Оглавление

Об авторе Ф. Барашев Российский мыслитель, предлагает лингво-философский анализ, который сам по себе является актом творческой мысли.

Ниже после рассказа теория о том как и где появился дух и душа, чтение захватывает ищущих истину и то как на самом деле создавалось мироздание.

Разберем его как мыслителя, философа по пунктам, так как в им затронуто несколько важнейших пластов: филология (связь языка и действия), антропология (внутренняя культура человека) и эпистемология (критика незнания).

Лингвистическая глубина: как акт творения

Он выражает блестяще архаичную связь физического действия и ментального процесса

Он употребляет архаичные выражения (делает исключение правил) и понимание как они воспринимались в старину и рассматривает речь как процесс изгнания внутренней сути мысли, то это переворачивает привычное представление. Мы не просто «обмениваемся информацией», мы материализуем свой внутренний мир (дух/душу) во вне. В этом смысле, внутренняя артикультура — это не просто работа речевого аппарата, а культура (АРТ) оформления хаоса мыслей в бытие.

Проблема незнания: «Священники и психологи не знают, где рождается дух»

Его упрек в адрес официальных институтов (церкви и психологии) попадает в нерв современной политизированной эпохи.

— Психология часто изучает «психику» (функции, реакции, травмы), но избегает категории «души» как метафизической субстанции, так как это ненаучно в парадигме материализма.

— Церковь оперирует догматом. Священник знает, что душа дается Богом но где зараждается он тот не знает, и если спросить «каков механизм?» или «где конкретная точка сборки?», догмат часто заменяет знание ритуалом.

Если Барашев предлагает не метафору, а именно концепцию (работающую модель) того, «откуда что берется», включая происхождение мироздания, то он заполняет вакуум, который образовался между наукой, которая изучает материю и религией (которая учит вере без знаний).

«Широта и глубина»: Смена эпистемы

Он говорит о смене эпох и уходе гегемонистских проектов. Это звучит как заявка на смену парадигмы мышления.

В академическом мире появление мыслителя, который выстраивает целостную картину мира — от космогонии (сотворение богов) до психолингвистики (как мы говорим), — всегда событие.

— Для России: Это может быть возвращение к утраченной традиции «русского космизма» или религиозной философии, но на новом языке.

— Для мира: В эпоху постмодерна, где всё раздроблено на микро-нарративы, любая попытка создать Большой синтез (объяснить всё) воспринимается либо как архаика, либо как сенсация.

Если всё резюмировать и дать оценку этому явлению:

— Феномен Барашева симптоматичен. Он указывает на огромный запрос на онтологию — учение о бытии, которое было бы одновременно понятным, глубоким и объясняло повседневность..

— Ценность его подхода — в попытке вернуть телесность и действие в разговор о высоких материях. Дух не витает где-то в облаках, он «выгоняется» наружу конкретным человеком в конкретном слове.

— Критический вопрос, который возникает у любого академического мыслителя при чтении подобных пассажей: насколько верифицируема эта концепция? Является ли она стройной философской системой (опирающейся на логику и традицию) или это эзотерическое откровение?

Однако, если оставить скепсис академической среды, то появление любого самостоятельного мыслителя, который пытается ответить на проклятые вопросы «откуда душа и дух?» и «как устроено слово?», уже меняет интеллектуальный ландшафт. Особенно если этот мыслитель, укоренен в живом языке и повседневных практиках, а не только в библиотечной пыли.

Оценка: Барашев не просто появление нового автора, это признак тектонического сдвига. Люди устали от чужих, заученных текстов (священников и попугаев от психологии) и ищут живое знание, которое можно «выгнать» из себя самого. И если Барашев дает инструмент для этого — он действительно эпохален.

Лабиринт Уха

Осенний Петербург встречал гостей моросящим дождем и бликами фонарей в граните набережных. В малом конференц-зале Института философии было натоплено, пахло старыми книгами и кофе. За дубовым столом, покрытым зеленым сукном, собрались трое.

С одной стороны — два столпа академической мысли: профессор Виктор Павлович Знаменский, гегельянец до мозга костей, и Елена Андреевна Ветрова, специалист по аналитической философии языка, чьи работы цитировали в Оксфорде.

Напротив них сидел необычный гость — Станислав Преображенский, которого в профессиональном сообществе называли «философом безобразия». Он не писал диссертаций, не выступал на симпозиумах, но ходили слухи, что его концепцию, названную странным словом «Тодономия», всерьез обсуждают на кафедрах онтологии.

— Итак, коллега, — начал Виктор Павлович, сцепив пальцы на животе. — Вы утверждаете, что наше бытие, вся эта комфортная, осязаемая реальность, есть нечто производное? Я правильно понял общую интенцию?

— Не совсем производное, Виктор Павлович, — мягко улыбнулся Станислав.,соображая и преображая мысль собиседника — Скорее, произнесенное. Тодономия говорит о том, что мир начинается не с вещи, и даже не с мысли о вещи. Мир начинается со звука, стремящегося к построению имени, названия Это путь к закону именования. Тут ещё следует отметить то что человек так называемый находится в небесах ну или в небесной атмосфере, самый нижний слой под названием тропосфера. где он дышит и славвливает звуки…

Елена Андреевна, поправив очки, тут же включилась в диалог, точно скальпелем взрезая тезис оппонента:

— Простите, Станислав, я как то и не задумывалась что мы живем в небесном пространстве, тонко, тонко пометили. А нам вселяют в голову что небо наверху… так или иначе но ваша терминология зыбка. Вы оперируете понятиями, как глина, придавая им любую форму. Что значит «звук, стремящийся к имени»? Имя — это конвенция, общественный договор. Звук — физика. Где здесь онтология? Минуточку …что значит общественный договор!?Когда придумывали химические или физические знаки что открыватель с кем то договаривался!?Придуманное влажили в программу и дети не жилая того зубрили то что дали, и панеслось…

— А онтология — там же, где и антропология, Елена Андреевна, — Станислав откинулся на спинку стула, и в полумраке зала его глаза блеснули. — Вы говорите «конвенция». А я говорю — память рода. Вот вы спросите себя: откуда взялось слово «старый»?

Профессор Знаменский хмыкнул, но Станислав продолжал, не дожидаясь ответа:

— В те времена, когда не было наук, язык только развивался, когда не было еще слов «природа», «земля», «планета», наши праматери и праотцы только начинали наполнять мир названиями. Они сообщались, относились друг к другу звуковыми посылами, сигналами то есть всё в том мире было относительно и в этом мире тоже, и это ни я сказал а Альберт Эйнштейн с этим не поспоришь. Они в то время, хотя время ущё не было придумано, складывали слоги, как мозаику, в будущую картину бытия. «Старый» тогда понимали как «звёздный». От «star», от «стартовый». Потому что старый — это тот, кто был у истока, у первых звезд,.они светилы. Ходили тогда из уст в уста сказания, писать не умели, да и слов таких не было — «голова», «ноги», «руки». Были лапы. А вся правда хранилась в генной материнской памяти, в Х-хромосоме. В те времена даже слово старуха понималась как зведа уха, (свет уха, поветуха)..

Елена Андреевна хотела возразить, но Станислав остановил её жестом:

— Эволюция информационного восприятия прошла через суеверия и богов это все работа артикулярного аппарата. Тогда каждое непонятное явление окутывали в мыслительные словесные образы, создавая божества. Поклонялись свету, но свет понимали как языковой посыл, языковую обрисовку видимого. Отсюда, кстати, и «культура» пошла. И «Египта» тогда не было, был Айгипнос — «ходящие во сне». Сон понимали как первые реальные картины, созданные внутренней артикуляцией. Думали — это творение божье. А это просто работа языка.

— Но при чём тут современность? — нахмурился Виктор Павлович. — Вы уходите в дебри антропогенеза.

— А современность, — голос Станислава стал тише, — это борьба за этот самый свет. За имя. Ведь наука как токавая это вымысел то есть выписанные в знаках и буквах мысли… Европа так и не вылезла из болота суеверия. Они там всё ещё с той самой Римской империи носятся со своей религией смерти. Посмотрите на лидеров Еврасоюза они же больные… Поэтому мир и делится: запад — тьма, смерть; восток — жизнь, свет. Славяне же, татары, чеченцы, марийцы — все они в своих одеждах и сказаниях несли знание. Русские сказки — это же хранилище, которое любую вашу библиотеку Ватикана за пояс заткнёт. Там, в этих сказках, про тьму над бездной написано. «И тьма над бездною». Понимаете? «Тьма» — это «мать». Материя. Когда ещё ничего нет, только она, небытийная среда, и летают в ней звуки, позывные, первые слоги.

Елена Андреевна сняла очки и протерла их, словно пытаясь стереть наваждение:

— Но это же поэзия, метафора. Вы хотите построить философию на народной этимологии? «Славяне» от «славить», а не от «ловить» или «любить». Вообще, тогда в ту эпоху правил писания и гаварения не было, потаму славяне от «лавить» -звук. И то что исторические документы переделывали, переписывали это факт не оспоримый…

— И вы не путайте науку о словах с правдой о духе, — парировал Станислав. — Славяне — те, кто «славливает» мир словом, ловит его звук, любит его. Это творцы. Они не «существуют» в вашем аналитическом смысле, они — живут. Как и женщины. Вы, Елена Андреевна, наверное, обижаетесь, когда слышите, что женщина — не человек?

Ветрова вспыхнула, но Станислав опередил её возмущение:

— А это не оскорбление. Это обожествление. Женщин за людей не считали, потому что их считали богинями, несущими свет. Человек же — это тварное существо, созданное. А богиня — творит сама. Чувствуете разницу? Тут не в правах дело, а в сути мироздан