук, не дав шанса закончить предсмертное послание.

— А что дальше? — спросила мать.

— А все, — ответил Валерка удивленным голосом и подал записку матери.

— Я, это… Хочу сказать, что батьку вашего из камеры тогда забрали. Он сунул мне эту «маляву» и, уже уходя, назвал ваш адрес. Еще он сказал, что вы денег дадите, — сказал Карнатик, кусая свои ногти в ожидании причитающегося вознаграждения.

Мать Валерки сидела за столом, подперев голову руками. По её лицу текли слезы, и она ничего в эту минуту не понимала. Огромное горе сжало её сердце сильной рукой разлуки, и она почувствовала, что это письмо от ее Лёни, было, как водится в подобных случаях, последним.

— Мам, надо рассчитаться с курьером, — сказал Валерка, положив свою руку матери на голову.

Словно отойдя от сна, мать встрепенулась и, вытерев накатившиеся слезы, сказала:

— Ах да! Прости, малыш, я совсем расклеилась, — и, привстав из-за стола, подошла к комоду. Вытащив из него шкатулку, она достала червонец и протянула его пареньку.

— Премногое вам, мерси, — сказал Карнатик, и спрятал деньжину во внутренний карман своего пиджака.

— Может, ты хочешь кушать? — спросила его Валеркина мать. — В тюрьме, наверное, очень плохо кормят. Ты сильно бледен. Видно, голодал?

— Я, мамаша, полгода под следствием на «киче» парился. Вот и отощал на казенных-то харчах. В деревню, к бабке, поеду. Молоко, сметанку кушать. Через месяц, я думаю, жиры нагуляю добрые…

— Ладно, проходи на кухню, — сказала ему Светлана, и пригласила за стол.

Карнатик без всякого смущения уселся за стол и, закинув ногу на ногу, приготовился к трапезе.

Мать отрезала краюху хлеба и достала из духовки еще теплый суп.

— Суп гороховый будешь? — спросила его Валеркина мать.

Карнатик, жадно откусывая хлеб, лишь махнул своей головой. Налив миску горохового супа, она подала его гостю, а сама, подойдя к окну, скрестила на груди свои руки и, отключившись от всего мира, уставилась на улицу. Карнатик ловко орудовал ложкой, со звоном и стербаньем опустошая фарфоровую тарелку, пока в ней не осталось ни капли.

— Вы, мамаша, так особливо-то не переживайте, может отпустят вашего благоверного… Там щас на «киче» полная неразбериха. Кто за кражи, кто политические, кто за всякие убивства сидят, кто враги народа и шпиёны всякие. Не тюрьма, а настоящий улей. Не ровен час — отпустят, — сказал Карнатик, вселяя в Светлану надежду, но она молчала и продолжала стоять, глядя в окно. Было такое ощущение, что она вообще не слышит гостя.

Карнатик, видя, что на его слова никто не отреагировал, тихо вышел из кухни и направился к выходу. Валерка вышел за ним и, пройдя на лестничную клетку, спросил:

— Слушай, Карнатик, как он там, расскажи мне без матери. Я правду хочу знать.

— У тебя, наверное, больше нет батьки. Ферзь просил передать на словах, что твой отец настоящий мужик. Он с ним в одной камере, в «трюме», сидел. Отца твоего с «кичи» увезли… Куда и когда, никто не знает. Ферзь пробивал по всей тюрьме, его ни в одной хате не было. Может в управление… Там, во внутреннем дворе, тоже тюрьма есть.

— А, Ферзь, это…

— Это Сашка Фескин. Он сейчас на «киче» в авторитете! Сам Залепа-Смоленский его в положенцы перевел. Теперь он паханит и цинкует за «Американкой».

— Фескин в паханах? — с удивлением переспросил Валерка. — Он же еще молодой…

— Ворам, браток, виднее. Чуют воры, что Ферзь правильный каторжанин, от того и ставят его в паханы, — сказал Карнатик. — Ладно, бывай, я пошел.

Валерка смотрел вслед уходящему по лестнице Карнатику, а слезы уже заполняли его глаза. Не верил, не верил он в то, что отца больше нет. Не верил, что вот так просто можно, без всяких доказательств, приговорить человека к расстрелу. Не верил и не понимал, что происходит в этом мире такого, что ему еще не понятно? Видно, прав был старый еврей Моня, когда говорил ему, что дьявол будет жать свою жатву стоя по самые колени в крови, и пожирать своих же детей от духа своего и плоти.

В груди словно загорелся огонь, а перед глазами вновь поплыли буквы, выведенные аккуратным почерком отца. Валерка вошел в комнату и ничего не говоря матери, рухнул лицом на диван. Он плакал словно мальчишка, тяжело вздыхая и воя, словно собака, потеряв любимого хозяина. Он плакал, вытирая глаза рукавом рубашки, и не верил, что судьба разлучила его с отцом не на день и не на десять лет.

Судьба развела их на всю жизнь и больше никогда он не увидит его чистых и хитрых глаз и сильных отцовских рук. Он плакал, и не знал, что это были его последние юношеские слезы. Сколько их еще будет в его жизни, он не знал, но, то уже будут совсем другие слезы — слезы горечи и потерь боевых друзей и горячо любимых подруг.

Лена вошла в комнату беззвучно, словно пантера. Перед её глазами предстала странная картина.

Будущая свекровь стояла на кухне около окна и дымила папиросой, пуская густой дым в стекло, который стоял какими-то клубами, абсолютно не растворяясь в воздухе. Её Валерка лежал на диване лицом вниз и молчал, не обращая ни на кого своего внимания. Он был в полном трансе.

Ленка подошла к нему и, присев на край дивана, положила ему руку на голову. Краснов в ту секунду даже не шевельнулся, продолжая скорбеть по своей утрате. Так и сидела Леди, держа руку на его голове, перебирая пальцами густые волосы, пока его рука не коснулась её руки. В эту минуту Леди поняла, что что-то случилось в семье Красновых. Девчонка в ту минуту не хотела задавать никаких вопросов, видя, что ее интерес в данном случае будет абсолютно неуместным. Все было понятно без слов, и она всем своим влюбленным девичьим сердцем, своей нежностью хотела просто оттянуть ту боль, которая в тот миг сжимала сердце её Валерки.

— Привет! — сказал Краснов-младший, повернувшись лицом. Он старался улыбнуться, но его опухшие и красные от слез глаза, выдавали его истинное настроение.

— Привет! — ответила Леди, и её рука нежно скользнула по щеке парня.

В эту минуту, в этот миг она почувствовала, как его губы, теплые и мягкие, нежно коснулись её ладони. Они беззвучно целовали её руку и от этих поцелуев, сердце девчонки словно дрожало на ниточках. Она молча смотрела на Краснова сверху вниз, и слеза, то ли девичьего счастья, то ли горечи и сострадания, упала прямо ему на лицо.

— Ты, плачешь? — спросил Валерка, ощутив на своей щеке теплую каплю.

— Нет, это просто так — соринка, — соврала она, не желая раскрывать глубину тех чувств, которые сейчас бушевали в её душе.

— Сегодня от отца пришло письмо, — сказал Валерка, уже как-то неестественно спокойно, словно он смирился с тем, что произошло всего лишь полчаса назад.

— А почему у тебя тогда глаза такие красные, ты, что плакал? — спросила Леди, гладя ладонью по его щеке.

В эти минуты, Валерке, как мужику не хотелось показывать свою подавленность. Девчонка сидела рядом, а ему, как будущему летчику, как будущему командиру Красной армии, было просто стыдно за эти приступы мужской слабости, которые фактически скрыть было невозможно.

После появления в доме письма отца, майора РККА — Краснова, жизнь его семьи кардинально изменилась.

Мать, переживая всем сердцем постигшее ее горе, замкнулась в себе, и буквально за три дня на голове еще молодой женщины появились первые пряди седых волос. Она никак не могла смириться с потерей своего мужа и это чувство неизвестности, постоянно угнетало её, порой доводя до спонтанных истерик и приступов неврастении.

С момента ареста отца, прошли уже более двух месяцев, а кроме той жалкой записки на тюремном клочке промасленной бумаги, больше никаких вестей от мужа не было. Несколько раз она ходила на прием в управление НКВД, но каждый раз слышала только одно:

— Ждите, о судьбе майора РККА ВВС — Краснова, вам сообщат…

Время шло, а о судьбе бывшего летчика и героя Испании майора Краснова, никто извещать так и не спешил.

Все знали, что приговор тройки НКВД уже приведен в исполнение, а его тело вместе с сотнями тел таких же, как он командиров РККА, теперь уже покоится в безымянной могиле невдалеке от поселка Катынь, вместе с несколькими тысячами польских офицеров, так же зверски растерзанных властью Сталина…

 

На дворе была темная сентябрьская ночь.

Воронок, скрипнув тормозами, замер невдалеке от подъезда, где еще совсем недавно жила в полном составе семья Красновых. Красные точки горящих окурков в машине, просматривались сквозь мокрое от дождя окно.

Их было трое. Синие галифе, промокшие от дождя плащ-накидки, черные хромовые сапоги, да фуражки с малиновой тульей наводили настоящий ужас на простого обывателя.

В те годы, люди в такой униформе, почти в каждую семью несли беду и были плохим знаком, наподобие «черной кошки», перешедшей дорогу.

Не обошла беда и семью Красновых. Следом за отцом, в застенки НКВД, как «жена врага народа», угодила и мать.

Светлана, вероятно, чувствовала, что время её пребывания на свободе сочтено, а машина сталинского «правосудия» уже творит свое коварное и беспощадное дело. В те годы многие знали, что за арестом главы семьи, как правило, карательные органы системы, производили окончательную зачистку, и подвергали репрессиям почти всех оставшихся членов этой семьи, но уже по статье 58-1в УК РСФСР.

Лишь сумрак пал на улицу, в дверь Красновым кто-то позвонил.

Валеркина мать, положив свои ладони на грудь, тихо подошла к двери и своим мелодичным и тихим голосом спросила:

— Кто там?

— Краснову Светлану, — обратился невидимый, неизвестный мужской голос.

— Да!

— Вам послание от мужа, — проговорил тот же голос.

Сердце Светланы в тот миг екнуло, и по всему телу пробежала волна какой-то невиданной слабости. В голове полетели разноцветные круги и ноги Светланы Владимировны подкосились. Она, опершись спиной на дверь, стала медленно опускаться на пол, теряя сознание. В эту секунду все смешалось в её голове. Страх, жуткий страх сковал все тело, а на уставшие от слез глаза опустилась какая-то полупрозрачная пелена.

В тот миг кто-то заорал:

— Открывай, сука, мы знаем, что ты там, — проговорил тот же голос, но уже более настойчиво и с нескрываемой грубостью. — Ты, падла, пожалеешь, когда мы выломаем эти двери!

Валерий, шокированный вечерним визитом незваных гостей, одевшись на скорую руку, выскочил в коридор и заслонил спиной свою мать. Он стоял напротив двери и непонимающими глазами смотрел на Светлану.

Сейчас Краснов-младший всем сердцем ощущал какую-то незащищенность и странную беспомощность в данной ситуации. Ему в эти мгновения просто хотелось броситься к двери, навалиться на неё всем телом, чтобы защитить самого дорогого человека. Хотелось, но что-то сдерживало его…

Валерий тихо подошел к матери, и, опустившись на колени, обнял её за плечи. Он прижал её голову к своей груди, и глубоко вздохнув, поцеловал мать в щеку. Спазмы сжали его горло словно тисками. В ту минуту Валерка молчал, боясь своим голосом спугнуть оставшиеся последние мгновения их жизни.

Глухие удары тяжелых сапог в дверь, в унисон слились с ударами их испуганных сердец.

— Открывай, сука, — вновь послышался голос, и дверь загудела под натиском разъяренных НКВДешников.

Ничего не говоря, Валеркина мать приподнялась с пола и с каким-то отрешенным и смиренным видом, открыла стальную задвижку. Дверь с грохотом распахнулась, чуть не расплющив Валерку о стену.

— Краснова, ты? — спросил мордатый НКВДешник с красным от водки лицом.

В ту секунду от него дурно пахло луком и перегаром деревенской сивухи, которую, судя по всему, он пил незадолго до ареста Светланы.

— Да! — ответила Краснова.

— Почему так долго не открывали? Что, прятали улики!? Шифровки в печи жгли?

— Мы спали, нужно было одеться, — сказала мать уже более спокойным и ровным голосом.

— Панфилов, глянь на кухню, может, они какие вещдоки палили в печке? Эти суки контрики на все способны!

— Есть, товарищ капитан, — сказал молодой чекист и, оттолкнув Краснову, скрипя своей кожанкой, вошел на кухню, заглядывая во все углы, не исключая и помойное ведро.

Капитан, схватив Светлану за предплечье, сопроводил ее и Валерку в комнату. Наугад нащупав рукой выключатель, он включил свет и толкнул мать и сына в комнату.

— Ну, шо, господа шпиёны, будем собирать вещички? — спросил капитан, ерничая над их горем. — Вот мандат на ваш арест.

Выдвинув стул, он уселся на него задом наперед, облокотившись на спинку. НКВДешник достал папиросы и, дунув в гильзу, прикурил от немецкой бензиновой зажигалки. В тот миг Валерка вспомнил эту зажигалку, которую совсем недавно подарил его отцу один из немецких летчиков, приезжавший на завод.

— Так, господа шпиёны, собирайте вещички! Два комплекта нижнего теплого белья, ложка, миска, кружка. Можно нескоропортящиеся продукты. Можно одеяло, — говорил НКВДешник словно по-заученному, дымя папиросой.

Из кухни в комнату вошел лейтенант. Он с треском откусил наливное яблоко, которое взял там без спросу с кухонного стола и, чавкая, прожевав, сказал:

— Семеныч, нет там ни хрена никаких документов! Печь еще не топлена! Все чисто.

— А откуда им там взяться, дурень! У них два месяца назад уже был обыск. Ты че, летеха, вообще ничего не всекаешь? Ничего, обвыкнешься, салабон! — сказал старший.

— А, а, а, понял, — ответил лейтенант, и вновь откусив яблоко, уселся на диван, закинув ногу на ногу.

— Че стоишь? Собирай, сучка, свои манатки, — зло сказал НКВДешник и, доев яблоко, небрежно бросил огрызок на пол.

В груди Валерки в тот миг словно разорвалась противотанковая граната. Ему необычайно захотелось влепить этому холеному чекисту ногой прямо в его наглое лицо. Хотелось отделать его так, чтобы он ползал по полу на карачках, и языком слизывал ту грязь, которую они принесли с собой. С чувством невиданной ненависти, он крепко сжал зубы так, что бугры мышц зашевелились на его скулах. Ничего не говоря, Валерка нагнулся и, подняв злосчастный огрызок, с силой сжал его в кулаке.

— Давай, давай щенок! Чистота залог здоровья, — сказал лейтенант с какой-то странной ненавистью к обитателям этого дома, будто в тот миг перед ним были не граждане страны советов, а заклятые враги и предатели.

— Ты, Панфилов, особо не зарывайся! Дай даме собраться! Чай дорога ей сегодня дальняя в казенный дом. Пусть вещички соберет, как полагается, а то накатает жалобу Фатееву, будут нам и премиальные, и прочие льготы…

Видя, с каким пренебрежением чекисты обращаются к матери, Валерка еще сильнее сжал в руке поднятый огрызок так, что раздавил его, и даже мякоть просочилась сквозь пальцы.

— О, о, о, Семеныч, глянь на этого! Сейчас в драку бросится! Прыщ плюгавый…

— Угомонись, Панфилов, не трогай мальца, ведь она же ему мать, — сказал старший. — Пепельница хоть в этом доме есть? — спросил он, обращаясь к Валерке.

Краснов-младший вышел на кухню и принес отцовскую пепельницу, сделанную солдатами из латунной гильзы артиллерийского снаряда. На ней искусно была выгравирована дарственная надпись, да портрет военного летчика, который улыбался на фоне какого-то неизвестного ему самолета.

— Занятная вещица, — сказал капитан, с любопытством рассматривая тяжелую, латунную гильзу. — Батьке, что ли подарили?

— Да! — сухо ответил Валерка, видя, как мать складывает свои вещи в небольшой узелок.

В тот миг его словно осенило. Он вспомнил о револьвере «Сент-Этьен», который был спрятан им в подвале по просьбе отца. Сейчас это была единственная возможность поквитаться с чекистами и спасти мать.

Мысль, словно шило, кольнула его в мозг, и в груди загорелось желание всадить в этих страшных людей весь револьверный барабан. Он, как сын, знал, что его родители ни в чем не виновны. Они были святыми, но по чьей-то чужой воле, по чьему-то ложному навету стали заложниками этого времени.

В Валеркиной голове одна идея сменяла другую, изыскивая всевозможные варианты его дальнейших действий. Как он ни старался исключить расправу, все его думки сходились только на этом револьвере. Он уже чувствовал тяжесть оружия в своих руках, чувствовал холодок вороненого металла и представлял, как огромные пули, выпущенные им, просто разорвут на части тела этих непрошеных и наглых гостей.

— Ну что, стерва, собрала свои хотули? — спросил капитан Светлану Краснову.

— Я готова, — ответила Валеркина мать спокойным и ровным голосом.

— Ну, раз готова, то пошли!

НКВДешники поднялись и, пропустив вперед Валеркину мать, собрались, было идти, но…

Валерка как-то спонтанно и абсолютно без слез, бросился ей на шею. В последний раз он крепко обнял ее, прижав к своей груди. Он целовал её щеки, стараясь хоть на минуту, хоть на секунду задержать мать в своих объятиях. В ту же секунду молодой лейтенант грубо оттянул его за плечо, и со всего размаха ударил Валерку в скулу так, что тот упал на пол.

Валеркина мать, видя как здоровый мужик ударил её сына, заорала:

— Что ж вы делаете, люди вы или звери? Он же еще ребенок!

— Прочь с дороги, щенок! Раз ты ребенок, готовься. Завтра поедешь в приют для таких же, как ты. А квартирку мы опечатаем, до особого распоряжения ЧК. Ты понял меня, стервец??? — спросил лейтенант, и когда все вышли, с силой захлопнул за собой двери.

Валерка, вытирая рукой кровь из рассеченной губы, поднялся с пола, но дверь, за которой скрылась спина матери уже закрылась.

В тот миг что-то тяжелое и гнетущее навалилось на него. К горлу вновь подкатился комок горечи, а к глазам слезы.

Валерка вдруг застонал, словно раненый зверь и, упав на колени, стал кулаками бить в паркетный пол, чтобы хоть как-то унять ту боль, что разгорелась внутри его груди. Он скулил, бил руками, катался по полу, но слезы так и не проступали на его глазах. Сколько он находился в этом припадке ярости и скорби, он не знал.

С каждой минутой Валерка слабел и слабел от бушующего в груди горя, да нестерпимой боли очередной утраты. Примерно через час он отключился, словно провалился в черный церковный подвал.

Уже утром, Леди по-привычке бесшумно вошла в квартиру Красновых. Первое, что она увидела, это был Валерка, который скорчившись, неподвижно лежал на полу. Квартира была пуста. Не было в ней ни приветливой улыбки Светланы Владимировны, ни её прежнего тепла. Создавалось такое ощущение, что злая и неведомая сила лишила этот дом своей души и того семейного счастья, которое было здесь еще совсем недавно.

Леночка бросилась к Валерке и, встав на колени, перевернула его лицом вверх. В тот момент она просто не узнала его. Его лицо было серым. Губы вспухли и посинели, а кровь засохла вокруг рта и на подбородке. Ей показалось, что он умер, но тепло его тела говорило, что Валерка еще жив. Ленка похлопала его по щекам и от этих хлопков, Краснов приоткрыл свои опухшие от слез глаза.

— Ты жив, слава богу! Я же так испугалась! Что случилось? Почему ты, на полу? — стала его засыпать Леди вопросами.

Валерка приподнялся и, сев на пол, облокотившись на диван, сказал:

— Ночью, Леночка, приходили чекисты. Они и маму арестовали.

— Как? За что? — сквозь накатившие слезы еле проговорила Ленка, всем сердцем сочувствуя Краснову.

— За то, что она жена врага народа и немецкого шпиона! — сказал Валерка с суровым выражением своего побитого лица.

Он встал с пола и молча прошел на кухню, где над печкой на полке лежали уже его папиросы. Он взял одну в рот и прикурил от зажженной спички. Теперь он остался один. Не было того строгого отцовского внимания и материнского неодобрения его дурной привычки. Он был один, и это чувство было до ужаса, до нестерпимой боли неприятным. Тяжело было сейчас осознавать такую потерю, да и даже думать о ней, как о свершившейся правде.

— Что ты молчишь, ведь надо что-то делать!? — бросилась к нему Ленка, стуча ему в грудь своими маленькими кулачками.

— Что я смогу сделать? Написать дедушке Калинину, поехать в Москву к Сталину? Что, что? Ты, можешь сама сказать, что?

— Я, Валерка, не знаю… Это какое-то недоразумение. Неужели никто не может остановить это?

— Ты бы, поменьше болтала, а то неровен час и тебя за антисоветчину упекут. Ты, лучше в школу иди, а мне нужно найти жилье. Сегодня придут чекисты квартиру описывать и опечатывать. Меня обещали в приют отправить, но я знаю, по статье меня тоже сошлют, куда-нибудь в ссылку.

— А может к нам? — спросила Леди, глядя на него заплаканными глазами.

— А что скажет твоя мать? Жених пожаловал, без гроша за душой… Нет, Леночка, я так не могу. К бабке надо ехать в деревню…

— А как же школа? Как твои полеты? Ведь это же, Валерик, последний год.

— Я не думаю, что в школе меня примут с объятиями. Вон, у Ваньки, тоже арестовали отца и мать. И где теперь тот Ванька? В приют для детей врагов народа отправлен? Нет, Ванька, уже далеко в Забайкалье. Я так не хочу! Это не мое. Я должен, должен стать военным летчиком. Отец должен гордиться мной! Ты это — понимаешь, я ведь обещал?

Когда он говорил это, то даже на сотую долю не мог усомниться, что отец еще жив. Он не мог, да и просто не хотел впускать в свою голову мысль, что больше никогда не увидит его.

Валерка сунул руку под стол, где был его тайник. Вытащив жестяную коробку из-под монпансье, он открыл её. Значки, фотографии, Ленкины записки, комсомольский билет и другие документы хранились в ней, как самое дорогое и ценное в его жизни.

Положив коробку на стол, Краснов стал укладывать свои вещи в большой отцовский фанерный чемодан. Леди, совсем забыв о школе, принялась помогать ему в его нелегких сборах. Сейчас ей было все равно, пропустит она уроки или нет. Необходимо было в такую минуту помочь Краснову. Книги, учебники, тетради она складывала ровными стопками и перевязывала шпагатом. Через час все было готово. В квартире осталась лишь мебель с казенными инвентарными номерами, да кухонная утварь.

— Вот и все, — сказал Валерка и присел на диван, где еще ночью сидел наглый чекист.

— Немного же у тебя вещей. Ты, Краснов, не очень-то и завидный жених. Оставь их пока у нас, я думаю, мама будет не против, — сказала Леночка, положив голову ему на плечо.

— Так найди себе богатого нэпмана или НКВДешника! Пусть он тебе дорогие вещи покупает, — обидевшись, сказал Валерка и отвернулся.

— Прости! Прости, я не хотела обидеть тебя.

Леди подвинулась к Краснову поближе и, взяв его за руку своей нежной ручкой, щекой прижалась к его щеке. Она была на удивление теплая. В тот миг Ленка почувствовала, как кто-то невидимый нежным перышком начал щекотать её внутренности. Это было настолько приятно и ново, что она не удержалась и поцеловала его еще и еще.

Валерка удивился. Леди никогда за все время дружбы не допускала себе подобных вольностей. Наоборот, её строгость и девичья неприступность импонировала Краснову. А сейчас, сейчас она была на удивление мила и доступна. Её запах, её нежная кожа на удивление притягивали словно магнит. Набравшись духа, Валерка, закрыв глаза, чмокнул Ленку в щеку. К его губам моментально прилип её неповторимый и приятный запах. Он настолько возбуждал, что Краснов впервые ощутил, как он хочет эту девочку. Ему казалось, что внутри его, словно в стакане с газировкой, стали подниматься мелкие пузырьки. Они исходили откуда-то с самого низа и, поднимаясь вверх, касались его легких, его сердца. От этих прикосновений было необычайно приятно и тепло.

Сам того не заметив, Валерка коснулся её колен своей рукой. Леди не обратила на его касания никакого внимания, лишь сильнее прижалась к нему и её теплые губы вновь впились в его шею. Это прикосновение, словно удар тока пронзило все тело мальчишки. Его рука скользнула по ноге выше, слегка приподняв шерстяной подол школьной формы. Еще нежнее, еще приятней её губы целовали его. Грудь девчонки, стала высоко подниматься. Она все глубже и глубже стала дышать, инстинктивно наклоняя свое тело назад. Ей хотелось, чтобы он, её Валерка, целовал её, нежно касался её колен, ног, груди.

Обхватив Краснова за шею, Ленка, вопреки своему рассудку, потянула его на себя. Его тело в этот момент дрогнуло от подобной неожиданности, словно окаменело, но уже через мгновение оно стало податливым, словно пластилиновое.

Леди легла на диван и, закрыв свои глаза, губами нашла его теплые губы. В этот момент они слились в страстном поцелуе, и её язык как-то непринужденно скользнул Валерке в рот. Он шевелился, щекоча кончик языка мальчишки, и от этого по коже Краснова пробежал миллион муравьев на острых железных шпильках.

Трясущиеся от страсти руки девчонки вцепились в его рубашку. Ленка расстегивала пуговицы, стараясь добраться до обнаженного тела своего возлюбленного. Краснов был ошеломлен. Все, о чем он мечтал ранее в своих юношеских фантазиях, сейчас удивительным образом сбывалось. Неуверенность и страх чего-то нового, сдерживали его от более решительных действий в отношении Ленки, и это сковывало все его движения.

Леди в эту секунду была просто счастлива. Теплые поцелуи, ласковые руки Краснова, скользившие по её ногам, груди, приносили ей небывалое блаженство. Сердце девчонки колотилось от приливающих порций адреналина и ей впервые захотелось отдаться этому юнцу.

В тот самый момент, когда Краснов под натиском бушующих в теле гормонов почти овладел телом подруги, когда до заветного «Да!» оставались считанные секунды, в дверь кто-то нежданно постучал.

Тело Краснова дернулось. Он знал, что сегодня должны были прийти НКВДешники, чтобы опечатать квартиру, но увлекшись любовной игрой с Ленкой, абсолютно выпустил этот факт из головы.

— Ленка, чекисты! — сказал он и, вскочив с дивана, стал застегивать на ходу штаны, которые упали ниже колен.

Леди так же, не спеша, привела себя в порядок, но румянец на её щеках выдавал настроение девчонки.

Пока Краснов метался по квартире в поисках рубашки и носков, в дверь вновь постучали. Впервые в жизни он ощутил себя на месте любовника, которого застал муж в постели своей жены.

Стук повторился вновь и вновь, но уже более настойчиво и более громко. Наконец, одевшись, Валерка кинулся к двери, но его испуганные глаза, его разгоряченное лицо, выдавали его состояние. Он отодвинул металлическую задвижку и приоткрыл двери.

На пороге квартиры, широко улыбаясь, стоял дядя Жора. Судя по его ехидной улыбке, он понял, что происходило за этими дверями.

— Во, Червончик, собственной пэрсоной! Сын врага народа занимается любовью, пока его батька с мамкой в тюрьме нары парят, — сказал он с такой издевкой, что внутри Краснова вспыхнул огонь. — Ты собрал свои пожитки? За тобой гаденыш пришли!

В этот миг Валерка увидел за спиной участкового еще двух человек. Их заляпанные грязью хромовые сапоги, фуражки, пальто военного покроя, без всякого сомнения, выдавали в них представителей компетентных органов.

— Ну что, будем тут стоять, или в хату пустишь? — спросил дядя Жора, отодвигая Краснова в сторону.

— Да, да, проходите, — словно очнувшись, сказал Валерка и, открыв двери, пропустил незваных гостей.

Участковый вошел первый. Следом за ним в квартиру прошли чекисты.

— Вот хоромы этого шпиёна, — сказал легавый, рассматривая квартиру.

— Да, квартирка знатная! — сказал один из гостей, положив толстую кожаную папку на стол. — Будем ревизию делать и опечатывать! Ты, молодец парень! Я вижу, ты, манатки свои уже сложил. А это кто? — спросил он, рассматривая Ленку с любопытством.

— Это моя подруга.

— А че она не в школе? Может у вас медовые каникулы? — спросил чекист и улыбнулся, обнажив свои желтые от табака зубы.

— У меня занятия во вторую смену, — соврала Леди. — Я пришла помочь ему вещи собрать, — оправдываясь перед чекистом, сказала Лена.

— А это правильно, девочка. Квартирку нужно сегодня же очистить. Тут теперь будет жить наш начальник.

— Как это? — спросил участковый с удивленным выражением своего лица.

— А вот так вот! — ответил чекист. — Ты, Петрович, еще свою получишь. А эта квартирка будет нашему начальнику 4 отдела ОПЕРОД Фатееву. Он недавно женился и уж очень нуждается в добротном жилье.

— А я? — спросил участковый.

— А ты, Петрович, головка от патефона! Ха, ха, ха! Ладно, хорош базлать, околоточный! Садись, будешь писать инвентарные номера. Тут вся мебель казенная! А ты, пацан, давай выноси свои вещички на улицу. И будь наготове, сегодня поедешь в Ярцево в приют для детей врагов народа! Там из тебя сделают настоящего Советского человека! Гы, гы, гы, — засмеялся он, словно заржал.

Участковый сел за стол на диван и приготовился к описанию имущества. Внутри него все кипело. Он никак не мог ожидать, что та квартирка, которую он подготовил себе, сейчас достанется кому-то другому.

— На вот, Петрович, держи акт и ручку. А мы будем диктовать тебе.

Дядя Жора взял в руки чернильную автоматическую ручку и открыл колпачок. Встряхнув её на пол, он, глядя на чекистов собачьими глазами, приготовился писать.

Тем временем Валерка понемногу стал выносить вещи из квартиры на улицу. Стопки книг, сумки с тряпками, отцовский чемодан, постепенно покидали насиженное место.

Петрович скрипел пером, аккуратно выводя цифры инвентарных номеров, пока НКВДешники, расхаживая по квартире, ощупывали все своими руками — от табурета, до шкафа.

— Вот и чудненько, — сказал один из чекистов, потирая руки, заглядывая через плечо участкового Петровича. — Теперь, старшина, тут распишись. Тут, тут и тут, — сказал он, пальцем указывая на место для подписей. — Эй, хозяин! — окрикнул он Краснова. — Твой автограф тоже необходим.

Валерка подошел к столу и ничего не подозревая, взял в руки ручку и расписался в указанных местах.

Он еще не знал, что этот его автограф будет скопирован мастерами из управления НКВД и им подпишут протокол допроса его матери. Он не знал, сколько неправды, сколько всяких инсинуаций и интриг будет закручено вокруг его фамилии. Нужны будут годы, чтобы люди и друзья, знающие его, знающие его семью, поверили в то, что ни отец, ни мать, ни он, ни в чем не виновны.

— Ну, а теперь, хлопец, собирайся, с нами поедешь, — сказал НКВДешник. — Машина около подъезда. Тебя ждет колония имени товарища Макаренко.

По спине Валерки в тот миг пробежали мурашки. Холодный пот моментально выступил под подмышками, и от этого в ту минуту стало как-то неуютно. В его голове скользнула только одна мысль: «Бежать! Бежать! Бежать!»

Валерка надел летную кожаную куртку, подаренную ему отцом, такой же кожаный летный шлем, и когда уже был готов, он сжался, словно пружина и мгновенно, разбив ногой окно, выпрыгнул в него со второго этажа. Чекисты секунду были в полном замешательстве. Сообразив, что Краснов бежал, они бросились к окну, выхватывая на ходу свои пистолеты.

Валерка, упал на раскидистый куст сирени, росший под окном, словно сокол на свою жертву. Куст смягчил его падение и, скользнув по согнувшимся ветвям, словно по стогу сена, он скатился на землю.

— Вот же, сученок, сбежал! Сбежал сука!!! — сказал один из НКВДешников, засовывая свой ТТ во внутренний карман.

— А ты, Петрович, сидишь тут как у тещи на именинах! Что, не мог парня ухватить!? — заорал старший, ища в ту минуту козла отпущения.

— А че, я? Че, я!? Во я знал, что он будет сигать в окно! Пусть себе бежит, он же еще пацан!

— Что ты, старшина, сказал!? — возмутился один из чекистов. — Он сын врага народа! Ему через две недели уже восемнадцать стукнет. А он, как член семьи немецкого шпиона, должен быть у нас под контролем. Ты, что забыл постановление Совнаркома о выселении неблагонадежных на 101 километр от областных центров!?

— Нет, не забыл, — пробубнил участковый, чувствуя, что все равно он виновен в побеге Краснова. Даже если он и не виновен, то коллеги из НКВД обязательно его таковым сделают, чтобы самим не отвечать.

Ленка, видя, как Валерка скрылся, еще несколько минут стояла в комнате, ничего не понимая. После недолгой перепалки чекистов с участковым, она незаметно вышла из квартиры, слыша, как они еще продолжают ругаться. По всей вероятности, в планах НКВДешников было не только размещение Краснова в приюте, но и его арест по достижению им совершеннолетия.

Брошенные Красновым вещи лежали невдалеке от подъезда. Стопки книг, большой чемодан с одеждой и узлы с вещами матери и отца. Все это могло стать добычей алчных соседей и Леди, зная об этом, постучала в квартиру тетки Фрузы, живущей на первом этаже.

— Тетя Фруза, здрасте! Могу я у вас оставить Валеркины вещи? — спросила Ленка у выглянувшей из-за двери пожилой женщины с красно-синим лицом явной алкоголички.

Стоя в дверях, тетя Фруза курила папиросу и, глубоко затягиваясь, дымила Ленке в лицо. В её волосах торчали бигуди, сделанные из разноцветных тряпочек, которые торчали в разные стороны, словно антенны.

— Ну и шо? — спросила она, перебрасывая папиросу из одного уголка рта в другой.

— Тут вещи Красновых, нужно их на время спрятать, — сказала Ленка, уже более кротким голосом.

— Ну и шо! Я вам шо, камера хранения! Знаем мы этих, шпиёнов! Сегодня я оставлю их шмотки, а завтра придет связной и будет у меня пароли всякаи спрашивать? Нет, милая! Я покараулю, пока ты к себе домой их переносить будешь, но не боле… Пущай тебя енти германские связные домогаются! А я женщина пожилая, и дюже нервная!

— И на этом спасибо! — со вздохом сказала Леди.

Ленка вышла из подъезда и, взяв в руки стопку книг и фанерный чемодан, медленно поплелась домой. Пройдя несколько метров, она ставила свою ношу и, немного отдохнув, вновь брала тяжелые вещи и упорно продолжала идти.

Лена жила в деревянном двухэтажном доме не очень-то и далеко от каменного дома Красновых, но даже это расстояние давалась ей с трудом. Валерка явно не рассчитывал, что весь собранный им домашний скарб придется нести хрупкой девчонке. Оттого и складывал он нажитое его семьей «добро» под свою, мужскую руку.

Совсем неожиданно Ленку кто-то окрикнул, от чего она дернулась всем телом и выпустила узлы.

— Ленка! Чекисты уехали? — послышался из-за сарая голос Краснова.

— Уехали, — ответила девчонка, озираясь по сторонам.

— А дядя Жора с ними? — вновь спросил Валерка.

— Дядя Жора дождался, когда они уедут, а сам пошел в опорный, водку жрать, — ответила Леди и опустила перед Красновым его фанерный чемодан.

— Леночка, давай мне эти шмотки и сходи, пожалуйста, за остальными. Я тут пока покараулю. Я вижу, тетя Фруза, сука старая, уже вон примеряет мамкины вещи, — сказал Краснов. — Жаль, что Синица и Хвощ в школе, так бы пацаны сами все перенесли.

— Ты, не переживай, Валерочка, я все перенесу, все сама, — сказала Ленка и, осмотревшись, вернулась к подъезду.

Там, озираясь по сторонам, словно воровка, стояла тетя Фруза, которая прячась за сиреневый куст, уже полноправной хозяйкой шарила в чужих узлах. Она вытаскивала кофточки Светланы Владимировны и, прикинув себе на грудь, тут же на несколько секунд скрывалась в подъезде.

— Ты, уже все отнесла? — удивилась тетя Фруза, когда, выйдя из подъезда, нежданно увидела Ленку.

— А что, я вам помешала чужие вещи воровать? — спросила Леди, глядя с чувством сожаления и пренебрежения в глаза соседки Красновых.

— Ты, что, шалава, говоришь такое! Да я честнее всех в этом районе! Ко мне НКВДешники по вечерам не приходят и не арестовывают. Сам околоточный уважает меня.

— Уважает за самогон, которым вы торгуете днем и ночью. Спекулянтка! — сказала Ленка с пренебрежением в голосе.

— А ты, что сучка, видела, чтобы меня, честную гражданку Советского Союза в спекулянстве обвинять, как нэпманку дешевую? Да я в управление НКВД пойду, чтобы этого майора с его жонкой посадили на пятнадцать лет, как Ваньку Залепу с этим Фескиным. Пусть в Магадан едут золото мыть — шпиёны сраные!

— Ах, тетя Фруза, тетя Фруза, знали бы вы, что Леонида Петровича, уже расстреляли, — спокойно и тихо сказала Лена. — Не на кого вам жаловаться, — и, взяв оставшиеся узлы, пошла к своему Валерке.

Тетя Фруза прикрыла ладонью рот, чтобы не заорать от ужаса. Она выкатила из орбит свои глаза и медленно, медленно стала сдавать назад, стараясь попасть своим широким задом в двери подъезда. От этой новости ее бил озноб и она представить себе не могла, что ее соседа больше нет в живых. Хоть и была эта тетка до глубины души стервозная и сквалыжная, но смерти она никогда никому не желала в силу своей веры в бога.

— Да как же это? Как же это? — с дрожью в голосе говорила она и, ощутив задом дверной косяк, присела в проеме прямо на порог. — Да как же это может…? — хотела было договорить она и вновь, заткнув рот ладонью, закричала, что было сил. Вдруг, встав на карачки, словно рак вползла в подъезд, так и держа руку, прикрывая свой рот. Эта новость настолько поразила её, что тетя Фруза не на шутку испугалась. Она моментально закрылась в квартире и, помолившись перед иконой, спряталась в своей комнате, пригубив картофельного самогона за упокой соседа, который она уже с утра распечатала не дожидаясь первых «клиентов».

— Фруза кофту украла, — сказала Леди, подойдя к Валерке.

— Да, я видел, как она шарилась по узлам… Бог ей судья! — сказал Краснов и, подхватив свои вещи, направился в дом к Елене.

День подходил к концу.

Октябрьский ветер гнал желтую листву, напоминая о том, что тепла уже не будет.

Краснов сидел на знаменитом бревне, рядом с футбольным полем, обнимая Ленку. Отключившись от произошедшего утром, он тупо смотрел в одну точку, стараясь осмыслить сложившуюся для него ситуацию. В его голове от накатывавших мыслей, казалось, шевелился даже мозг.

Еще вчера он видел мать. Видел её улыбку. Чувствовал её запах. Краснов не понимал, как и за что все эти напасти навалились на его семью. Почему его отец коммунист, майор РККА, так нелепо сгинул в застенках НКВД!? Чем насолил он этой власти?

Вопросы сыпались как из рога изобилия, и он не видел им конца. В эту горькую для себя минуту только Ленка разделила его одиночество, но даже она не в силах была помочь его горю, которое тяжелым грузом опустилось ему в душу. Было такое ощущение, что какая-то неведомая черная сила положила ему на грудь тяжелую и холодную гранитную плиту, под тяжестью которой он задыхался, и чувствовал себя абсолютно разбитым.

— Слушай, Леночка, может, мы сходим к дяде Моне. Он все знает. У него есть знакомые в НКВД. Может он сможет, что посоветовать, чем-то помочь? — сказал Валерка, ища малейшую зацепку, чтобы помочь матери. — Я так больше не могу. Надо что-то делать…

— Пошли! Ты же знаешь, где он живет, — ответила Леди, держа Краснова под ручку.

Дорога была недолгой, и уже через десять минут Валерка постучал в полуподвальное окно на Ленинской. Там еще горел свет, и было видно, как старый еврей Моня колдует над чьими-то сапогами. Через мгновение послышался кашель сапожника и шарканье его тапочек по полу.

— Кого Бог принес в столь поздний час? — спросил он, не открывая дверей.

— Это я, Краснов, — сказал Валерка.

— А, Валеричка! Это Ви? У вас, что опять мячик лопнул? — спросил Моня, лязгая засовами. — Проходите милейший, старый еврей Моня Блюм, всегда рад таким гостям! — залепетал он, тряся своей козлиной бородкой. — О, да вы, Валеричка, сегодня с барышней? Что привело вас в мою еврейскую келью?

— У меня, дядя Моня, горе. Я пришел к вам за советом и надеюсь, что вы, что-то подскажите мне, — сказал Валерка, и его глаза в один миг заблестели от выступивших в них слез.

— Обычно Моня Блюм сапоги да шкары тачает, и советов не дает. У нас же есть Советы, может они, что и посоветуют вам? Ви, молодые люди, чай пить будете? — спросил Моня, ставя медный чайник на чугунную плиту.

— Холодно на улице, неплохо бы кипяточком погреться! — сказала Леди, присаживаясь невдалеке от печи и, протягивая к раскаленной докрасна «буржуйке» свои озябшие руки.

— А вы, Валеричка, мне барышню-то свою представить забыли! Кто это такая? Не невеста ли, али подруга, какая? — спросил еврей, лукаво прищуриваясь.

— Подруга! — ответил Валерка. — Просто подруга, Леночка!

Ленка улыбнулась улыбкой Моны Лизы и, набравшись духа, сказала:

— Врет он, дядя Моня! Я его настоящая невеста! Мы с ним целый год встречаемся. Я думаю, что этого срока хватит, чтобы взять меня замуж.

Моня также улыбнулся и, восхищаясь смелостью девушки, сказал:

— Вот, Валеричка, девушка сама вам предложение сделала! Смелая девчонка! Такую беречь надо! Так, что вас привело мои юные друзья!? — спросил он, закидывая свои очки на голову.

Валерка, слегка разомлев от тепла, исходившего от печи, снял с себя кожаную куртку и свой видавший виды летный отцовский шлем. Повесив его на спинку стула, он начал свой рассказ:

— Вы совсем ничего не знаете? — спросил Валерка, делая удивленные глаза.

— А что, Моня Блюм должен знать? Я же не пророк Моисей! Если бы я знал, что будет завтра, я уже был бы, наверное, этим святым Моисеем или самим Иисусом!

— Вы знаете, а моего отца, дядя Моня, НКВДешники расстреляли! — сказал Валерка, еле выдавливая из себя слова. — Маму тоже вчера чекисты арестовали. Я не знаю, что мне делать. Квартиру опечатали. Меня хотели в приют отправить, для детей врагов народа, в Ярцево.

— Что вы, что вы, говорите, Валеричка! Это же не может быть! Я знавал же вашего батюшку Леонида Петровича! Это же честнейший, золотой человек! Редкостной порядочности мужчина! Я, честно скажу, Валеричка, я искренне скорблю вместе с вами. Моня Блюм, всем сердцем скорбит по вашей утрате! А матушку-то, за что ж арестовали эти сатрапы? — спросил дядя Моня, ничего не понимая.

— За то, что она жена немецкого шпиона! — ответил Валерка, вытирая вспотевшие ладони о свои брюки.

— Вот-вот, я говорил вам, что придет тот час, когда немцы вернутся в Россию. Они никогда не смирятся с Версальским договором. Это все их, их происки! — сказал еврей, открыв крышку чайника.

— Причем тут немцы? — спросил Валерка, ничего не понимая.

— А притом, Валеричка, что они через свою агентуру шепчут товарищу Сталину на ухо, каких военных начальников надо в лагеря сослать, а каких расстрелять. Они к войне готовятся! Я точно знаю! Гитлер, мать его, ети…

— Да нет же! Мы же друзья! Да и товарищ Молотов заключил с ними договор о дружбе! Нет, этого не может быть! — возмутился Краснов, стараясь оттолкнуть от себя позицию старого еврея. — Я в это не верю!

— Верить, не верить это дело ваше! — сказал Моня и, достав три кружки, налил в них кипятка. Затем, бросив в них щепотку сушеной морковки с боярышником, подал этот «чай» гостям. Достав из ящика блюдце с колотым кусковым сахаром, он поставил его перед ними и сказал:

— Пейте гости дорогие, чем богаты — тем и рады! Так что было дальше? — спросил Моня, вновь переходя к разговору.

Валерка рассказывал, как приходили чекисты. Как били отца и увезли в тюрьму. Как приходил паренек и приносил от отца письмо. Как вновь пришли чекисты и уже арестовали мать. Иногда он срывался, и слезы горечи накатывали на глаза, но присутствие Ленки не давало выплеснуть свои эмоции сильнее и глубже. Она словно успокоительная таблетка только одним взглядом возвращала его в нормальное состояние.

Еврей, выслушав все, что рассказал Краснов, забил трубку хорошим табаком и, припалив в печи лучину, прикурил. Он, заткнув её большим пальцем, несколько раз, словно корабельный боцман затянулся, чтобы раскурить её, и когда табак разгорелся, Моня как-то задумчиво сказал:

— Я знаю одного большого начальника из НКВД, Фатеева. Я шью ему новые хромовые сапоги. Мне кажется, Валеричка, что он человек вполне порядочный — из крестьян, но в нем есть достоинство и какое-то благородство. Ты, напиши ему письмо, только опиши все подробно, а я положу его в сапог. Когда Фатеев его станет одевать, он найдет и прочтет его. Это все, что я могу для вас сделать, Валеричка! — сказал мудрый еврей и, открыв ящик стола, достал лист бумаги и чернильную ручку с чернильницей.

Валерка сел за стол, несколько раз ладонью провел по бумаге, словно смахивая с неё пыль. Макнув в чернильницу перо, он вывел красивым каллиграфическим подчерком в правом углу.

«Комиссару НКВД Фатееву. От Краснова Валерия Леонидовича. Заявление…»

Валерка, макая в чернильницу ручку, шкрябал ей, выводя буковки. Они, словно солдатики, выстраивались в шеренги. Шеренги в строй, неся в себе все то, что нагорело на душе за все эти дни и недели. Он писал, кто был его отец, кто мать. Он писал, что отец не мог быть немецким шпионом по причине того, что он воевал в Испании за повстанцев в составе интернациональных сил, и даже был ранен. Писал и о том, каким уважением пользовался он на работе, и каков он был в семье.

Моня надел свои старенькие круглые очки и, взяв лист, исписанный аккуратным почерком Краснова, прочел его послание.

— Через пару дней, Валеричка, Фатеев должен забирать вот эти ботфорты. Вот тогда он и достанет это письмецо. А как прочтет его самолично, без своих замов, так может, что и предпримет? Будем надеяться, что он действительно порядочный мужик.

— Дядя Моня правильно говорит, нужно попробовать все варианты… Может они, хоть мать твою отпустят, — сказала Ленка, предчувствуя удачу.

Ночь подкралась и накрыла весь город черным мраком. Лишь редкий, тускло горящий одинокий фонарь, еле-еле освещал дорогу. В такую темень, все прогулки по Смоленску было занятием довольно рискованным. Реальность попасть в канализационный люк, открытый местной шпаной и сломать ноги, была как никогда вполне вероятна. Еще была опасность нарваться на более наглых грабителей с Таборной горы, которые ночами целыми бандами промышляли в спящем городе, выискивая себе богатеньких жертв, чтобы раздеть и разуть их в темноте проходных дворов.

В такое время даже милицейские патрули старались отсиживаться по своим опорным пунктам, убивая время игрой в домино и распитием самогона.

Леди шла, нежно держа Валерку под ручку. В эту минуту она чувствовала, что Краснов за этот день очень изменился. Он хоть и шел рядом, но все, же был как-то далек и немногословен. Ей было понятно, что Валерка прокручивает в голове какие-то свои схемы, которые должны были вернуть его жизнь в нормальное русло.

Шли не спеша. Валерка уверенно вел её через дворы, не просто сокращая путь к дому Леди, а стараясь избегать людных и освещенных мест, где мог быть опознан чекистами. Его страх в эти минуты был не за себя. Он больше всего боялся за Ленку, которая доверилась ему. Только она сейчас была тем самым дорогим человеком, оставшимся у него после ареста родителей.

Краснов шел, держа одну руку за пазухой. Он крепко сжимал деревянную рукоятку «Сент-Этьена», а указательным пальцем, как бы играя, прокручивал барабан французского револьвера. Звук трещотки переводчика барабана приятным щелканьем исходил из-под его летной куртки и придавал Краснову необыкновенную уверенность в себе. Любой грабитель или даже группа дворовой шпаны из враждебного двора или района, могла быть повергнута в шок только одним видом этого шестизарядного монстра.

— Ты, к нам зайдешь? — спросила Лена, подходя ближе к своему дому. — Можешь сегодня остаться у меня? Мать сегодня на дежурстве и будет только утром…

— Я не думаю, Леночка, что так будет правильно. Да к тому же я чувствую, что дядя Жора где-то рядом. Он же, гад, не упустит возможности реабилитироваться перед НКВДешниками…

— Да ну, ты! Дядя Жора сейчас пьяный спит и видит третий сон. Он уже с утра отоварился в «магазине» тети Фрузы, а к вечеру должен был вообще набраться до поросячьего визга. Он без водки жить не может.

Ленке никак не хотелось расставаться с Красновым. На память приходили те счастливые минуты, когда они утром лежали на диване. Как нежно он целовал её в губы. Она вспоминала, как Валерка, впервые в её жизни, своими губами коснулся её груди. От этих воспоминаний, по спине девушки пробежали мурашки, и было так хорошо, как не было никогда раньше.

— Так может, зайдешь? Тебе же нужно что-то перекусить?

— Спасибо, Леночка! Я сейчас не вправе рисковать тобой. Не хватало мне навести на тебя беду. У меня есть место, где я могу спокойно переночевать. Так что, можешь не волноваться, будем ждать, когда Фатеев ответит на мое письмо. Я почему-то верю в это…

Валерка крепко обнял Леди и прижал её к своей груди, так же как и утром. Он нежно поцеловал её в губы и напоследок, посмотрел ей в глаза.

Ленка, от неописуемого удовольствия и счастья, обняла Валерку, повиснув у него на шее. Все в ту минуту говорило, что ни Краснову, ни Леди, не хотелось отпускать друг друга. Но Краснов настаивал. Ленка последний раз чмокнула его в щечку и, улыбнувшись, пошла домой.

Валерка продолжал оставаться в тени большого тополя, который рос как раз напротив Ленкиного подъезда. Девчонка, дойдя до двери, открыла её, и струйка света от лампочки, скользнула через весь двор. Ленка обернулась, чтобы помахать своему Валерке и в эту самую минуту из подъезда вынырнул участковый. Он грубо схватил Леди за воротник и втянул её за двери подъезда. Струйка света, только что освещавшая двор, мгновенно погасла.

Краснов в три прыжка подскочил к двери и замер, прислушиваясь к их разговору. От напряжения он слышал даже стук своего сердца, слышал свое глубокое дыхание. Все его мышцы напряглись, словно перед прыжком тигра. Он слышал, как участковый, разогретый дозой картофельного самогона, сейчас приставал к девчонке, расспрашивая её:

— Где твой хахаль, сука? Я ведь знаю, что он где-то рядом! Я все равно поймаю его! — сквозь зубы говорил дядя Жора.

— Я не знаю! Как он сегодня убежал, после этого я его не видела, — смело, как по-заученному, отвечала Леди.

— Нет, ты врешь! Ты, все врешь, гадина! Или ты хочешь вместе с ним загудеть в санаторий имени Феликса Дзержинского? — спросил участковый с акцентом угрозы.

— Да иди ты…,- сказала Ленка и, оттолкнув от себя участкового, спокойно пошла домой.

Дядя Жора, не ожидавший такого к себе отношения, просто опешил. Его глаза налились кровью, как у быка, но преследовать Леди он не стал, а лишь выругался матом вслед уходящей девчонке, да крикнул ей вслед:

— Умоешься кровавыми слезами, дура малолетняя!

В это время Краснов стоял за дверью, крепко сжимая рукоять отцовского револьвера. Сейчас он испытывал лишь одно желание — желание влепить в голову этому рьяному милиционеру весь барабан, чтобы раз и навсегда избавить соседей и своих друзей от этого самодура и алкоголика.

Расстроенный разговором с девушкой, легавый, приоткрыв двери, напоследок обернулся, глядя, как Ленка входит в квартиру. Именно в эту секунду, в этот миг, что-то тяжелое опустилось на его голову. Искры снопом брызнули из глаз, словно из-под наждачного камня.

Дядя Жора, оглушенный тяжелым французским револьвером, инстинктивно схватившись за голову, рухнул в черную бездонную яму дверного проема. Сколько пробыл он без сознания, милиционер не знал. Очнулся он от жуткого холода, пронизавшего все его тело. Зубы стучали, а голова раскалывалась от адской боли. Потрогав затылок, участковый обнаружил огромную шишку, которая выпирала из-под его жиденьких волос.

— Сученок! Как больно саданул! — сказал он вслух, и потянулся рукой за своим револьвером. Но, увы — кобура была пуста!

Ужас мгновенно охватил дядю Жору. За потерю табельного нагана ему грозило полное служебное несоответствие. Хорошо, если руководство переведет его в постовые. Хорошо, если доверят убирать собачьи фекалии в милицейском питомнике. Правда — это было в лучшем случае, но у дяди Жоры и так хватало взысканий, которые ставили крест на его службе.

Мысли путались, да в придачу эта дурацкая головная боль не давала полноценно оценить сложившуюся обстановку.

«Краснова работа»! — подумал участковый и, приподнявшись с земли, встал на корточки. Несколько секунд он рукой шарил в темноте в поисках форменной фуражки. Нащупав, он одел её на голову и со стоном встал. Форменные галифе, и сапоги были все в каком-то дерьме. Дядя Жора с брезгливостью отряхнул куски дворовой грязи, перемешанной с кошачьими и собачьими испражнениями и, достав из кармана спички, стал зажигать их, всматриваясь в темноту ночи. Его еще не покидала надежда, что наган просто выпал из кобуры, когда его от подъезда, тянули к этой помойке. Он чиркал, чиркал и чиркал спички, пока они не закончились. Табельный револьвер канул, словно в небытие…

Чувства горечи, обиды и ненависти на Краснова, с новой силой закипели в его груди. Ему хотелось самолично поймать этого щенка, и сделать с ним нечто такое, что даже смерть показалась бы ему небесной благодатью и избавлением от физических страданий.

— Гаденыш! Поймаю, убью! — сказал он в темень двора, надеясь, что Краснов в эту секунду наблюдает за ним.

— Поймаю, сучонок! — заорал он вновь в темноту, махая своим огромным кулаком.

Не знал дядя Жора, что потеря табельного револьвера обернется ему не просто скандалом и увольнением из органов, но и дальнейшим арестом. Все его страсти по новой трехкомнатной квартире Красновых, так и останутся несбыточными мечтами, и теперь ему всю жизнь, бывшему околоточному, придется ютиться в одной комнате, в деревянном рабочем бараке, по соседству с огромными черными тараканами.

Серьезный разговор

Уже с самого утра, Валерка сидел на лавке во дворе дома, где находилась мастерская дяди Мони. Развешанное перед ним белье скрывало его от любопытных глаз, как соседей, так и проходящих мимо мастерской людей.

Выждав момент, когда старый еврей спустился в свою мастерскую, Краснов стремглав бросился следом. Ему не терпелось узнать, как отнесся Фатеев к его посланию.

Подобная переписка с начальником 4 отдела УНКВД могла вполне стоить ему свободы, если бы попала в чужие руки.

Валерка незаметно спустился в подвальчик и, не дыша, осторожно постучал в дверь. На стук Краснова, Моня Блюм крикнул:

— У меня открыто, заходите, пожалуйста!

— Дядя Моня, это я, — сказал Валерка, просовывая голову в дверь.

— А, Валеричка, дорогой, проходите!

— Ну как, дядя Моня, наше дело? — тихо спросил Валерка.

— Я пока еще не знаю. Вчера вечером Фатеев забрал свои сапоги. Примерять он их здесь не стал, говорил, что очень спешит.

— Так что, я так ничего и не узнаю? — унылым голосом спросил Краснов, слегка насупившись.

— О, Валеричка, не стоит так расстраиваться. Фатеев оставил мне свой служебный телефончик. Вы можете позвонить из автомата и договориться с ним о встрече.

Моня Блюм протянул бумажку, на которой был написан телефон управления.

— А если меня, как и отца с матерью арестуют? — спросил он, перепугавшись. — Я боюсь, что я не смогу потом помочь матери. А так на воле, я хоть передачу могу собрать, — озабоченно сказал Валерка.

— Вы, Валеричка, не бойтесь, он мужик хороший, из рабочих. Я думаю, он поймет, если вы ему поведаете о вашем горе.

За разговором Валерка не услышал, как в келью старого еврея спустился чекист. Он без стука открыл двери и, снимая на ходу фуражку, запорошенную снегом, сказал:

— Здравствуйте, товарищ Блюм. С первым снегом вас! Погодка сегодня выдалась на славу!

— Здравствуйте товарищ Фатеев! — нараспев сказал дядя Моня. — Неужели на улице идет снежок!? — спросил еврей, тряся своей бородкой, словно чего-то испугался.

— Да, пошел нежданно, да такой крупный, как зимой! — сказал Фатеев, стряхивая с фуражки белые хлопья.

— Я что-то плохо сделал? — спросил Блюм, глядя через свои круглые очки.

— Да нет же… Сапоги как раз впору. Хоть на танцы одевай. Я хотел отблагодарить вас за пошив. Уж больно хорошо сидят. Словно литые! — сказал Фатеев, и положил какой-то узелок на сапожный стол.

— Что вы, что вы, товарищ Фатеев! Моня Блюм уже взял с вас то, что мне по прейскуранту полагается. Мне лишнего не надо!

— Возьмите, это в честь первого снега, — утвердительно сказал Фатеев.

В тот момент, когда Фатеев разговаривал с сапожником, по спине Валерки тек холодный пот. Он переминался с ноги на ногу, испытывая жуткий страх от присутствия НКВДешника такого ранга. Одно малейшее движение, одно слово и Фатеев признает его по ориентировке, которую, наверное, уже разослали чекисты по всем милицейским участкам.

— Я хотел бы еще кое-что спросить. В одном сапоге лежала вот эта бумажка. Вы не знаете, как она могла попасть туда? — спросил Фатеев, улыбаясь вполне доброжелательно.

— Ко мне очень много приходит людей. Может, кто и сунул!? — сказал сапожник, пожимая плечами. — А что это, часом не антисоветская листовка? — предположил еврей, пряча свои глаза за стеклами старых очков.

— Нет, не листовка! Может действительно, кто и сунул? Ну, раз вы не знаете, то тогда я, пожалуй, пойду. Очень хотелось мне поговорить с этим человеком. Вы не припомните часом, кто у вас был пару дней назад?

— Народу бывает много. Вот и сегодня я не успел открыть, как вот этот молодой человек пожаловал за своим заказом, — сказал Моня и, достав из шкафа пару подбитых ботинок, подал их Краснову.

Валерка схватил ботинки и, не зная, куда их деть, стремглав выскочил из сапожной мастерской. Он в страхе бросился дворами, не понимая, зачем ему еврей сунул эти разношенные и старые бацацыры.

В какой-то миг он остановился, вспоминая слова комиссара. Фатеев же был один… Когда он выскочил, то на улице не было никакого конвоя. Фатеев сам сказал, что хочет поговорить с автором письма.

— «Во, дурак! Это надо было так перебздеть»! — сказал сам себе Краснов, удивляясь своей трусости.

Да если бы Фатеев хотел его арестовать, то сделал бы это сразу. Разве было непонятно, что автор записки именно, он? Летная куртка, летный шлем говорили о том, что он хозяин этих вещей, или сам летает или имеет отношение к самолетам и летчикам. А в заявлении, как раз и было написано, что отец Краснова служил военпредом на авиамоторном заводе, а сам он ходил на курсы «Осавиахима».

«Во, дурак!» — подумал Краснов и вернулся к сапожной мастерской. По следам сапог на снегу он увидел, что Фатеев уже покинул мастерскую. Валерка осмотрелся и тихо-тихо спустился вниз по ступенькам.

— Это я, дядя Моня!

— Это я, это я! — передразнил его Блюм, — Какого черта вы, Валеричка, так позорно сбежали? Я что, должен вновь беспокоить человека по вашему делу? Вы очень подвели меня, дорогой! — сказал Моня, глядя на Валерку поверх своих очков. — Вы должны позвонить этому человеку, он вам скажет, где и когда вы встретитесь. Только ради бога, не бежите как заяц. Это неприлично в вашем возрасте.

Валерка, выслушав дядю Моню, поставил ему на стол ботинки, которые тот ему дал, и сказал:

— Все, я иду звонить!

— Подождите, Валеричка, вот лучше возьмите это! Настоящая красноармейская тушенка!

Еврей поставил перед Красновым жестяную банку с говяжьей тушенкой.

— Это откуда!? — спросил Валерка, с удивлением разглядывая банку.

— Я же говорил вам, удивительно порядочный и наидобрейшей души человек. Я верю, он обязательно поможет вам! — сказал Моня.

Встреча Краснова и Фатеева состоялась в условном месте, согласно предварительной договоренности. Для своей безопасности, Валерка выбрал довольно многолюдное место на Блонье, которое гарантировало его мгновенное исчезновение.

Фатеев пришел один. При встрече он протянул руку Краснову и представился:

— Владимир Николаевич Фатеев.

Краснов неуверенно протянул свою руку и представился чекисту в соответствии с этикетом:

— Краснов Валерий Леонидович! — сказал он, озираясь по сторонам.

— Я вижу, летчик, ты меня еще боишься? — спросил чекист, глядя новому знакомому в глаза.

В его глазах чувствовался не только ум, но и некая проницательность. Он с первого взгляда прожигал своего собеседника, словно гиперболоид инженера Гарина, придуманный Алексеем Толстым еще в тридцатые годы.

— Меня не стоит бояться, Валера! Я, если бы хотел тебя арестовать, сделал бы это еще у Блюма в сапожной мастерской. Ты честен, как и твой отец, поэтому не можешь скрыть ни лжи, ни фальши. Все, что ты думаешь, написано на твоем лице. Я хочу поговорить с тобой и возможно смогу помочь в твоей ситуации, — сказал чекист, приглашая жестом пройти в беседку.

Валерка, доверившись, проследовал за НКВДешником.

— Тебя волнует судьба твоего отца и матери? — спросил Фатеев, не дожидаясь вопроса.

— Да!

— Я ознакомился с делом Краснова Леонида Петровича и Светланы Владимировны. Сказать по правде, я ничего сделать не могу. Их делом занимался другой отдел НКВД и оно, к сожалению, уже закрыто, — сказал Фатеев, прикуривая папиросу.

Он положил пачку «Герцеговины Флор» на стол и, взглянув на Краснова, сказал:

— Закуривай, если хочешь!

Валерка вытащил папиросу и, постучав гильзой о стол беседки, сжал зубами гильзу и прикурил.

— Понимаешь, Валера, мы живем в трудное время. Враги окружили нас со всех сторон. Гитлер готовится к войне. Он захватил Польшу, Бельгию, Францию, Голландию. Его цель — СССР, и поэтому все службы НКВД сейчас находятся в состоянии шока. Каждый день к нам поступают тысячи звонков, сотни заявлений о диверсантах, шпионах, врагах народа. Разбираться, просто нет времени. У нас есть директива, и мы работаем по ней в соответствии с курсом ЦК партии и Совнаркома.

— За что, за что арестовали мою мать!? — спросил Валерий, нервно затягиваясь папиросой. Его руки тряслись, и он хотел услышать хоть какой-то ответ.

Фатеев на минуту задумался, и, выдержав паузу, сказал:

— Отца твоего подозревали в шпионаже. А твоя мать, его жена. Мне трудно говорить, но я ничего не могу сделать… Я хочу предложить тебе другое. Мать твою явно осудят. Но не на лишение свободы, а на ссылку. Отправят этапом в Сибирь лет на шесть, а уже после, она сможет вернуться назад в Смоленск. Тебе сейчас нужно просто учиться и ждать. Нужно окончить летные курсы. Я знаю, что ты хотел быть летчиком. Как раз я и помогу тебе в этом.

— А как же мать? Я смогу хотя бы сделать ей передачу? — спросил Валерка, затушив окурок о столешницу.

— Я, наверное, смогу помочь тебе и в этом. Но не более…

В этот момент, Валерка, решил использовать свой последний козырь. Он немного подумал и сказал:

— Я знаю, кто написал на моего отца донос.

— Кто? — спросил чекист, улыбаясь.

— Это наш участковый, дядя Жора. Он хотел избавиться от моей семьи и завладеть квартирой. А теперь эта квартира отходит вам. Как это понимать?

— Это, Валера, не мой выбор. Освободившиеся квартиры военнослужащих распределяет КЭЧ смоленского гарнизона. Я получил её по очереди и никакого отношения к твоей семье не имею.

— А что с участковым будет? — спросил Краснов.

— Участковый Тищенко уже арестован за утрату табельного оружия. Сейчас с этим очень строго, ведется следствие.

Валерка сунул руку за пазуху и вытащил табельный наган участкового, положив его на стол перед комиссаром.

— Так это ты его украл? — спросил удивленно Фатеев.

— Дядя Жора был сильно пьян и приставал к моей девушке. Я слышал, как он угрожал ей и даже хотел изнасиловать. Вот мне и пришлось заступиться за нее. А чтобы он не открыл стрельбу, я и взял этот револьвер, — спокойно сказал Валерка, отдавшись во власть своей судьбы.

— Вот же сука! Насколько мне известно, он сказал, что на него напали бандиты. Вот теперь пусть посидит и узнает, как сидится тем, на кого он доносы строчил. — Фатеев взял наган со стола и сунул себе в карман. — Ты, Валерка, меня не бойся. Ходи в школу, занимайся авиацией. Я думаю, что скоро ты будешь нужен нашей Родине. Телефон у тебя мой есть, так что, если, что звони! — сказал Фатеев и пожал Валерке руку. — Позвони завтра, насчет передачи, я скажу, когда ты ее сможешь передать матери.

— Спасибо! — ответил Валерка, и ком подкатил к горлу, а на глаза навернули слезы. Он отвернулся от чекиста и, всхлипнув, положил свою голову себе на руки, лежащие на столе. Новость не радовала.

Сердце просто разрывалась на части. Он никак не мог пережить свое одиночество, а также полную беспомощность перед государственной машиной, затянувшей его родных в молох репрессий. Из всего разговора, радовало только одно — это дальнейшая судьба дяди Жоры, изолированного как от общества, так и от Ленки.

Фатеев незаметно ушел, а Краснов, удрученный новостями сидел, обдумывая свою дальнейшую жизнь.

Сейчас перед глазами Краснова стояла его Леди. От неё сейчас зависело очень многое. Ленка и была для него той опорой, с которой было не просто хорошо, с ней было необыкновенно надежно и уютно. Еще раз осмотревшись, Валерка встал и, скрипя первым снегом, не спеша, побрел в сторону Ленкиного дома.

1941

Новый, 1941 год, подкрался совсем незаметно. За суетой учебы, за рутиной повседневных будней, Краснов как-то упустил из виду приближение долгожданного праздника.

Он с детства любил, когда запах хвойного леса расползается по квартире, перемешиваясь с запахом свежеиспеченной сдобы. Отец каждый год ставил в комнате пушистую елку, украшая её разноцветными стеклянными шарами и всякими яркими лентами, которые он привез из Германии.

По семейной традиции, мать накануне выпекала удивительного вкуса яблочный пирог, и вся семья Красновых собиралась за столом под оранжевым абажуром, слушая как из черной тарелки репродуктора, доносятся удары кремлевских курантов и голос товарища Сталина.

Отец после последнего удара дергал шнур хлопушки, и сотни разноцветных конфетти осыпали праздничный стол. Валерка от восторга хлопал в ладоши, а мать с любовью клала ему на тарелку пирог, обильно политый сгущенным молоком.

С каждым прожитым днем, приближающим его заветному празднику, на душе все более становилось тоскливо. Валерка знал, что в этом году не будет у него теплой квартиры, не будет елки, украшенной конфетами, игрушками и новогодними свечами. Не будет хлопушек и наивкуснейшего материнского пирога с черносливом и яблоками, над которым она колдовала почти целый день. Не будет и его семьи. Краснов остался один…

Радовало только одно — Фатеев все же сдержал свое слово, и теперь Валерка мог хоть раз в неделю передавать матери передачу. Гонения на него, как на сына «немецкого шпиона» прекратились, и ни учителя в школе, ни инструкторский состав аэроклуба не напоминали ему об этом, а лишь сочувственно провожали парня взглядом.

За это время Валерка необычайно возмужал. Из беспечного юнца он, словно в сказке, превратился в настоящего высокого и стройного мужчину. На лице даже появилась растительность, и Валерка не упустил случая отпустить тонкие и элегантные усики, чтобы выглядеть более взрослым и самостоятельным.

Вся одежда, которая была еще хороша полгода назад, стала на удивление мала, и Краснов был вынужден прирабатывать на товарной станции по вечерам, чтобы купить себе новое одеяние.

Леди, как и Краснов, тоже очень сильно изменилась. Девчонка вытянулась, а её грудь заметно налилась соком и теперь она по праву вызывала трепетные чувства не только у Валерки, но и у встречающихся ей мужчин.

Каждый вечер он встречал свою Ленку, когда та по вечерам возвращалась из Красного креста, где помогала своей матери по работе. Финская война добавила проблем, и теперь почти каждый день санитарный поезд привозил в Красный крест новых раненых и обмороженных красноармейцев.

— Давно ждешь? — спросила Леди и чмокнула Краснова в красную и холодную от мороза щеку.

— Да так! Еще околеть не успел! — ответил Валерка, нежно обнимая девчонку.

Он ласково поцеловал её в мочку уха и почувствовал как от неё, вместо духов пахнет лекарствами и мазью Вишневского.

— Ты, Лен, наверное, устала? — спрашивал Валерка, а его Леди смотрела на него влюбленными глазами и своей шерстяной рукавичкой растирала замерзшие щеки Краснова.

— Раненых много… Ребята еще молоденькие, а уже инвалиды. Кто без ног, кто без рук. Очень, очень страшно…

— Это же война! — сказал Валерка. — Может, забудемся и сходим в кино? — спросил он. — Я билеты взял в «Паллас».

— Снова на «Трактористов»? Это какой раз? — спросила Лена, улыбаясь.

— Третий, — ответил Валерка и лукаво улыбнулся ей.

— А может, что-нибудь другое посмотрим. Например, в «Художественном»? — спросила Леди, глядя на Краснова. — Там сегодня премьера «Большой жизни».

— А билеты? Эти-то я сдам, а другие уже не возьмем. Последний же сеанс!

— Ладно уж, тракторист, но это в последний раз! Я больше не вынесу! — сказала Леночка категорично, беря своего кавалера под руку.

— Я не тракторист. Я — будущий летчик!

— Летчик, летчик, на девок налетчик! — с улыбкой передразнила Леди Краснова и засмеялась звонким голоском домашней канарейки.

— Ладно, хватит дохтур дразниться, пошли уже!

В фойе кинотеатра «Паллас» было многолюдно. На сцене играл джаз-бэнд, развлекая публику перед киносеансом.

Пока Леди разглядывала красочные афиши кинокартин, Валерка, отстояв очередь, купил два вафельных рожка с шариками знаменитого московского пломбира.

— Давай все же сходим в следующий раз на «Большую жизнь». Так хочется посмотреть! — попросила Ленка, облизывая холодный, сладкий, сливочный шарик.

— Сходим, сходим, но только на последний ряд, — улыбаясь, сказал Валерка, строя девчонке лукавые глаза.

— Это чтобы целоваться!? А кино смотреть когда? — спросила Леди, растянув рот в улыбке. — Целоваться можно и дома, а я все же еще хочу и картину посмотреть.

— А у меня сегодня билеты тоже на последний ряд! — сказал Валерка, хвастаясь и прижимая девчонку к себе.

— Ах, вот ты какой! Это ради поцелуйчиков, ты третий раз «Трактористов» смотришь?

— Ну не целоваться же нам на морозе!? — спросил Краснов, оправдываясь.

— Для этого есть дом, где тепло и уютно. Тебя же, Валерочка, никто не гонит! Мать почти постоянно в больнице, — сказала Леди, приглашая Краснова к более активным действиям.

В этот момент Валерка изменился в лице и как-то сурово сказал:

— Я боюсь не выдержать. Я же тебя очень люблю. Не хочу, чтобы твоя мать потом говорила всякую ерунду и упрекала меня в том, что я совратил тебя…

— Мать на Новый год будет снова на дежурстве, — сказала Ленка, словно не слыша оправданий Краснова. — Я приглашаю тебя к себе, зажжем свечи, накроем стол. Я купила бутылку вина «Улыбка». Послушаем новогоднее поздравление товарища Сталина. А там как бог даст!

Валерка улыбнулся и поцеловал Леди в щеку.

— Я обязательно приду, раз товарищ Сталин будет всех нас поздравлять! Без его поздравлений жизнь в Новом году обязательно остановится! — сказал он на ухо девчонке, чтобы никто не слышал его иронии.

Третий звонок, прозвучавший в фойе кинотеатра, пригласил запоздавших в кинозал. Усевшись в последнем ряду, Валерка расстегнул свою летную отцовскую куртку и обнял девчонку, прижимая к себе. Леди, чувствуя настоящую мужскую руку на своем плече, уверенно откинулась назад и, оперлась на неё своей головой, ощущала себя абсолютно счастливой женщиной. Ведь он был совсем рядом, его теплая щека касалась ее, и от этих прикосновений было удивительно приятно и спокойно.

Запах Ленкиных волос, тепло её щеки, будоражили все нервные окончания Краснова. Как всегда в таких случаях, по его спине начинали свой марш колонны мурашек, которые щекотали его нервы, заставляя раз от разу глубоко вздыхать. Он, ежась от их беспощадного топота, все сильнее и сильнее прижимал девчонку к себе и когда свет в зале гас, нежно целовал её в щеку. В ту минуту, прижавшись к Лене, он поднимался на самую вершину блаженства, и ему не хотелось, чтобы эти приятные ощущения когда-то кончались…

Ведь это была его первая любовь…

* * *

Двери в камеру грохнули цепным звоном. Через мгновение «кормушка» открылась, и в этом маленьком оконце появилось пухлое и красное от водки, лицо тюремного вертухая.

— Краснова Светлана Владимировна, — назвал фамилию охранник.

Светлана, накинув на плечи шаль из козьего пуха, подошла к двери.

— Я, Светлана Владимировна Краснова, — сказала она довольно спокойно, так как уже привыкла и к ночным допросам, и выходкам вертухаев, которые не скрывали своих желаний завладеть её телом.

— Кем вам доводится Краснов Валерий Леонидович? — сурово спросил охранник.

— Кем, кем — сыном, — ответила Светлана удивленно, и в эту минуту ее сердце встрепенулось, словно испуганная птица, взлетевшая с ветки.

— Вам передача, — сказал голос охранника. — Принимайте!

Дверь приоткрылась и осужденный из хозобслуги тюрьмы, подал в дверной проем Светлане собранный сыном узелок.

В эту самую секунду с ее плеч будто упала целая гора, и чувство какого-то бабьего счастья пронзило все ее нервные окончания от кончиков пальцев до самого мозга.

— Бабы, бабоньки, девочки мои дорогие! Мне сын передачу прислал! — от волнения еле вымолвила Светлана.

Она держала в трясущихся руках пузатый платок, перевязанный по углам, а по ее щекам сплошным потоком катились слезы. Горечь разлуки и радость, что он где-то рядом смешались в единую гремучую смесь.

Светлана словно онемела и уже хотела было идти к «наре», чтобы поделить с арестантками эти жалкие продукты, как грубый голос вертухая проорал ей в след:

— Куда пошла, кобыла? Расписываться в получении я, что ли буду за тебя?

Светлана вернулась, и, взяв в руки химический карандаш, поставила свою роспись в графе «Подпись арестованного».

Краснова с какой-то невиданной любовью прижала к груди этот узелок и слезы прямо потоком хлынули из её глаз. Она прижимала передачу с такой материнской нежностью, словно это была не передача, собранная сыном, а сам её Валерка. Она гладила, гладила рукой узелок, который как ей тогда казалось, еще хранил тепло и запах её сына, и именно сейчас был ей так необычайно дорог.

Арестованные бабы одобрительно загалдели. Светлана присела на край тюремной нары и, положив узелок на постель, развязала. Первое, что бросилось в глаза, это была еловая веточка с привязанными к ней конфетами в обертке из фольги. Несколько луковиц, шмат ароматного сала с чесноком и черным перцем, палка копченой колбасы, да три яблока, вот и все, что смог собрать сын. К веточке вместе с конфетами была привязана маленькая записка. Трепетно Светлана развернула записку и увидела аккуратный и красивый почерк сына.

«Здравствуй мама!

Поздравляю тебя с Новым 1941 годом! У меня все хорошо. Учусь хорошо, заканчиваю свой аэроклуб. Сейчас готовлюсь поступать в школу военных летчиков имени Полины Осипенко в Одессе. Я надеюсь, что у тебя тоже все будет хорошо! Тебе привет от Лены.

Еще раз, мы с Леной, поздравляем тебя с Новым 1941 годом! Желаем, здоровья и скорейшего возвращения домой.

Твой сын Валера и Леночка».

Светлана несколько раз перечитывала, перечитывала и перечитывала записку, боясь пропустить что-то самое важное.

Несмотря на свое незавидное положение, она впервые за все это время была счастлива. Сын, её Валерка, вырос и скоро, как и отец, станет военным летчиком, и эта новость еще больше придавала ей сил и терпения. Света прижала это письмо к груди и, улыбнувшись, сказала:

— От сыночка, девочки, передача! Всех вас, девочки, он поздравляет с Новым годом и желает скорейшего возвращения домой к семьям! — сказала она и слеза прокатилась по ее щеке.

— Ну ты, коза драная! — вдруг услышала Светлана Владимировна у себя за спиной. — Что ты, сучка, тут сырость разводишь!? На общак, кто хавчик будет отстегивать? — спросила Клавка, держа руки на своих объемных бедрах.

Светлана обернулась и увидела воровку Клавку.

Клавка, баба лет сорока, была воровкой и уже не раз сидела тюрьме за кражи. По своей наглости и внутренней сути лидера, держала она в своей власти всю камеру, исполняя в тюрьме роль эдакого бабского «пахана». Клавку никто в камере не любил за её сквалыжную и стервозную натуру, однако все уголовные держались её круга, ища с ней дружбу.

Светлана глубоко вздохнула и, осмотрев взглядом передачу, отложила в сторону две луковицы, одно яблоко и головку чеснока. Все остальное аккуратно и не спеша завернула обратно в узелок и отодвинула с глаз долой, спрятав под свою подушку.

— Возьмите это, Клава, — сказала Краснова, протягивая воровке часть передачи.

Клавка, выплюнув на пол окурок папиросы, схватила то, что давала Светлана и тут же заорала на всю камеру, будто ее обокрали.

— А что, сука, «бациллу»-то затарила!? Мы тоже люди, и нам тоже хочется кишку жирами побаловать! Новый год на носу, а она, сука, от нас сало тарит!

Светлана, повинуясь напору Клавки, потянулась к узелку, чтобы достать сало, но тут произошло самое интересное…

С одной из нар, на пол спрыгнула молодая женщина по имени Ольга. Ольга была, как и Светлана, женой какого-то командира из пулеметной школы, арестованного НКВД по навету. Ольга, ничего не говоря, схватилась за шконку, как-то странно вывернулась, и ногой нанесла такой удар в челюсть воровке, что Клавка, оторвавшись от пола, рухнула без чувств, теряя все то, что дала ей Краснова.

Блатные, видя, что в хате назревает переворот, повскакивали с нар с желанием пресечь его, но яростный взгляд Ольги, да животный собачий оскал ее красивых белых зубов, остановил их в начале своего пути.

— Ша, чмары! Брысь по пальмам! А то я сейчас вашими харями буду асфальт драить! Вы у меня сейчас на всю оставшуюся жизнь жиров нажретесь! — сказала Ольга, скаля свои зубы, словно разъяренная овчарка.

Взяв за шкирку валяющуюся на полу воровку, она подтянула её к тюремной параше и, держа за волосы, несколько раз ткнула лицом в грязное очко тюремного унитаза. — Кто из вас, Жучки, дернется, я каждую из вас вот так законтачу на параше! — сказала она и отпустила Клавку.

Видя, что в камере назревает конфликт, бабы, толкая друг друга, соскочили со своих нар.

Политические, словно по команде, встали стеной напротив воровок, держа в своих руках заточенные алюминиевые ложки. Блатных воровок было меньше, чем политических, поэтому вступать в открытое столкновение они не пожелали, и тут же ретировались в свой угол, обсуждая смену «власти».

— Ша, бабоньки! Нам еще тут кровопролития не хватало, — сказала Ольга, держа свои руки на бедрах. — Объявляю всем новый порядок! Теперь я буду смотрящей за этой хатой. С сегодняшнего дня никаких разборок в камере не будет. Общак будем пополнять добровольно и без всякого принуждения. Чай мы люди, а не стадо голодных крыс!

Ольга смело расхаживала по камере, пока не зачитала все те порядки, которые по её разумению были более человечными и гуманными.

Тем временем, Клавка очнулась. Видя, что она лежит на параше, воровка завыла, словно волк на луну. Её контакт с тюремной парашей навсегда перевел ее в разряд изгоев, а вся дальнейшая уголовная карьера разрушилась в один момент, словно карточный домик.

Разве она могла представить, что вот так, из авторитетной воровки, она по своей алчности, вдруг превратится в опущенную чуханку (как говорят урки).

Контакт с тюремным унитазом, раз и навсегда перевел её в разряд опущенных. По законам тюрьмы, ей после этого не позволено было близко приближаться ни к авторитетным «жучкам», ни к общаковому столу. Смириться со своим униженным положением, блатная Клавка не могла, да и по законам лагеря, просто не имела права. Обидчик должен быть наказан, хотя это уже ничего в тот момент и не решало.

Где-то из-под чугунного рукомойника, где никогда не было рук вертухаев, производящих «шмон», она вытащила стальную заточку и с бешеными глазами и ревом львицы, бросилась на Ольгу, желая мести.

Её удар непременно должен был достичь Ольгиной спины и пронзить обидчицу в самое сердце. Бабы, видя этот выпад, просто оцепенели от ужаса, но в последний момент Ольга изогнулась словно змея, и как-то странно выскользнула под ее руки, уйдя от летящего на неё «пера».

Клавка, не рассчитав силы, по инерции проскочила мимо неё, растянувшись на полу еще более униженной, чем пару минут назад. Уже под дружный гогот подследственных женщин, она не спеша поднялась и, отряхнувшись от табачного пепла и пыли, вновь со всей яростью бросилась на Ольгу. Правда, заточка только скользнула по плечу обидчицы, так и не причинив ей вреда.

Ловким движением Оля схватила воровку за растрепанные волосы и с мужицкой силой потянула на себя, прижимая ее к бетонному полу.

Обитательницы камеры видели, что жена военного на порядок сильнее и играет воровкой, словно кошка с пойманной мышью. Ольга была намного проворнее, и эти качества делали молодую женщину абсолютно неуязвимой.

Оля, сделав три шага назад, с силой дернула на себя уверенную в себе наглую воровку. Та, не ожидав такого расклада, ударилась лицом в обитую железом дверь. В этот миг, пока Клавка приходила в себя, Оля нырнула ей под руку и, выскользнув из-под нее в десятую долю секунды, оказалась за спиной обидчицы.

Воровка, со всей силы и всей массой своего разъевшегося на тюремных харчах тела, ударилась лицом о кованую железом дверь так, что гул прокатился по всему тюремному корпусу. Клавка, уже бессознательно хваталась за воздух руками и, потеряв равновесие, упала прямо на спину, ударившись вдобавок своей головой о бетонный пол с такой силой, что всем показалось, будто ее голова лопнула словно грецкий орех. Из-под растрепанных волос, раскиданных по полу камеры, показалась алая кровь, которая уже через несколько секунд превратилась в настоящую лужу.

В этот миг глазок в двери приоткрылся, и в нем показалось недремлющее око тюремного охранника. Пупкарь, пристально осмотрев камеру, закрыл глазок, и до слуха арестанток дошли его удаляющиеся глухие шаги.

— Ну что, босота лагерная, всем ясно!? — спросила Ольга, обращаясь к блатным воровкам, которые молча созерцали за всеми движениями в хате. В ту минуту в камере воцарилась настоящая тишина, лишь легкое постанывание валяющейся на полу Клавки, выражало в тот момент линию общего согласия.

Разбив голову и искупавшись в дерьме, Клавка не смогла пережить такого позора и повесилась той же ночью.

Тайно вытащив из общакового загашника «коня», она привязала его к спинке железной нары. Перекрестившись напоследок, Клава накинула скрученную петлю себе на шею и со слезами на глазах затянула этот шнур. Вот так, стоя на полу на своих коленях, она и удавилась. Шнур стальной хваткой впился ей в шею, перетянув сонные артерии. Лицо ее посинело, а язык вывалился почти до самого подбородка.

Воровайка Клава так и не смогла перенести и выдержать такого позора и унижения от Ольги. Унижая других, она ни разу не задумывалась о той боли, которую несет людям её своенравный гонор и властолюбие. Бог наказал её, и это наказание он дал исполнить ей самой, словно палачу с полным смирением и раскаянием. Так и окоченело её тело в позе молящейся и кающейся святой Магдалены. А уже утром тюремные санитары вынесли на носилках из камеры «повешанку», скрюченную смертным оцепенением. Молилась ли, каялась ли она перед своей смертью, из арестанток тогда никто не знал, все спали или просто делали вид, что спят, не желая ввязываться в ее самостоятельное решение.

Только этот день в камере прошел в полном молчании. Все по-разному восприняли ее смерть. Кто-то сожалел о кончине блатной Клавки, кто-то втихаря радовался, хихикая в тюремную подушку. Но фактически, почти у каждой арестантки на душе остался странный и неприятный осадок, тот осадок, который в душах людских оставляет любая смерть, будь умерший другом или просто ненавистным врагом.

Пока в камере «скорбели» по скоропостижной кончине воровки, Ольга шушукалась через кормушку с вертухаем, выпрашивая у него чай. Сердце пупкаря растаяло и уже ближе к вечеру, накипятив большой медный чайник на кусках суконных одеял и вшивых простынях, Ольга заварила крутой чифирь.

Грех был не помянуть бедолагу Клаву и большая алюминиевая кружка ядреного чифиря, пошла по кругу от одной арестантки к другой. Пили молча. Никто не высказывал ни траурных слов, ни слов соболезнования. Но каждая из арестанток где-то в душе жалела Клавку. Хоть и была она баба непутевая, но все же она была баба. За её воровским гонором пряталась несчастная душа, душа лишенная любви и простого бабского счастья.

Прожив на земле сорок лет, Клавка уйдя, так и не оставила после себя того, кто вспоминал бы о ней. Не осталось того, кто, придя на её могилу, положил бы цветы и когда-нибудь просто сказал: «Здравствуй мама…»

* * *

Мороз в ту Новогоднюю ночь словно взбесился.

Валерка несся через весь город с солдатским рюкзаком угля, мечтая о том, как в тихой и уютной квартире Луневой Леночки, сегодня будет гореть печка и он, сидя у огня, наконец-то отогреет свои озябшие руки.

Михалыч, «бугор» бригады грузчиков, улыбнулся, когда парень вместо причитающихся ему денег за разгрузку вагонов, попросил на эти деньги немного угля.

Пацан ведь вполне мог и сам взять уголь из тендера любого стоящего на путях паровоза, но Валерка, от природы своей был не воровит и, как отец, честен. Без разрешения он никогда и ничего не брал, и эти качества Краснова сильно импонировали седовласому Михалычу. Поэтому, растаяв душой, в честь Нового 1941 года, он помог парню набрать из вагона хорошего донбасского, калорийного антрацита, который очень жарко горел, и из которого делали кокс для доменных печей.

— Вали все на меня, малыш, если вдруг линейщики тебя возьмут за зад с этим угольком. Я тебя так и быть, отмажу! Я же работаю тут еще со времен Николая-батюшки, и мне они поверят больше, чем тебе. Меня на сортировке знает каждая собака! — сказал бригадир, похлопывая парня по плечу.

— Спасибо, Михалыч! С Новым годом вас! — сказал Валерка и, закинув рюкзак на спину, хрустя снегом, побрел по путям в сторону города.

Запыхавшись и устав, Валерка просто ввалился в Ленкину квартиру сгибаемый этой тяжкой ношей.

С глубоким вздохом облегчения, он с грохотом скинул на пол вещевой мешок прямо в коридоре коммуналки, а сам уселся на стоящую рядом табуретку. Опершись от усталости спиной на стенку, он вытер рукой пот, кативший крупными каплями из-под летного шлема, и сказал:

— С Новым годом!

— Что с тобой!? — спросила Леди, растирая ладонями, красные от мороза щеки Краснова.

— Я прямо таки упарился! Будто из бани!

— На улице двадцать восемь градусов мороза! — удивленно сказала Ленка. — А ты упарился!

— А вон, посмотри, с меня пот течет, словно я в парной просидел! — ответил парень устало, снимая летную куртку.

— А что это в мешке такое брякнуло? — спросила Леди, приподнимая тяжелый мешок.

— Уголь!

— Уголь? — удивленно переспросила девушка. — Уголь! Это значит, у нас будет тепло!

— Уголь! — утвердительно ответил Краснов, развязывая мешок.

В свете, падающем от лампочки, попадающем во мрак мешка, что-то блеснуло искрой металлического блеска. Валерка достал кусок антрацита, и хвастливо подбросив его на руке, сказал:

— Во, Алена, настоящий донецкий антрацит! Сегодня у нас будет тепло и уютно! Такого кусочка вполне нам хватит на целый вечер, — сказал он, бросив этот блестящий камень обратно в мешок.

— Вставай! Чего тут расселся? Соседи сейчас выползут из своих комнат, — сказала Леди и потянула парня за отвороты куртки, увлекая его в свою комнату.

Валерка лениво и устало поднялся и, повинуясь ее воле и девичьей силе, пошатываясь, побрел по длинному коридору.

К удивлению Краснова новогодний стол в комнате у Луневой почти «ломился от яств». Бутылка вина «Улыбка» стояла среди стола, словно Спасская башня, завершающая по тем временам скромный гастрономический этюд.

В комнате было на удивление свежо, и Валерка почувствовал, как его мокрая рубашка в один момент стала отдавать неприятным холодом. Он, ежась, присел около печки и открыл чугунную дверцу.

Жалкое, бездушное пламя лизало сырые дрова, и они предательски шипя, еле-еле тлели, не желая даже разгораться.

Он вытащил из вещевого мешка два куска блестящего антрацита, и аккуратно положил их на тлеющие дрова, слегка приоткрыв поддувало печи.

Ленка, кутаясь в пуховый платок, стояла и глядела, как ее Краснов, колдует около печи, и старается разжечь то, что гореть никак не хотело. Сердце девочки в этот миг, по-настоящему пело от необычайного умиления и первой любви. Сейчас она очень ясно почувствовала, как он, её Валерка, необычайно дорог ей.

Он был поистине надежен, словно смоленская крепостная стена, за которой можно было укрыться от любых невзгод. За его широкой, мужской спиной было удивительно спокойно и тепло. Девичье сердце как-то странно сжалось от нежности и чувственности, и она тихо подойдя к парню сзади, положила ему на плечи свои тонкие руки.

— У меня, Валерочка, все готово к встрече, — тихо сказала она, и прижалась своей щекой к его, все еще холодной от мороза щеке.

— У меня тоже готово. Через двадцать минут у нас будет тепло и уютно. Я хотел бы помыться, чтобы не выглядеть трубочистом, — сказал он, желая поскорей избавиться от угольной пыли и запаха мужского пота.

— Я сейчас, — сказала Лена и, взяв в углу комнаты большой кувшин, вышла на общую кухню, где в этот вечер суетились соседи.

Вообще-то иногда казалось, что они живут на этой кухне вечно. Наверное, это было единственное место в коммуналке, где было относительно тепло. Горящие горелки примусов, да керогазов наполняли кухонную атмосферу не только противным запахом сгоревшего керосина и подгоревшего на сковородках подсолнечного масла, но и каким-то живительным теплом. Здесь, на кухне среди баб, можно было услышать все последние новости, которые трансформировались их фантазией, и уже обросшие новыми подробностями, расползались далее по рабочему поселку всевозможными сплетнями.

— Жених? — спросила бабушка Аня, потягивая с блюдца морковный чай.

— Это мой друг, — соврала Ленка, разжигая свой керогаз.

— Ой, ой, ой, тоже мне друг! — сказала Лелька, колдующая около своего примуса. Она что-то мешала в своей кастрюле, облизывая раз от разу ложку. — Знаем мы таких друзей! Чуть что, так сразу в кровать тащат! Потом всю жизнь живешь с детьми и таким вот выродком. Всю жизнь потом думаешь, а за что мне господь такое наказание дал? — и Лелька стукнула своего мужика по лысине ложкой. — Во, тоже мне друг!!! Сидит себе и ждет, когда товарищ Сталин, будет его поздравлять с Новым годом! Хоть бы за дровами сходил, сука! В хате, словно на Северном полюсе! Скоро надо будет звать товарища Байдукова спасать нас, словно Челюскинцев с тонущего парохода! — зло процедила женщина, направляя свой гнев в сторону мужа.

— Цыц ты, дура! Сейчас схожу! Вот только дослушаю. Хорошая радиопостановка идет.

Сосед Василий сидел в уголке, подставив ухо к рваной тарелке репродуктора, из которой, словно бульканье доносилась радиопостановка «Как закалялась сталь». Он жадно затягивался «Беломором» и, не отвлекаясь от радиопьесы, пускал дым, разгоняя его ладонью словно веером.

Ленка поставила на керогаз кастрюлю с водой и, не вступая в дискуссию с соседями, молча вернулась в свою комнату. Первое, что её поразило за этот месяц зимы, это было то необыкновенное и волшебное тепло, которое давало радость настоящей жизни.

Валерка сидел на стуле, упершись головой в железный корпус печи. Исходящее тепло склонило его ко сну, и он, уставший от разгрузки вагонов, уже крепко спал.

Леночка нежно тронула его за плечо, и он нехотя открыл глаза, в которых просматривалась жуткая усталость.

— Прости, меня сморило! — сказал он, оправдываясь.

— Давай раздевайся, сейчас мыться будешь. Негоже Новый год встречать грязному, как кочегару. Посмотри на себя в зеркало…

Валерка, повинуясь, стал медленно выползать из своего любимого летного свитера. Сняв с себя рубашку, он оказался по пояс голый. Сейчас ему было лень делать какие-то лишние движения. Все тело было просто разбито и каждая мышца, каждый мускул ныл от того тяжелого мешка, который он пронес через весь город.

— Раздевайся давай, полностью, — властно сказала Ленка. — Будешь мыться весь от головы до пяток.

Валерка, взглянул на Ленку смущенным взглядом, и крепко вцепился руками в брючный ремень. Он выкатил полные какого-то неведомого ему ранее страха перед этой девчонкой глаза и, краснея от смущения, сказал:

— Я не буду раздеваться! Я тебя стесняюсь…

Леночка, с упреком посмотрела на него и совершенно спокойно, как это присуще только медицинским работникам, ответила:

— Послушай, Краснов, я уже четыре месяца по вечерам подрабатываю в Красном кресте и прекрасно знаю, как устроен мужчина. Будем считать, что ты больной, а я твоя сестра милосердия. Я пошла за водой, а ты разденься и становись в этот тазик.

Краснов, скрипя душой и повинуясь Луневой, стянул свои брюки, и остался стоять в тазу в одних трусах. В ожидании помывки он присел и замер, словно цапля на болоте, прижав локти рук к животу. Уже через мгновение, держа в руках фарфоровый кувшин с ручкой, в комнату вошла Лена.

— Краснов! Что ты стоишь, словно памятник Кутузову? Ты что, так в трусах и будешь мыться? — удивленно спросила она.

— Я, Лен, тебя очень стесняюсь, — ответил Краснов, держась обеими руками за резинку своих трусов.

Леди подошла к нему и, поставив кувшин на тумбочку, в одно мгновение сдернула с него черные семейные трусы. Зардевшись от стыда, Валерка спрятал свое достоинство, зажав его руками, словно футболист перед штрафным ударом.

Ленка, взглянув на нелепую позу Краснова, улыбнулась и бросила его черные трусы рядом на табурет. Валерка, переминаясь с ноги на ногу, сгорал от смущения, отворачиваясь от девчонки. Он впервые находился в таком положении, когда его обнаженное тело с необычайным интересом и прямо в упор рассматривала девушка. Это было что-то…

— Ты что, так и будешь стоять? — спросила Леди, подавая ему кусок мыла.

— Я же говорю, я тебя стесняюсь, — сказал Краснов, глядя на неё глазами побитой собаки.

— Ладно, если ты такой трусливый, я буду тебя со спины поливать, — ответила девушка, расплываясь в улыбке. — Тоже мне, кавалер! Все вы, мужики одинаковые, словно дети…

Она взяла кувшин, и Валерка почувствовал, как теплая вода потекла с головы промеж лопаток вниз. Протянув руку к мылу, он на мгновение выпустил свое мужское достоинство из своих крепких объятий. Слегка расслабившись, он почувствовал всем телом, как на него сверху льется теплая вода. Фырча от удовольствия, Валерка стал мыть голову, шею и тело мылом, абсолютно забыв о своих смущениях.

В процессе такого импровизированного помыва, он так увлекся своей гигиеной, что на мгновение даже утратил свою бдительность. Закрыв глаза, он «жирно» намыливал голову так, что густая пена текла по его лицу, срываясь с подбородка в таз. В эту минуту, он забыл о своей наготе, отдавшись во власть струящейся по телу воды, не подозревая, что его Ленка сейчас сделает свой первый шаг к установлению более близких отношений.

Сгорая от любопытства, Лунева, видя, что парень в этот миг утратил над собой контроль и ничего не видит, словно кошка тихо и незаметно встала перед ним, и с умиленным взглядом стала созерцать мужскую природу Краснова.

Наверное, тогда это не было простой и праздной любознательностью, которое посещает девочек еще в раннем возрасте. Это было скорее желание подзадорить Краснова, который страшно боялся женского взгляда, изучающего его физиологию.

В эту минуту, Ленка, с каким-то странным равнодушием смотрела на его мужское достоинство, уже где-то мысленно принимая его сильную мужскую власть. Этот интерес был навеян скорее не ежесекундным вспыхнувшим желанием его мужской плоти, а простой девичьей пытливостью к любимому человеку, присутствие которого в её жизни вызывало в душе странное чувство духовного соития.

Когда Краснов все же отмыл свое лицо от пены, первое, что он увидел, это был взгляд его подруги, который был направлен ниже его пояса.

Инстинктивно краснея от стыда, Валерка мгновенно прикрыл свое «хозяйство» и присел в тазик. Ленка, видя его беспомощность и смущение, как-то естественно хихикнула в свой кулак и тут же громко засмеялась, вновь окатив Краснова водой.

Сжав свои ноги, Валерка сидел в тазу, крепко держась руками за его края. Сейчас ни одна сила не в состоянии была вырвать его из этой купели, настолько страх и стеснение сковали все его мышцы.

— Лен, ну отвернись же, я тебя очень стыжусь, — попросил Валерка беспомощным и умоляющим голосом.

— Тоже мне, жених! А я уж было, чуть не согласилась выйти за тебя замуж! Фу ты, какая цаца!

От этих слов, сказанных Леди, Валерку бросило в жар. В сотую долю секунды он почему-то пришел к выводу, что девчонка просто разочаровалась в его природе, и теперь вся её любовь мгновенно испарилась, не оставив былой целомудренности. Страх потери любимого человека волнами вновь и вновь прокатывался по его телу с головы до самых пяток, и какая-то странная детская обида стала душить его.

Краснов чуть ли не плача, сказал:

— Отвернись же! Прекрати надо мной издеваться!

Вновь ухмыльнувшись, Лена сунула ему в руки полотенце и, отойдя к накрытому столу, с видом знатока человеческой анатомии, сказала через плечо:

— Хм! Я, между прочим, уважаемый товарищ Краснов, и больше вашего видала! И заметь, никто как ты не ломался, недотрога!

Сказанное, словно током, ударило Краснова. Слова Ленки, точно сабли пронзили его душу и, приняв все за чистую монету, он ответил, срываясь почти на крик:

— У тебя, что есть другой мужчина? А как же я? Ведь я…я люблю тебя!

От мгновенно вскипевшей ревности, из его головы как-то выскочил тот факт, что Лена помогает матери в больнице. Он совсем забыл о сотнях раненых молодых красноармейцев, которые искалеченные, прибыв с финских полей сражений, лечились в смоленском Красном кресте.

— Дурачок! — сказала Ленка и включила тарелку репродуктора, висевшую над комодом.

В это самое время марш Дунаевского затих и из этой картонной «сковороды», после слов Левитана, послышался легкий прокуренный кашель Сталина.

Краснов, как истинный патриот, замер, стоя в тазике и держа в руках полотенце, которым он старался прикрыть свои гениталии, ставшие предметом насмешек.

— Тихо, тихо, наш вождь товарищ Сталин будет поздравлять с Новым годом! — сказал он, переминаясь с ноги на ногу, совсем забыв обиду.

После небольшой паузы в тарелке послышался голос отца всех народов.

— Товарищи! Позвольтэ мнэ в канун Нового тысяча девятьсот сорок пэрвого года, от имени Лэнинской коммунистической партии Советского Союза и от себя лично поздравить вэсь наш многонациональный народ с великим праздником… Я виражаю надэжду, что этот год принесет нашему народу новие побэды в завоеваниях вэликого октября. С новым годом вас, товарищи!!!

В те минуты на глаза Краснова накатила слеза, он не дыша, слушал речь товарища Сталина и, представлял, как вождь Советского государства стоит перед микрофоном, держа в руках свою знаменитую трубку.

Валерка, словно очнувшись от сна, вылез из тазика и, оставляя мокрые следы на крашеном полу, прошел в комнату. Не отвлекаясь от речи, он оделся, глядя, как Лунева самозабвенно смотрит в говорящую тарелку, будто видит в ней вождя всех народов.

По окончании речи отца всех народов, она спряталась за ширму и переоделась в новое платье, пошитое самой, ради этого праздничного случая. Краснов, оделся и подошел к столу. Открыв бутылку вина, он замер в ожидании боя курантов, чтобы налить по стеклянным бокалам это сладкое вино. В репродукторе после речи Сталина, послышались долгожданные удары знаменитых на всю страну самых главных часов.

Валерка налил два бокала вина. Сейчас, когда он остался один на один с Леной, в его сердце все еще тлела искра небольшой обиды на Луневу. Но с торжественными ударами курантов огорчение стало проходить. Он еще не привык к таким взаимоотношениям, и по своей юношеской наивности не представлял, что это случится именно так.

Бесспорно, он любил эту девчонку за то, что она была не только красива лицом и телом, но еще она была какой-то родной, своей. Иногда даже хотелось умереть в ее объятиях, хотелось сделать все, чтобы никогда не расставаться.

— Двенадцать часов! Давай пить вино, а то не успеем старый год проводить, — сказал он, держа в руке два бокала из синего стекла.

Леночка в тот миг вышла из-за ширмы. Она была прекрасна, словно настоящая богиня. Ее белокурые волосы аккуратно лежали на плечах черного в белый горох платья. Расплывшись в улыбке, она молча подошла к Краснову и взяла из его рук бокал, наполненный лучезарным виноградным вином. Раньше Валерке никогда не доводилось видеть Лену в этом наряде, и это был поистине настоящий сюрприз, который окончательно сразил его в этот вечер. Её улыбка, её чистые наполненные страстью глаза, все это могло принадлежать только человеку влюбленному, человеку, который готов отдать и разделить всю свою жизнь только с ним, с объектом своего воздыхания.

Широко открыв рот от удивления, Валерка, очарованный видом своей подруги, замер затаив дыхание. Ведь с последним ударом курантов, они на один год становились старше, а это накладывало на них обоих, особую ответственность перед будущей жизнью.

Когда в репродукторе послышался долгожданный и последний удар, он чокнулся с Леночкой, и под нарастающий гимн одним махом вылил в свой рот белое вино.

Девчонка, лукаво взглянула ему в глаза и, припав своими губами к бокалу, сделала маленький глоточек, смакуя напиток и продлевая необычайное удовольствие. После, тронув ладонью Валеркину щеку, она с необыкновенной нежностью и какой-то женской чувственностью поцеловала его в губы и тихо сказала:

— С Новым годом, Валерочка!

В этом дрожащем и трепетном голосе Лены, Краснов тогда почувствовал какое-то необыкновенное и душевное тепло. Какую-то необыкновенную нежность, которая дошла до его сердца, окончательно растопив лед еще пока детской обиды.

— И тебя, с Новым годом! Вот и стали мы на год старше! — ответил он и вытащил из кармана брюк серебряный перстенек с зеленым изумрудным камнем.

— Это мне? — восхищаясь подарком, спросила Ленка.

Краснов молча надел ей на палец кольцо и, поцеловав руку девчонке, сказал:

— Носи и помни меня вечно…

В тот миг глаза Луневой загорелись маленькими яркими искорками, словно это были настоящие лампочки Ильича. С какой-то невиданной любовью и любопытством она рассматривала этот подарок, а в эту самую минуту её сердце прямо рвалось на части от настоящей девичьей любви. Ее глаза сентиментально повлажнели и она, обняв Валерку, уже с невиданной ранее страстью впилась ему в рот. Всем своим телом Леночка прижималась к Краснову, передавая ему все ту физическую блажь, которую испытывала сама. Она целовала, целовала и целовала его, растворяясь в нем без остатка, погружаясь в пучину невиданной страсти. Теперь она была больше чем уверена, что именно Краснов, именно ее Валерка, будет ее мужем и отцом ее детей, и это ощущение физического и душевного единства было сейчас настоящее и ни с чем несравнимое счастье.

Краснов не мог остаться безучастным, чувствуя, как в его груди «зашипели шарики газировки», он был на седьмом небе блаженства.

Ленка была рядом, она влюблено смотрела ему в глаза, и в этом взгляде можно было прочесть только одно слово — да. В эту минуту божественный аромат ее заморских духов прямо пленял Краснова, подводя его к более смелым шагам. Он все сильнее и сильнее затягивал его в свои сети, из которых невозможно было выбраться уже никогда. Это была настоящая и первая любовь. Ему как никогда захотелось крепко-крепко обнять девчонку, чтобы раз и навсегда вдавить её тело прямо в себя и слиться с ней воедино в одно целое.

От переполняющих его чувств он крепко обнял Леночку за талию и, приподняв над полом, уткнулся лицом ей в грудь, чтобы еще сильнее ощущать этот чарующий его аромат. В эту секунду ему почему-то стало настолько грустно, что сердце сжалось в его груди, словно шагреневая кожа. Жуткий страх потери своей любви пронзил его сознание так сильно, что нежданная слеза горечи накатила на его глаза. Задыхаясь от излишних чувств, он вымолвил:

— Ты знаешь, а я тебя очень, очень люблю! — сказал он, уже не стесняясь показать свои покрасневшие от влаги глаза.

— И я люблю тебя! Люблю, люблю, люблю!!! — ответила ему Леди, и крепко обняла своего Краснова за шею.

Так и стояли они, обнявшись, ощущая как струны их душ, уже слились в одно целое, и теперь ни одна сила не могла разлучить эту самую счастливую пару на всей земле.

— Давай же Новый год отмечать! Я столько всего наготовила, — шепнула она Краснову на ухо и вновь ее теплые губы коснулись его щеки.

Но Валерка так и продолжал стоять, крепко держа её в своих объятиях. Сейчас ему было очень хорошо с ней и вообще не хотелось отпускать девчонку из своих рук, чувствуя эту приятную для него тяжесть.

Глубоко вздохнув полной грудью, он все же медленно и аккуратно поставил её на пол и, задыхаясь от бушующего в груди огня и страсти, сказал:

— О боже, как я тебя обожаю! Прямо хочется умереть в твоих объятиях! Но любовь любовью, а я, Ленка, чертовски голоден!

Леночка, как умела, стала ухаживать за своим Валеркой, накладывая ему в тарелку все то, что смогла раздобыть на рынке и приготовить, используя материнские секреты. Сейчас ей как никогда было приятно видеть, что Краснов, накинувшись на еду, сметает продукты с необычайной скоростью. Работа на разгрузке вагонов была тяжелой и требовала очень большой отдачи, поэтому Валерка почти постоянно ощущал чувство голода. Оно словно закручивало его кишки морским узлом, заставляя постоянно страдать без крошки хлеба.

Лена, одной рукой держа свой бокал с вином, улыбалась, глядя, как ее герой расправляется с закуской. Сейчас ей было несказанно приятно, что он ест с таким зверским аппетитом, и она от души, старалась угодить парню, подкладывая ему все новые и новые порции приготовленного праздничного угощения.

— Может, еще вина выпьем? — спросила Лена, когда Валерка на мгновение остановился, вытирая рот белым вафельным полотенцем.

Она приподняла бокал и сказала тост:

— Знаешь, я хочу выпить за нас с тобой! За нашу любовь! Пусть этот год будет для нас удачным!

Валерка поднял бокал и, чокнувшись с ней, вновь одним махом выпил вино, словно это был какой-то компот из сухофруктов.

— Вино, Валерочка, нужно пить мелкими глоточками. А ты пьешь, словно это крем-сода. Вино нужно смаковать, вкушать привкус солнечного букета!

— Я же еще не пил ни разу! Прости, я не знал, — сказал он оправдываясь.

Лунева долила ему вновь вина, и пристально глядя в глаза, тихо сказала:

— Повторим еще раз! Ты поднимаешь бокал и деликатно чокаешься со мной… Залпом не пей, а подержи вино во рту, а потом смакуй, пробуя его на вкус…

— Ладно, давай попробуем, мой учитель, — сказал Валерка. — Я сделаю, как ты сказала.

Валерка чокнулся с Леди бокалами и набрал полный рот вина. Глядя на Ленку, он долго гонял его во рту, перекатывая от одной щеки к другой, а потом проглотил. От подобного пития, у него во рту осталось странное послевкусие, которое было для него необычайно приторно.

— Нет, это не для меня. Или я плохой дегустатор, или вино не ахти какое… Я буду пить залпом, как и пил, — сказал он, и вновь налил себе бокал и тут же выпил еще.

Теплая волна прокатилась от головы до ног. Жар ударил в лицо, и Валерка почувствовал, как накат какого-то странного ощущения, словно пеленой накрыл его разум. Язык сам по себе стал что-то говорить Лене, а мозги абсолютно не контролировали этот разговор.

Впервые за всю свою жизнь Краснов был пьян. Вначале он испугался, но уже через минуту почувствовал какую-то странную смелость, которая так и перла из него, провоцируя на откровенные поступки.

— Я хочу танцевать! Давай потанцуем! — сказал он Леночке, корча из себя опытного ловеласа.

Девушка улыбнулась, видя, как её герой достиг своего апогея, и сказала:

— Я давно ждала, когда ты предложишь…

Девчонка и поднялась из-за стола и, подойдя к комоду, завела патефон. Под музыку из кинофильма «Музыкальная история» она вытащила Краснова на середину комнаты и обняла его в надежде, что сейчас вальс закружит их в танце и…

Но Краснов, закрыв глаза, нашел теплые губы своей подруги, и слился с девчонкой, страстно целуя ее. Так и стояли они, не обращая никакого внимания на играющий патефон. В тот миг для них казалось, что время просто остановилось. Валерка медленно и запоздало стал топтаться на месте, напоминая своими телодвижениями, подобие медленного танца, но так и не выпустил ее из своих объятий.

Слегка разгоряченный вином, Краснов уже не мог себя сдержать. Страсть вспыхнула в нем и он, коснувшись девичьей щеки, нежно целовал Лену то в губы, то в щеки, то в мочку уха, заставляя сердце Луневой трепыхаться от желания близости. Ленка, в тот миг, чувствуя, как она хочет Краснова, отключились от реалий всего мира, и её тело сделалось каким-то ватным и податливым.

Голова Краснова странно закружилась, и он, не удержавшись, обняв девушку, потянул ее за собой на кровать. В тот миг, будто дьявол вселился в его душу, и он уже ничего не мог поделать с собой.

Валерий чувствовал, как кровь прилила ко всем его органам, и с каждой секундой это давление возрастало все больше и больше. По телу уже шел страшный зуд, который вызывал в нем неудержимое желание Ленкиной плоти. Его руки как-то инстинктивно стали снимать с нее одежды. Его желание ощущать, видеть ее природную красоту и наготу было неудержимо. Он своими губами впивался в ее лицо, шею и от каждого этого прикосновения тело девушки вздрагивало в каком-то необычайном, внеземном наслаждении и экстазе.

В голове Ленки в тот момент вновь как-то приглушенно прозвучали слова соседки Лельки, словно это заела пластинка старенького патефона:

«Чуть что, так сразу в кровать! Чуть что, так сразу в кровать! Чуть что, так сразу в кровать!»

— Может не надо? — спросила она, но по-прежнему сгорая в эти секунды от желания. В ее душу вселился страх. С одной стороны, она страстно хотела его, но с другой стороны боялась, что отдавшись ему, его потеряет.

Напор Краснова возрастал с каждой секундой все сильнее. То ли это подействовало вино, то ли он, одержимый своей решительностью и желанием женской плоти, пошел ва-банк.

Руки его, нежно скользнули по её коленям, ногам. Страстно, беспрестанно целуя девчонку, он словно притуплял её бдительность и все выше и выше просовывал руку под платье.

Леди лежала на спине, скрестив ноги, стараясь прикрыть доступ к своей природе. Она тихо, раз за разом шептала ему на ухо, надеясь как-то притупить порыв бурной страсти Краснова, и даже пустила слезу:

— Валерочка, миленький, не надо, я очень боюсь! Может не надо, мне страшно? Может когда-нибудь потом? Я чувствую, что это неправильно!

Но он не видел и не слышал ее. С каждой минутой в его груди огонь страсти разгорался, словно кусок антрацита и странная сила закрутила кишки внизу его живота. В тот миг он почувствовал, как нестерпимо он хочет её и больше не может сдерживать своего желания.

— Не надо миленький, я боюсь! Я же еще ни разу не пробовала, что это такое, — стала умолять Леди, все же надеясь разжалобить Валерку.

— Милая, я же тебя очень люблю! Я еще сам ни разу не пробовал! Мне очень это надо. Неужели ты думаешь, что я тебя после всего этого смогу бросить?

— Я, Валерочка, не этого боюсь. А вдруг у меня будет потом ребенок? Мы ведь еще в школе учимся и нам её нужно обязательно закончить, а не пеленки стирать? А что скажет мама, если узнает? Она мне не простит этого…

— Не бойся, дуреха, я ведь стану ему хорошим отцом, — сказал Краснов. — А если надо, то я готов и пеленки стирать, ведь это же будет наш с тобой ребенок, — и Валерка вновь слился с девчонкой в страстном поцелуе. Его рука, наконец-то, нащупала резинку девичьих трусиков и, потянув, он плавно стянул их с её ног.

— Ты бы хоть свет выключил, — сказала Леди, наконец-то, решившись на близость с парнем.

Краснов, обрадованный, вскочил с кровати и, снимая на ходу штаны, устремился к злосчастному выключателю на противоположной стенке. В какой-то миг темнота поглотила комнату и он, шаря руками почти вслепую, подкрался к кровати. Ленка лежала уже под одеялом полностью раздетая. В ту секунду, словно молния проскочила между ними, когда их разгоряченные и полные страсти тела, соприкоснулись между собой.

Краснов впервые всей своей кожей ощутил её тепло. Его губы инстинктивно скользнули по её губам, шее, груди. Он без устали покрывал все её тело поцелуями, наслаждаясь нежной и чистой кожей. Впившись в розовый сосок девчонки, он гонимый инстинктом, нежно стал щекотать его своим языком так, что ее тело изогнулось и, задрожав, по нему пробежала волна неописуемого удовольствия. Она обняла своего рыцаря и крепко, крепко прижав к своей груди, сказала:

— Да! Да! Да!

В какой-то миг, Валерка, преодолев нерешительность девушки, крепко обнял ее, и в этот миг почувствовал, как оказался промеж ее ног…