II

Я поднялся по трем знакомым обветшалым лестничным пролетам и постучал в маленькую дверь в конце коридора. Мистер Уайльд отворил, и я вошел.

Заперев дверь на два замка и придвинув к ней тяжелый сундук, он подошел и сел рядом со мной, вглядываясь мне в лицо своими маленькими светлыми глазками. Полдюжины новых царапин покрывали его нос и щеки, а серебряные проволочки, с помощью которых крепились его искусственные уши, сместились. Выглядел мистер Уайльд очень и очень странно, и это еще мягко сказано. Ушей у него не было. Вместо них были протезы из воска с розоватым оттенком, торчавшие под углом из-под тонкой проволоки. Поскольку лицо у него было желтушным, искусственные уши с ним никак не сочетались, но тут уж ничего не поделаешь – мистер Уайльд ими страшно гордился. Лучше бы он, конечно, сделал протез для левой руки, на которой не было ни одного нормального пальца, а только культи, но это уродство не доставляло ему никаких видимых неудобств. Он был очень маленького роста, вряд ли выше десятилетнего ребенка, но с великолепно развитыми мышцами рук и мощными, как у атлета, бедрами. Но самым примечательным в мистере Уайльде была форма его головы: плоское лицо венчала заостренная макушка, что делало его, человека удивительного ума и обширных знаний, напоминающим тех несчастных, кого до конца жизни отправляют в сумасшедший дом. Многие называли его ненормальным, но я знал, что он пребывает в столь же здравом уме, что и я сам.

Не отрицаю, мистер Уайльд был эксцентричен. Особенно поражала одна из его маний: в доме у него жила кошка, которую он временами принимался дразнить до тех пор, пока она в ярости не бросалась ему в лицо. Я никак не мог понять, почему он держал это злобное существо и какое удовольствие он находил в том, чтобы закрываться в своей комнате с этой дьяволицей. Помню, однажды я поднял глаза от рукописи, которую изучал при неверном свете светильника, и увидел, что мистер Уайльд неподвижно сидит на своем высоком стуле, глаза его пылают от возбуждения, а кошка, поднявшись со своего места перед камином, крадется по полу прямо к нему. Прежде чем я успел пошевелиться, она изготовилась к прыжку, задрожала и бросилась своему хозяину прямо в лицо. С воем и шипением эта странная пара принялась кататься по полу, царапаясь и кусаясь, пока кошка не заорала от боли и не скрылась под шкафом. Мистер Уайльд перевернулся на спину и лежал с поджатыми и скрученными, как лапки умирающего паука, конечностями. Да, этот человек определенно был эксцентричен!

В этот мой визит мистер Уайльд забрался на свой высокий стул, испытующе глянул мне в лицо, взял в руки потрепанный гроссбух и открыл его.

– Генри Б. Мэтьюс, – прочитал он, – бухгалтер фирмы «Уайсот, Уайсот и компания», торгующей церковной утварью. Обратился третьего апреля. Репутация испорчена на бегах. Известен как ненадежный должник, пропустивший все сроки оплаты. Репутация должна быть восстановлена к первому августа. Гонорар – пять долларов.

Мистер Уайльд перевернул страницу и провел костяшками пальцев здоровой руки по мелко исписанным столбцам.

– П. Грин Дьюсенберри, священник евангелической церкви из Фэрбича, штат Нью-Джерси. Репутация пострадала в районе красных фонарей. Необходимо восстановить ее как можно скорее. Гонорар сто долларов. – Он откашлялся и добавил: – Обратился шестого апреля.

– Значит, вы не нуждаетесь в деньгах, мистер Уайльд? – поинтересовался я.

– Слушайте дальше. – Он снова закашлялся, а потом продолжил: – Миссис К. Гамильтон Честер, из Честер-парка, штат Нью-Йорк. Обратилась седьмого апреля. Репутация пострадала во Франции, в городе Дьепп. Необходимо восстановить репутацию к первому октября. Гонорар пятьсот долларов. Примечание. Гамильтон Честер, капитан корабля ВМС США «Шторм» возвращается в порт приписки первого октября с эскадрой Южных морей.

– Что ж, – повторил я, – профессия восстановителя репутаций оказалась весьма прибыльной, как я погляжу.

Его бесцветные глаза встретились с моими:

– Я лишь хотел доказать, что был прав. Помните, вы как-то обмолвились, что невозможно преуспеть на поприще восстановления репутаций, и даже если что-то получится, затраты в этом деле никогда не окупятся. Сегодня у меня в подчинении пятьсот человек; я плачу им немного, но трудятся они с огоньком. Вполне возможно, их энтузиазм порожден страхом. Эти люди вхожи во все слои общества, некоторых даже можно назвать его столпами. Кое-кто носит звание гения финансового мира, другие входят в категорию популярных и даровитых людей искусства. Я выбираю их по своему усмотрению из тех, кто отвечает на мои объявления. Критерий отбора у меня самый простой: они все трусы. При желании я мог бы удвоить их число за двадцать дней. Так что, как видите, те, кому дорога репутация их сограждан, у меня на содержании.

– Они могут ополчиться против вас, – предположил я.

Он потер большими пальцами изуродованные уши и поправил восковые накладки:

– Бунт на корабле?! Вряд ли… Мне редко приходилось применять кнут, кажется всего лишь однажды. К тому же им нравится их жалованье.

– И как же вы этот самый кнут применяли? – резким тоном спросил я.

Его лицо на мгновение посуровело, в прищуренных глазах заплясали недобрые зеленые искры.

– Я всего-то пригласил их прийти и немного побеседовать со мной, – вкрадчиво сказал он.

Стук в дверь прервал откровения мистера Уайльда, и его лицо вновь приняло приветливое выражение.

– Кто там? – спросил он.

– Это мистер Стайлетт, – раздалось за дверью.

– Приходите завтра, – ответил мистер Уайльд.

– Никак невозможно… – начал было посетитель, но мистер Уайльд отрывисто пролаял:

– Приходите завтра!

Мы услышали, как человек отошел от двери и свернул за угол к лестнице.

– Кто это? – спросил я.

– Арнольд Стайлетт, владелец и главный редактор великой «Нью-Йорк дейли».

Он провел по гроссбуху безобразной левой рукой и добавил:

– Я плачу ему сущую ерунду, но он доволен нашей сделкой.

– Арнольд Стайлетт! – повторил я, как громом пораженный.

– Да, – отозвался мистер Уайльд с самодовольным покашливанием.

Кошка, вошедшая в комнату в тот момент, когда он говорил, остановилась, посмотрела на него и ощерилась. Он слез с кресла, присел на корточки, взял злюку на руки и начал ее гладить. Кошка успокоилась и вскоре замурлыкала все громче и громче, отвечая на ласку.

– Где записи? – спросил я. Он указал на стол, и я в сотый раз принялся перелистывать пухлую рукопись, озаглавленную «Императорская династия Америки».

Одну за другой я переворачивал страницы, зачитанные почти до дыр одним только мною. Текст я знал наизусть, начиная со слов: «Когда из Каркозы, с Гиад, Хастура и Альдебарана…» – и заканчивая «Кастанье, Луис де Кальвадос, родился 19 декабря 1877 года». Но я все равно читал с жадным, восторженным вниманием, делая паузы, чтобы повторить вслух отдельные фрагменты, например: «Хилдред де Кальвадос, единственный сын Хилдреда Кастейна и Эдит Ландес Кастейн, наследник первой очереди…» и так далее и тому подобное.

Когда я закончил, мистер Уайльд кивнул и вновь откашлялся.

– Кстати, о ваших законных амбициях, – проговорил он. – Как дела у Констанс и Луиса?

– Она его любит, – только и мог ответить я.

Кошка у него на коленях внезапно вскинулась и ударила его лапой по лицу, метя в глаза, а он смахнул ее на пол и забрался на стул напротив меня.

– И еще доктор Арчер, так ведь? Но с ним вы можете разобраться в любое время, когда пожелаете.

– Да, – ответил я, – доктор Арчер вполне может подождать, а вот мне пора увидеться с моим кузеном Луисом.

– Пора, – повторил он и добавил: – Время пришло!

Мистер Уайльд взял со стола очередной потрепанный том и быстро пробежался по записям.

– Сейчас мы поддерживаем связь с десятью тысячами человек, – пробормотал он. – В первые двадцать восемь часов нас будет уже сто тысяч, а через сорок восемь часов – весь штат. А потом штат будет восставать за штатом, и скоро нашей станет вся страна. А если Калифорния или Северо-Запад откажутся, то им только хуже будет. Я даже не стану посылать им Желтый знак.

Кровь бросилась мне в голову, но я быстро ответил:

– Новая метла чисто метет!

– Честолюбие Цезаря и Наполеона меркнет перед тем, кто никогда не успокоится, пока не овладеет умами людей и даже их нерожденными мыслями, – наставительно произнес мистер Уайльд.

– Вы говорите о Короле в желтом, – простонал я, содрогнувшись.

– Он – король, которому служили императоры!

– Почту за честь служить ему, – заверил я.

– Возможно, Констанс все же не любит вашего кузена, – проговорил мистер Уайльд, потирая уши искалеченной рукой.

Я хотел ответить, но внезапный взрыв музыки военного оркестра с улицы заглушил мой голос. Двадцатый драгунский полк, ранее стоявший гарнизоном на горе Сент-Винсент[5], возвращался с маневров в округе Вестчестер в свои новые казармы к востоку от Вашингтон-сквер. То был полк моего кузена. Красавцы, все как на подбор! В своих бледно-голубых мундирах в обтяжку, высоких киверах и щегольских белых бриджах с двойной желтой полосой они сидели в седлах как влитые. Каждый второй кавалерист был вооружен пикой, на металлическом острие которой развевался желто-белый вымпел. Сначала продефилировал оркестр, играя полковой марш, за музыкантами проследовал полковник со своим штабом, а цокот копыт о мостовую не умолкал, головы коней покачивались в унисон, вымпелы трепетали на остриях пик. Драгуны красовались в прекрасных английских седлах, сверкая белозубыми улыбками на лицах, потемневших от загара во время бескровной военной кампании на фермах Вестчестера. Звон их сабель о стремена, звяканье шпор и карабинов восхищали меня. Я увидел Луиса, скакавшего со своим эскадроном. Прекраснее мужчины и офицера трудно было себе представить. Мистер Уайльд, устроившийся в кресле у окна, тоже обратил внимание на его статную фигуру, но ничего не сказал. Проезжая мимо мастерской Хоуберка, Луис повернулся и пристально посмотрел прямо на фасад дома, и я увидел, как его смуглые щеки окрасились румянцем. Наверное, Констанс стояла у окна. Когда последние всадники проехали мимо и последние штандарты исчезли с Южной Пятой авеню, мистер Уайльд поднялся со стула и оттащил сундук от двери.

– Что ж, – сказал он, – пора вам увидеться с кузеном Луисом.

Он отпер дверь, и я, подхватив шляпу и трость, вышел в коридор. На лестнице было темно, и я наткнулся на что-то мягкое. Оно зашипело и завыло, но когда я замахнулся тростью, чтобы как следует проучить кошку, деревянная часть разлетелась в щепки о балюстраду, а чертовка удрала в комнату мистера Уайльда.

Проходя мимо двери Хоуберка, я увидел, что он все еще трудится, склонившись над доспехами, но не остановился. Оказавшись вновь на Бликер-стрит, я пошел к Вустеру, обогнул Зал прощания и, пройдя сквозь Вашингтон-сквер, направился прямо в свои комнаты в апартаментах «Бенедик»[6]. Здесь я с удовольствием пообедал, почитал «Геральд» и «Метеор» и наконец ушел в спальню. Подойдя к стальному сейфу, я набрал заветную комбинацию цифр, которую помнил наизусть. Четыре минуты без одной четверти, которые приходится ждать, пока откроется замок, – для меня поистине драгоценные мгновения. С того момента, когда я выставляю цифры в прорезях механизма, и до того, как я берусь за ручки и отвожу в сторону массивные стальные двери, я пребываю в экстазе ожидания. Должно быть, такое блаженство испытывают обитатели рая. Я знаю, какой предмет скрывают глубины массивного сейфа, и от того, что он принадлежит мне и только мне, мое удовольствие только усиливается… И вот сейф наконец открыт, и я поднимаю с обитой бархатом подставки корону из чистейшего золота, сверкающую бриллиантами. Я делаю это каждый день, и все же радость ожидания и прикосновения к прекрасному символу власти, кажется, только возрастает. Этот убор достоин короля среди королей, императора среди императоров. Даже если Король в желтом пренебрежет драгоценной короной, ее будет носить его верный слуга.

В тот день я держал корону в руках до тех пор, пока сейф не издал резкий сигнал тревоги, и тогда я бережно и гордо водрузил ее на место и закрыл стальные дверцы. Потом не торопясь вернулся в свой кабинет, выходивший окнами на Вашингтон-сквер, и облокотился на подоконник. В окна лилось полуденное солнце, легкий ветерок шевелил в парке ветви вязов и кленов, покрытых почками и нежной листвой. Стая голубей кружила вокруг колокольни Мемориальной церкви[7], то садясь на красную черепичную крышу, то слетая к Фонтану лотоса перед Мраморной аркой[8]. Садовники возились на клумбах вокруг фонтана, и свежевскопанная земля пахла сладко и пряно. По зеленой траве со скрипом тащилась газонокосилка, запряженная толстой белой лошадью, а поливальные машины орошали асфальтовые дорожки струями воды. Вокруг статуи Питера Стёйвесанта[9], которая в 1897 году заменила кошмарный памятник Гарибальди[10], в лучах весеннего солнца играли дети, а молоденькие няньки катили затейливые детские коляски с безрассудным пренебрежением к вверенным их попечению толстощеким малышам, что, верно, объяснялось присутствием полудюжины молодцеватых драгун, захвативших парковые скамейки. Сквозь деревья серебрилась в лучах солнца арка Мемориала Вашингтона, а за ней, на восточной оконечности площади, серели каменные казармы драгун и виднелись облицованные светлым гранитом конюшни артиллеристов.

Я посмотрел в сторону Зала прощания на противоположном углу площади. Несколько зевак все еще слонялось у позолоченной ограды, но ведущие к зданию дорожки были пустынны. Вода в фонтанах журчала и переливалась на солнце; воробьи уже облюбовали это место для купания, и на водной поверхности плавали серые перья. Два или три белых павлина шествовали по лужайкам, а на руке одной из «Судеб» замер голубь такого цвета, что казался частью статуи.

Стоило мне отвести взгляд, как среди зевак у ворот случилась небольшая суматоха. Вдруг появился молодой человек, который неверными шагами двигался по гравийной дорожке, ведущей к бронзовым дверям Зала прощания. Он на мгновение остановился перед «Судьбами», и когда поднял голову, всматриваясь в их загадочные лица, голубь вспорхнул со своего скульптурного насеста, покружил над ним и полетел на восток. Молодой человек закрыл лицо руками, а затем вдруг одним движением взбежал по мраморным ступеням. Бронзовые двери захлопнулись за ним, и через полчаса праздные зеваки разошлись, а вспугнутый голубь вернулся на свой насест на руку Судьбы.

Я надел шляпу и вышел в парк, чтобы немного прогуляться перед ужином. Когда я пересекал центральную дорожку, мимо прошла группа офицеров. Один из них крикнул: «Привет, Хилдред!» – и вернулся, чтобы пожать мне руку. Это был мой кузен Луис. Он стоял передо мной, улыбаясь и постукивал хлыстом по форменным сапогам со шпорами.

– Только что из Вестчестера, – с энтузиазмом заговорил он. – Сплошная сельская идиллия! Молоко, творог и пейзанки в широкополых шляпах, которые восклицают «ой, да ла-а-адно, сударь мой!», если говоришь им, что они красивые. Прямо сейчас я жизнь готов отдать за хороший обед в «Дельмонико»[11]. А у тебя какие новости?

– Никаких, – приветливо улыбаясь, ответил я. – Видел, как ваш полк маршировал сегодня утром.

– Правда? А я тебя не разглядел. Ты где стоял?

– В окне комнаты мистера Уайльда.

– Черт возьми! – раздраженно воскликнул мой кузен. – Этот Уайльд просто псих ненормальный! Не понимаю, почему ты…

Тут он увидел, что я огорчен его словами, и попросил у меня прощения.

– В самом деле, старина, – проговорил он, – не хочу ругать того, кто тебе нравится, но, черт побери, не могу понять, что у тебя общего с этим типом. Воспитанным его не назовешь, выглядит он омерзительно: одна голова чего стоит… Таким уродцам место в сумасшедшем доме, куда его, кстати, не раз помещали.

– Вообще-то я тоже там побывал, – перебил я его, стараясь говорить тихим и ровным голосом.

Луис на мгновение растерялся, но потом оправился и дружески похлопал меня по плечу.

– Но ты ведь полностью излечился… – начал он, но я снова остановил его:

– Ты имеешь в виду, они признали, что я никогда не был сумасшедшим?

– Конечно, именно это я и хотел сказать, – рассмеялся Луис.

Мне не понравился его принужденный смех, но я только кивнул с беззаботным видом и спросил, куда он направляется. Луис посмотрел вслед своим однополчанам, которые уже почти дошли до Бродвея.

– Мы собирались попробовать коктейль «Брансвик»[12], но, по правде говоря, я искал предлог, чтобы вместо этого навестить Хоуберка. Пойдем со мной, так мне будет проще сбежать от друзей на этот вечер.

Мы застали старого Хоуберка у дверей его мастерской. Он переоделся в легкий отглаженный костюм и стоял, наслаждаясь свежим весенним воздухом.

– Мы с Констанс решили немного прогуляться перед ужином, – ответил он на поток вопросов Луиса. – Хотим пройтись по набережной Гудзона.

В этот момент появилась Констанс, которая сначала побледнела, а потом залилась краской, когда Луис склонился над ее крохотными пальчиками в перчатках. Я попытался отклонить приглашение, сославшись на дела в одном из пригородов, но Луис и Констанс не стали меня слушать и настояли, чтобы я пошел с ними. Я понял, что от меня ждут, чтобы я остался и отвлек на себя внимание старого Хоуберка. «Что ж, так тому и быть, хотя бы присмотрю за Луисом», – подумал я и, когда они остановили кэб на Спринг-стрит, сел с ними и занял место рядом с оружейником.

Великолепные парки и облицованные гранитом набережные вытянулись в линию вдоль Гудзона: их строительство началось в 1910 году и закончилось осенью 1917-го. Сейчас это место стало одним из самых популярных променадов в мегаполисе. Набережные начинались от старого Батарейного парка и простирались до 190-й стрит, с них открывался прекрасный вид через реку на берег штата Джерси с его горным массивом. В разбитых за набережными парками среди деревьев притаились кафе и рестораны, а на открытых сценах дважды в неделю играли военные оркестры.

Мы уселись на залитую солнцем скамейку у подножия конной статуи генерала Шеридана. Констанс раскрыла кружевной зонтик от солнца, и они с Луисом погрузились в тихий разговор, смысл которого невозможно было уловить. Старый Хоуберк, опираясь на трость с рукояткой из слоновой кости, закурил ароматную сигару. Вторую он предложил мне, но я вежливо отказался. Оружейник безмятежно улыбался, глядя прямо перед собой. Солнце низко висело над деревьями Статен-Айленда, а воды залива окрасились золотом. В них отражались нагретые солнцем паруса судов, стоящих в гавани.

Бриги, шхуны, яхты, неповоротливые паромы, на палубах которых толпился народ… Прямо к берегу подходили железнодорожные пути, по которым к воде подавали вереницы коричневых, синих и белых товарных вагонов. Большие пароходы гудками возвещали о своем прибытии под погрузку или разгрузку, окруженные целым сонмом малых каботажных судов, вдалеке работали драги и землечерпалки, углубляя фарватер, а по всему заливу носились, пронзительно свистя и плюясь дымом, наглые маленькие буксирчики, – весь этот водный транспорт бороздил поверхность реки, в которой отражалось солнце, насколько хватало глаз. А посередине залива замерла безмолвная флотилия белых военных кораблей, контрастируя своей неподвижностью с оживленным движением остальных судов.

Веселый смех Констанс вывел меня из задумчивости.

– На что это вы уставился? – спросила она.

– Да так, любуюсь нашей флотилией, – с улыбкой ответил я.

Тогда Луис принялся рассказывать нам, что это за корабли, указывая на местоположение каждого из них относительно старого краснокирпичного форта на Губернаторском острове[13].

– Вон та маленькая сигарообразная штука – это торпедный катер, – объяснял он, – рядом с ним стоят «Тарпон»[14], «Морской сокол», «Морская лисица» и «Осьминог». За ними канонерки «Принстон», «Шамплейн», «Штиль» и «Эри». Еще дальше крейсеры «Фарагут» и «Лос-Анджелес», потом – линкоры «Калифорния», «Дакота» и «Вашингтон», причем последний – флагман. Вот те два низкобортных корабля, похожих на баржи, что стоят на якоре у замка Уильямс, – это двухбашенные мониторы «Ужасный» и «Великолепный», а за ними – таран «Оцеола».

Констанс не сводила с Луиса своих прекрасных глаз.

– Как много вы знаете для солдата, – сказала она с восхищением в голосе, и мы все засмеялись.

Вскоре Луис поднялся со скамьи, кивнул нам, подал руку Констанс, и они пошли вдоль по набережной. Хоуберк некоторое время смотрел им вслед, а затем повернулся ко мне.

– Мистер Уайльд был прав, – сказал он. – Я нашел щитки и левый набедренник от «Лат с княжеской эмблемой» в богом забытом хранилище на Пелл-стрит.

– В доме девятьсот девяносто восемь? – спросил я с улыбкой.

– В нем самом.

– Мистер Уайльд очень умный человек, – не преминул заметить я.

– Я хочу отплатить ему за это важнейшее открытие, – продолжал Хоуберк. – Я должен рассказать о его участии в этом деле, потому что он имеет право на славу.

– Он не поблагодарит вас за это, – резко ответил я. – Пожалуйста, никому ничего не говорите.

– Да вы хоть представляете себе, сколько эти доспехи стоят? – спросил Хоуберк.

– Ну, долларов пятьдесят, наверное.

– Они оцениваются в пятьсот, и ни центом меньше, и вдобавок владелец «Лат с княжеской эмблемой» готов заплатить две тысячи тому, кто соберет все части. Это вознаграждение также по праву принадлежит мистеру Уайльду.

– Он не хочет! Он отказывается от денег! – воскликнул я в крайнем раздражении. – Что вы знаете о мистере Уайльде?! Ему не нужны ваши подачки. Он и так богат – или в самом скором времени разбогатеет… будет богаче всех на свете, кроме меня… Нам, ему и мне, будет вообще плевать на деньги, когда… когда…

– Когда что? – изумленно спросил Хоуберк.

– Скоро узнаете, – быстро ответил я, поняв, что чуть не проговорился.

Он уставился на меня, совсем как доктор Арчер, и я узнал этот взгляд. Он смотрел на меня как на полоумного… Возможно, ему повезло, что он ограничился взглядом и не проговорил это ненавистное мне слово вслух.

– Нет, – ответил я на невысказанную мысль моего собеседника, – я не сумасшедший, и разум мой так же здоров и крепок, как у мистера Уайльда. Не хочу пока объяснять, но у меня в руках оказалась одна вещь, которая принесет больше, чем вложения в золото, серебро или драгоценные камни. Она обеспечит счастье и процветание целого континента, да что там, целого полушария!

– Как скажете… – примирительно проговорил Хоуберк.

– И в конце концов, – продолжил я уже спокойнее, – моя находка обеспечит счастье всего человечества.

– И еще ваше собственное счастье и процветание, а также счастье мистера Уайльда?

– Именно так, – подтвердил я с улыбкой, хотя готов был ударить старого оружейника за его пренебрежительный тон.

Он некоторое время молча смотрел на меня, а потом очень мягко произнес:

– Почему бы вам не бросить ваши пыльные книги и ученые занятия, мистер Кастанье, и не отправиться куда-нибудь в горы? Вы прежде так любили рыбалку. Съездите в Ренджели, поймайте там пару форелей…

– Рыбалка меня больше не интересует, – ответил я без тени видимого раздражения в голосе.

– Раньше вы увлекались всем на свете, – продолжал он, – занимались спортом, ходили под парусом, охотились, ездили верхом…

– После моего падения я больше верхом не езжу, – сухо сказал я.

– Ах, да, вашего падения, – повторил он, отводя взгляд.

Я решил, что этот лишенный смысла разговор зашел слишком далеко, и вновь заговорил о мистере Уайльде; но Хоуберк уставился мне прямо в лицо, что меня крайне оскорбило.

– Вы толкуете о мистере Уайльде, – проговорил он, – а вы знаете, что он сегодня днем учудил? Спустился вниз и прибил табличку на дверь рядом с моей. Она гласит: «Мистер Уайльд, восстановитель репутаций. Звонить три раза». Вы не знаете, случайно, что это значит?

– Знаю, – ответил я, подавляя в себе ярость.

– Неужели? – пробормотал он.

Подошли Луис и Констанс и спросили, не присоединимся ли мы к ним. Хоуберк посмотрел на часы. В тот же миг из казематов замка Уильямса вырвались клубы дыма, по воде прокатился гул пушечного выстрела, эхом отразившись от высокого противоположного берега. Флаг на флагштоке пополз вниз, на белых палубах военных кораблей зазвучали горны, а на джерсийском берегу зажглись первые электрические фонари.

Когда мы все вместе возвращались в город, я услышал, как Констанс что-то сказала Луису, а он прошептал в ответ: «Моя дорогая…» Чуть позже, пока я шел с Хоуберком по площади, до меня донеслось: «милая» и «моя Констанс…». И я понял, что не ослышался и что время, когда я должен буду поговорить с моим кузеном Луисом об очень важных делах, почти пришло.

III

Однажды утром в начале мая я открыл стальной сейф в своей спальне и примерил золотую корону, украшенную драгоценными камнями. Бриллианты вспыхнули огнем, когда я повернулся к зеркалу, а тяжелое чеканное золото засияло, словно нимб, вокруг моей головы. Я вспомнил мучительный крик Камиллы и ужасные слова, эхом прокатившиеся по темным улицам Каркозы. То были последние строки первого акта, и я не смел думать о том, что последует за ними… Не осмеливался даже теперь, стоя под лучами ласкового весеннего солнцем в своей собственной комнате, в окружении знакомых предметов, куда доносились только приглушенные звуки уличной суеты, да голоса слуг в коридоре за дверью. Отравленные слова проклятой пьесы медленно капали в мое сердце, как смертный пот стекает на простыню, пятная ее. Дрожа, я стянул с головы корону и вытер лоб, потом подумал о Хастуре и о своих законных притязаниях… А затем вспомнил мистера Уайльда таким, каким оставил его в нашу последнюю встречу: все лицо в крови и изорвано когтями его дьявольской твари. И он тогда сказал… Что же он сказал?..

Сигнализация сейфа сработала, раздался звук, напоминающий звон будильника, и я понял, что мое время истекло. Сегодня я решил не обращать на это внимания и, водрузив на голову сияющий венец, медленно повернулся к зеркалу. Я долго стоял, вглядываясь в меняющееся выражение своих собственных глаз. В зеркале отражалось лицо, похожее на мое собственное, но бледнее и такое исхудавшее, что я с трудом узнавал его. И все это время я повторял сквозь сжатые зубы:

– Этот день настал! Этот день настал!

А в это время сигнализация в сейфе по-прежнему надрывалась звоном, к которому добавился вой сирены, пока бриллианты бесстрастно сверкали и вспыхивали над моим лбом. Я услышал, как открылась дверь, но не обратил на это внимания. И только когда в зеркале за моим плечом появилось еще одно лицо и два чужих глаза встретились с моими, я мгновенно метнулся к туалетному столику и схватил длинный нож. В этот же самый момент мой двоюродный брат, а это был он, отпрянул, сильно побледнев, и воскликнул:

– Хилдред! Ради бога! Что на тебя нашло? – Я тотчас опустил руку с ножом, и он проговорил: – Это я, Луис, разве ты меня не узнаёшь?

Я стоял молча. Даже если бы от этого зависела моя жизнь, я в эти мгновения был не в силах произнести ни слова. Луис подошел ко мне и вынул нож из моей руки.

– Что все это значит? – участливо спросил он. – Ты болен?

– Нет, – односложно ответил я, но сомневаюсь, что он меня услышал.

– Ну же, – воскликнул брат, – снимай скорее свою эту блестящую корону из меди, или из чего она там сделана, и пойдем в кабинет. Ты что, на маскарад собираешься? Откуда у тебя этот театральный реквизит?

«Хорошо, что он не понял, что корона золотая», – подумал я, но внутри у меня все клокотало от бешенства. Я позволил ему взять драгоценный венец у меня из рук, понимая, что лучше превратить всю сцену в шутку. Он подбросил сверкающий обруч в воздух и, поймав его, с улыбкой повернулся ко мне:

– Потянет на полдоллара! Для чего тебе эта вещица?

Я не стал отвечать, а забрал корону обратно, положил в сейф и захлопнул массивную стальную дверцу. Адский вой сигнализации сразу прекратился. Луис с любопытством наблюдал за мной, но сигнализация, похоже, его совсем не заинтересовала. Впрочем, он насмешливо бросил, что мой сейф больше похож на коробку для печенья. Опасаясь, как бы он не подсмотрел комбинацию шифра, я прошел в свой кабинет. Луис бросился на диван и хлыстом, который везде таскал с собой, принялся истреблять мух. Одет он был в полевую форму, на голове лихо сидела кавалерийская фуражка. Еще я заметил, что его сапоги для верховой езды забрызганы красной глиной.

– Откуда ты такой ко мне явился? – спросил я.

– Прыгал через канавы в Джерси, – ответил Луис. – Поехал прямо к тебе, не переодеваясь. Нет ли у тебя чего-нибудь выпить? Я смертельно устал после целых суток в седле.

Я дал ему немного бренди из своей аптечки, он выпил и скривился.

– Ну и дрянь, – воскликнул он. – Я дам тебе один адресок, где продают настоящий бренди, а не всякое пойло.

– Меня мой бренди устраивает, – равнодушно заметил я на это. – Я им грудь растираю.

Брат уставился на меня, а потом, щелкнув хлыстом, прибил еще одну муху.

– Знаешь, старина, – начал он, – хочу тебе кое-что предложить. Вот уже четыре года ты сидишь дома безвылазно как сыч, забросил спорт и развлечения, ничего не делаешь, а только читаешь те книжки, что стоят у тебя на каминной полке.

Он прошелся взглядом по ряду томиков.

– Наполеон, Наполеон, Наполеон! – прочитал он. – Ради всего святого, ты что, ничего другого не читаешь?

– Я очень ценю свою библиотеку, – тихо проговорил я. – Впрочем, в ней есть еще одна книга. Называется «Король в желтом»…

Я посмотрел ему прямо в глаза и спросил:

– Ты ее никогда не читал?

– Кто? Я? Упаси боже! Нет, конечно. Не хочу, чтобы она свела меня с ума.

Я увидел, что он пожалел о своих словах тотчас же, как только произнес их. Ведь для меня любой намек на сумасшествие категорически неприемлем. Но я взял себя в руки и спросил брата, почему он считает пьесу «Короля в желтом» опасной.

– Точно не знаю, – поспешно ответил он. – Помню только, какой ажиотаж она вызвала сразу после публикации и как сильно ее ругали с церковных амвонов и в прессе. Вроде бы автор застрелился, как только выпустил это чудище на свет божий… Так ли это?

– Насколько я знаю, он еще жив, – ответил я.

– Наверное, это правда, – пробормотал Луис, – пулям не взять эту нечисть.

– Как по мне, так «Король в желтом» – это книга великих истин, – веско произнес я.

– Ну да, «истин», которые приводят людей в бешенство и разрушают их жизни. Даже если эта вещь, как многие считают, шедевр с точки зрения чистого искусства, ее автор настоящий преступник. В жизни ее не открою.

– Ты пришел, только чтобы это мне сказать? – спросил я.

– Нет, – ответил кузен, – я пришел сообщить, что собираюсь жениться.

Кажется, на мгновение мое сердце перестало биться, но я не отвел взгляда от его лица.

– Да, – продолжал он, счастливо улыбаясь, – я женюсь на самой замечательной девушке на свете!

– На Констанс Хоуберк, – машинально проговорил я.

– Как ты узнал? – с удивлением воскликнул он. – Я и сам не знал, что сделаю ей предложение, до того вечера в апреле прошлого года, когда мы все вместе гуляли по набережной…

– Когда свадьба? – спросил я.

– Мы думали пожениться в сентябре следующего года, но час назад пришла депеша с предписанием нашему полку передислоцироваться на базу «Президио» под Сан-Франциско. Мы отправляемся завтра в полдень. Завтра! – повторил он. – Только подумай, Хилдред, завтра я буду самым счастливым из смертных, потому что Констанс едет со мной!

Я протянул ему руку в знак поздравления, а он взял и пожал ее, как добродушный наивный глупец, которым он, собственно, и был – или притворялся.

– В качестве свадебного подарка я получу под командование эскадрон, – соловьем разливался меж тем мой кузен. – Капитан и миссис Луис Кастанье! Звучит, правда, Хилдред?

Затем он рассказал мне, где и когда пройдет церемония, кто приглашен, и заставил меня пообещать быть на свадьбе шафером. Я, стиснув зубы, слушал его мальчишескую болтовню, не выдавая своих чувств, но был уже на пределе. Когда Луис вскочил, звякнув шпорами, и заявил, что ему пора идти, я не стал его задерживать.

– Хочу попросить тебя только об одной услуге, – тихо промолвил я на прощание.

– Конечно, старина! – рассмеялся он.

– Я хочу, чтобы сегодня вечером ты встретился со мной. Я тебе кое-что должен сказать… Клянусь, наша беседа займет не более четверти часа.

– Как тебе угодно, – ответил он, несколько озадаченный. – Где?

– Ну, например, вон там, в парке.

– В котором часу, Хилдред?

– В полночь.

– Во имя всего святого, о чем… – начал он, но осекся и со смехом согласился.

Я смотрел, как он спускается по лестнице и спешит прочь, слышал, как его сабля стучит на каждом шагу. Он свернул на Бликер-стрит, и я понял, что он идет к Констанс. Через десять минут после его ухода я последовал за ним, прихватив с собой драгоценную корону и шелковую мантию с вышитым на ней Желтым знаком.

Оказавшись на Бликер-стрит, я вошел в дверь с табличкой «Мистер Уайльд, восстановитель репутаций. Звонить три раза».

Я увидел, как старый Хоуберк ходит по своей лавке, а из гостиной вроде бы доносится голос Констанс, но не стал останавливаться и поспешил вверх по ветхой лестнице в квартиру мистера Уайльда. Постучал в дверь и вошел, не дожидаясь ответа. Мистер Уайльд лежал на полу и стонал, лицо его было залито кровью, одежда изорвана в клочья. Кровь виднелась и на порванном в драке ковре.

– Проклятая кошка, – прохрипел он, на минуту прекратив стонать и уставясь на меня своими бесцветными глазами, – она напала на меня, пока я спал. В один прекрасный день эта тварь меня прикончит.

Это было уже слишком! Я пошел на кухню и, захватив из кладовки топор, принялся искать эту адскую тварь, чтобы разделаться с ней, но кошки нигде не было. Через некоторое время я признал свое поражение и вернулся в комнату. Мистер Уайльд взгромоздился на свой высокий стул у стола. Он умылся и переоделся, залил коллодием страшные ссадины, оставленные на его лице кошачьими когтями, а рану на горле перевязал какой-то тряпкой. Я сказал ему, что убью кошку, как только найду ее, но он только покачал головой и вернулся к чтению вслух лежащей перед ним открытой книги. Имя за именем, он перечислял людей, которые обращались к нему, чтобы восстановить свои репутации, и называл полученные от них суммы, поражавшие воображение.

– Временами приходилось закручивать гайки, не без этого, – объяснил он.

– В один прекрасный день кто-то из этих людей вас прикончит, – заметил я.

– Вы правда так думаете? – пробормотал он, потирая свои изуродованные уши.

Спорить с ним было бесполезно, и я достал рукопись, озаглавленную «Императорская династия Америки», сказав себе, что в последний раз читаю ее в кабинете мистера Уайльда. Трепеща от восторга, я снова прочел ее до конца. После этого мистер Уайльд взял рукопись и, повернувшись к темному проходу, ведущему из его кабинета в спальню, громко позвал:

– Вэнс!

Тогда я впервые заметил человека, сидевшего в тени. Как я упустил его из виду во время поисков кошки, ума не приложу.

– Вэнс, выходи! – крикнул мистер Уайльд.

Существо приподнялось и подползло к нам, и я никогда не забуду его лица, когда он снизу вверх посмотрел на меня в неверном свете, падавшем из окна.

– Вэнс, это мистер Кастанье, – представил меня Уайльд.

Не успел он договорить, как мужчина бросился на пол передо мной, рыдая и хватая меня за руки:

– О боже! Боже мой! Помогите мне! Пощадите меня! Мистер Кастанье, не подпускайте ко мне этого человека. Вы не можете, не можете этого хотеть! Вы другой – спасите меня! Я сломлен… Я был в сумасшедшем доме, а теперь… когда все наладилось… когда я забыл короля… Короля в желтом… Я снова схожу с ума! Я опять окажусь в лечебнице без вашей помощи…

Голос его сорвался на хрип, потому что мистер Уайльд прыгнул на него, правой рукой вцепившись в горло несчастного. Когда Вэнс рухнул на пол без сознания, «восстановитель репутаций» вновь проворно вскарабкался на свой стул и, потирая уши обрубком руки, повернулся ко мне и попросил принести ему самый большой гроссбух. С минуту пошелестев исписанными страницами, он удовлетворенно кашлянул и указал на имя Вэнса в книге.

«Осгуд Освальд Вэнс», – прочитал он вслух.

При звуке своего имени человек на полу поднял голову и повернул к мистеру Уайльду перекошенное лицо. Глаза у него налились кровью, а губы дрожали.

«Обратился 28 апреля, – невозмутимо продолжал мистер Уайлд. – Род занятий – кассир в Национальном банке Сифорта. Отбывал срок за подлог в Синг-Синге, откуда был переведен в приют для умалишенных. Помилован губернатором Нью-Йорка и выписан из сумасшедшего дома 19 января 1918 года. Репутация пострадала в Шипсхед-Бей. Ходят слухи, что живет не по средствам. Репутация должна быть восстановлена немедленно. Гонорар 1500 долларов. Примечание: прекрасный семьянин, 20 марта 1919 года присвоил 30 000 долларов. Добился нынешнего положения благодаря протекции дяди. Отец – президент одного из банков в Сифорте».

Я посмотрел на человека на полу.

– Вставай, Вэнс, – ободряюще произнес мистер Уайльд. Вэнс поднялся, словно загипнотизированный. – Сейчас он сделает то, что мы скажем.

С этими словами мистер Уайльд принялся читать вслух всю историю императорской династии Америки. Затем добрым и успокаивающим шепотом он еще раз пересказал Вэнсу, который стоял как громом пораженный, самые важные моменты. Тот только смотрел сквозь нас пустым взглядом. Я решил, что Вэнс на пороге безумия, и не преминул сообщить об этом мистеру Уайльду, но тот ответил, что это не имеет никакого значения. Мы очень терпеливо объяснили Вэнсу, какова будет его роль в нашем деле, и через некоторое время он, кажется, понял. Мистер Уайльд раскрыл суть рукописи, подкрепляя результаты своих изысканий отсылками к нескольким уважаемым трудам по геральдике. Он рассказал об основании династии в Каркозе, об озерах, связавших Хастур, Альдебаран и тайну Гиад. Поведал он о Кассильде и Камилле, о туманных глубинах Демхе и об озере Хали.

– Итиль навсегда скроет рубище Короля в желтом, – пробормотал он, но, кажется, Вэнс его не услышал.

Затем мистер Уайльд пробежался специально для Вэнса по всем ветвям императорской семьи от Уохту и Тале до Наотальбы и Призрака истины к Альдону, а потом, отбросив рукопись и заметки, начал удивительную историю последнего короля. Трепеща, я наблюдал за ним, не в силах отвести взгляд. Рассказчик вскинул голову, его сильные руки простерлись в гордом жесте абсолютной власти, глаза полыхали в глубине глазниц, как два изумруда. Вэнс слушал в оцепенении. Что касается меня, то, когда мистер Уайльд наконец закончил и, указав на меня, воскликнул: «Вот кузен короля!», у меня голова пошла кругом от волнения.

Сверхчеловеческим усилием сдерживая свои чувства, я объяснил Вэнсу, почему только я достоин короны и почему мой двоюродный брат должен отправиться в изгнание или умереть. Я дал ему понять, что мой кузен не вправе жениться, даже отказавшись от всех своих притязаний. И уж конечно он не должен жениться на дочери маркиза Эйвонширского, чтобы не впутать в эту историю Англию. Я показал ему список из тысячи имен, составленный мистером Уайльдом. Каждый, чье имя там значилось, получил Желтый знак, которым не смел пренебречь. Город, штат, вся страна были готовы подняться в едином порыве под знаменами Бледной маски. Время пришло! Пора людям узнать сына Хастура, а всему миру – склониться перед черными звездами, что висят в небе над Каркозой.

Вэнс уронил голову на стол, поместив подбородок на скрещенные руки. Мистер Уайльд прямо перед его лицом набросал на полях вчерашнего «Геральда» грубый набросок огрызком свинцового карандаша. То был план комнат Хоуберка. Затем он начертал приказ, скрепил его печатью, и я, дрожа с ног до головы, как в лихорадке, подписал свое первое повеление именем «король Хилдред».

Мистер Уайльд слез с высокого стула на пол и, открыв шкаф, достал с первой полки прямоугольную коробку. Он поднес ее к столу и открыл. Внутри, завернутый в папиросную бумагу, лежал совершенно новый нож. Я вытащил его и передал Вэнсу вместе с приказом и планом комнат Хоуберка. Затем мистер Уайльд разрешил Вэнсу уйти, и тот пошел, шатаясь, как бездомный бродяга.

Я еще немного посидел, глядя, как дневной свет меркнет за квадратной башней Мемориальной церкви Джадсона, и наконец, собрав рукопись и заметки, взял шляпу и направился к двери.

Мистер Уайльд молча наблюдал за мной. Выйдя в коридор, я оглянулся. Маленькие глазки хозяина квартиры по-прежнему были устремлены на меня. За его спиной в меркнувшем свете собирались тени. Я закрыл за собой дверь и вышел на улицу в быстро сгущающиеся сумерки.

Я ничего не ел с самого завтрака, но голода не чувствовал. Жалкий нищий, пялившийся на Зал прощания, заметил меня, подошел и завел историю о своих несчастьях. Я дал ему денег, сам не знаю зачем, и он ушел, не поблагодарив меня. Через час подошел еще один такой же изгой в ожидании милостыни. У меня в кармане лежал листок бумаги, на котором был начертан Желтый знак, и я протянул его нищему. Тот с минуту тупо смотрел на него, а затем, зыркнув на меня, сложил листок с преувеличенной, как мне показалось, тщательностью и спрятал его на груди.

Среди деревьев сверкали электрические фонари, а в небе над Залом прощания сияла молодая луна. Ждать на площади было утомительно, и я пошел от Мраморной арки к конюшням артиллерийского полка и обратно к Фонтану лотоса. Цветы и трава источали аромат, который не давал мне покоя. Струи фонтана играли серебром в лунном свете, а мелодичный плеск падающих капель напомнил звон молоточка в мастерской Хоуберка. Но мерцание лунного света на воде не шло ни в какое сравнение с той радостью, которую дарила мне игра солнечного света на полированной стали доспехов на верстаке Хоуберка. Я наблюдал за летучими мышами, проносившимися над водяными лилиями и кувшинками в бассейне фонтана, но очень скоро их стремительный, отрывистый полет начал действовать мне на нервы. Тогда я ушел и принялся бесцельно слоняться среди деревьев. В конюшнях артиллерийского полка было темно, но в казармах кавалеристов окна офицерских помещений ярко светились, а у входа сновали усталые солдаты, несущие куда-то солому, упряжь и корзины с оловянной посудой.

Дважды конные часовые у ворот сменялись, пока я прохаживался по покрытой асфальтом дорожке. Я посмотрел на часы: почти полночь! Один за другим гасли огни в казармах, закрылись зарешеченные ворота, и через боковую калитку проходили офицеры, оставляя в ночном воздухе бряцание оружия и звон шпор. На площади стало очень тихо. Последнего бездомного прогнал полицейский в серой форме, следящий за порядком в парке. Движение по Вустер-стрит прекратилось, и единственным звуком, нарушавшим тишину, был стук копыт лошади часового, переступавшей на месте, и звон его сабли о седло. В офицерских помещениях еще горел свет, но за окнами мелькали теперь только денщики. Часы на новой башне церкви Святого Франциска Ксаверия[15] начали отбивать полночь, и с последним печальным ударом колокола у боковой калитки появился чей-то силуэт. Покидавший казармы ответил на приветствие часового, перешел улицу, вышел на площадь и направился к апартаментам «Бенедик».

– Луис! – окликнул я.

Мужчина резко повернулся и, звеня шпорами, направился прямо ко мне.

– Это ты, Хилдред?

– Да, ты вовремя.

Я взял его за руку, и мы пошли в сторону Зала прощания.

Он заговорил о своей свадьбе, о том, как ему повезло с невестой, расписывал радужные картины будущей совместной жизни с Констанс, привлекая мое внимание к своим капитанским погонам, тройной золотой нашивке на рукаве и лихо заломленной фуражке. Кажется, я внимательнее слушал, как звенят его шпоры и сабля, чем его хвастливый лепет. Наконец мы остановились под вязами на углу Четвертой улицы, на площади напротив Зала прощаний. Тогда он с усмешкой спросил, что мне от него нужно. Я пригласил его присесть на скамейку под электрическим фонарем и опустился рядом. Он с любопытством посмотрел на меня тем самым изучающим взглядом, который я так ненавижу у врачей. Я оскорбился, но не дал ему почувствовать этого.

– Ну, старина, – спросил он, – чем я могу помочь?

Я достал из кармана рукопись и заметки об императорской династии Америки и, глядя ему прямо в глаза, произнес:

– Сейчас я тебе всё расскажу. Дай мне честное офицерское слово, что прочтешь эту рукопись от начала до конца, не задавая мне ни единого вопроса. А потом и эти заметки. И еще пообещай мне выслушать то, что я тебе после этого поведаю.

– Обещаю, если тебе угодно, – усмехнулся он. – Давай сюда бумаги, Хилдред.

Он начал читать, и брови его в недоумении поползли вверх. Я затрепетал от подавляемого гнева, почувствовав, что он не верит ни единому слову рукописи. Кузен хмурился, а с его губ были готовы сорваться презрительные слова.

Потом он слегка заскучал, но, видимо ради меня, продолжил чтение. Дойдя до своего имени, он непритворно заинтересовался: глаза его быстрее заскользили по строчкам, и в какой-то момент он опустил рукопись и пытливо посмотрел на меня. Однако он сдержал слово и продолжил чтение, не задавая вопросов, которые так и умерли у него на губах. Дойдя до конца и прочитав подпись мистера Уайльда, он аккуратно сложил рукопись и вернул ее мне. Я передал ему записи, и он откинулся на спинку стула, сдвинув на затылок фуражку тем небрежным жестом, который я так хорошо помнил еще по школе. Я наблюдал за его лицом, пока он читал, а когда он закончил, забрал записи вместе с рукописью и положил бумаги в карман. И только после этого развернул свиток, помеченный Желтым знаком. Луис увидел знак, но, похоже, не узнал его, и я довольно резко ткнул пальцем в символ, обращая на него внимание брата.

– Вижу, – проговорил кузен. – И что это?

– Это Желтый знак, – сердито сказал я.

– Ах, вот оно что… – протянул Луис тем вкрадчивым голосом, которым доктор Арчер обычно разговаривал со мной раньше. Вероятно, добрый доктор продолжал бы таким же тоном и дальше вести свои беседы, если бы я не уладил с ним свои дела раз и навсегда.

Похоже, что и Луис готов был пойти по этому пути. Я сдержал свою злость и спокойно напомнил:

– Послушай, ты ведь дал слово.

– Я слушаю, старина, – успокаивающе ответил он.

И тогда я заговорил:

– Доктор Арчер каким-то образом завладел тайной престолонаследия и попытался лишить меня права на императорский трон, утверждая, что из-за падения с лошади четыре года назад я стал умственно неполноценным. Он осмелился поместить меня под стражу в собственном доме, надеясь либо свести меня с ума, либо отравить. Я этого не забыл. Я навестил его вчера вечером, и наша беседа была окончательной.

Луис побледнел, но не сдвинулся с места. Я торжественно продолжил:

– Осталось еще три человека, с которыми мне обязательно нужно переговорить в интересах мистера Уайльда и меня самого. Это мой кузен Луис, мистер Хоуберк и его дочь Констанс.

Луис вскочил на ноги, я тоже поднялся и бросил на землю бумагу, помеченную Желтым знаком.

– Мне не понадобится официальная грамота, чтобы сказать тебе то, что должен! – воскликнул я с торжествующим смехом. – Ты сейчас же отрекаешься от императорской короны в мою пользу, и точка!

Луис посмотрел на меня с удивлением и некоторым испугом, но, оправившись, успокоительно произнес:

– Конечно, я отрекаюсь… в смысле отказываюсь, да? От чего?

– От короны, – мрачно сказал я.

– Конечно, не волнуйся так. Я отрекаюсь! Пойдем, старина, я провожу тебя в твои апартаменты.

– Не пытайся обмануть меня своими уловками! Я от докторов их насмотрелся, – закричал я, дрожа от ярости. – Нечего вести себя так, будто считаешь меня сумасшедшим.

– Хилдред, не говори ерунды, – увещевал меня брат. – Пойдем скорей домой, час уже поздний.

– Нет, – крикнул я, – выслушай меня! Другого выбора у тебя нет! Я запрещаю тебе жениться. Слышишь? Запрещаю! Ты отречешься от короны, и в награду я дарую тебе изгнание. Но если не отречешься – умрешь!

Он попытался успокоить меня, но я пришел в полное исступление, выхватил свой длинный нож и преградил ему путь. А потом прошипел, что доктора Арчера они найдут в подвале с перерезанным горлом. Я смеялся брату в лицо, вспомнив о Вэнсе, его ноже и подписанном мной приказе.

– Сейчас король ты, – бросал я одно за другим страшные слова, – но скоро королем буду я! Кто ты такой, чтобы помешать мне властвовать над всей обитаемой землей?! Пусть я родился кузеном короля, но взойду на трон во что бы то ни стало!

Луис стоял передо мной бледный и неподвижный. Вдруг по Четвертой улице пробежал человек. Он вошел за ограду, окружавшую Зал прощания, проскочил до самых отделанных бронзой дверей и с безумным воплем нырнул в здание. Я начал хохотать и смеялся до слез, потому что узнал в самоубийце Вэнса и понял, что Хоуберк и его дочь больше не стоят на моем пути.

– Пошел прочь! – с легким сердцем крикнул я Луису. – Ты мне больше не соперник! Ты никогда не женишься на Констанс, а если в изгнании осмелишься подыскать себе другую, я позабочусь о вас также, как вчера вечером позаботился о моем докторе. Завтра ты переходишь под опеку мистера Уайльда.

С этими словами я повернулся и побежал на Южную Пятую авеню, а Луис с криком ужаса выхватил саблю и помчался за мной как ветер. На углу Бликер-стрит он почти настиг меня и следом за мной кинулся в мастерскую Хоуберка. Он закричал:

– Стой, стрелять буду!

Но, увидев, как я взлетаю вверх по лестнице, оставив внизу комнаты Хоуберка, не стал меня преследовать. Я услышал, как он стучит молотком в дверь и выкликает имена оружейника и его дочери, но разве можно разбудить мертвецов?!

Дверь мистера Уайльда была открыта, и я вошел со словами:

– Свершилось, свершилось! Пусть народы восстанут и узрят своего правителя!

Не увидев хозяина, я подошел к шкафу и достал из футляра драгоценную корону. Затем я облачился в белую шелковую мантию с вышитым на ней Желтым знаком и возложил королевский венец себе на голову. Наконец-то я стал тем, кто будет править Хастуром по праву, ибо познал тайну Гиад, и мысли мои проникли в самые глубины озера Хали. Теперь я король! Первые серые росчерки рассвета поднимут бурю, которая сотрясет оба полушария нашей планеты.

Нервы мои напряглись до предела, и я стоял, гордо выпрямившись, преисполненный радости от сознания своего величия. И тут в темном проходе кто-то застонал.

Я схватил догорающую свечу и бросился к двери. Кошка пронеслась мимо меня, как демон, затушив огарок, но мой длинный нож полетел быстрее нее. Я услышал ее визг и понял, что попал в цель. Некоторое время я слушал, как она мечется в темноте, а потом, когда ее неистовство прекратилось, зажег лампу и поднял ее над головой. Мистер Уайльд лежал на полу с разорванным горлом. Сначала я подумал, что он мертв, но вдруг в его запавших глазах появились изумрудные искры, изуродованная рука задрожала, рот в судороге растянулся от уха до уха. На мгновение мой ужас и отчаяние сменились надеждой, но когда я наклонился над ним, его глаза закатились и он умер. И пока я стоял, застыв в бессильной ярости, видя, как моя корона, моя империя, все надежды и амбиции, сама моя жизнь лежат распростертыми на земле вместе с мертвецом, они добрались до меня. Они подошли ко мне сзади, схватили и связали так крепко, что вены мои вздулись, а голос мой пропал от моих же исступленных криков. Я бушевал, истекая кровью, и не один полицейский почувствовал на себе остроту моих зубов. Когда меня скрутили так, что я не мог даже пошевелиться, они подошли ближе… Сначала старый Хоуберк, за ним – Луис с перекошенным от ужаса лицом… Где-то далеко в углу тихонько плакала женщина. То была Констанс…

– Теперь я всё понял! – прохрипел я из последних сил. – Вы захватили трон и империю. Горе! Горе вам, увенчанным короной Желтого короля!

[ПРИМЕЧАНИЕ РЕДАКТОРА: мистер Кастанье умер вчера в сумасшедшем доме в отделении, где содержатся особо опасные преступники.]

Маска

КАМИЛЛА: Снимите маску, сэр!

НЕЗНАКОМЕЦ: Вы настаиваете?

КАССИЛЬДА: Да, время пришло. Мы все сняли маски кроме вас.

НЕЗНАКОМЕЦ: На мне нет маски.

КАМИЛЛА (в ужасе, Кассильде): Нет маски? И вправду нет!

«Король в желтом», акт I, сцена 2

I

Хотя в химии я ничего не смыслю, я слушал его как завороженный. Он взял в руки пасхальную лилию[16], которую Женевьева принесла утром из собора Парижской Богоматери, и опустил ее в чашу. Жидкость мгновенно потеряла свою кристальную прозрачность. На секунду лилию окутала молочно-белая пена, которая исчезла, оставив жидкость опаловой. На поверхности заиграли оранжевые и багровые сполохи, а затем со дна, где покоилась лилия, пробился луч чистого солнечного света. В тот же миг Борис погрузил руку в чашу и достал цветок.

– Опасности нет, – объяснил он, – если выбрать правильный момент. Золотой луч – сигнал.

Он протянул мне лилию, я ее взял. Цветок превратился в камень, в чистейший мрамор.

– Видишь, она без единого изъяна, – гордо сказал он. – Какой скульптор сможет сотворить такое?

Мрамор был бел как снег, но лепестки покрылись тончайшими лазурными прожилками, а сердцевина цветка отливала розовым.

– Не спрашивай меня, почему так получается, – улыбнулся он, заметив мое удивление. – Понятия не имею, откуда берутся эти оттенки, но они всегда присутствуют. Смотри – вот одна из золотых рыбок Женевьевы, с которой я поработал вчера.

Рыбка выглядела изваянной из мрамора. Но когда я поднес ее к свету, на камне проступили едва заметные голубые прожилки, а откуда-то изнутри полился розоватый свет, похожий на тот, который дремлет в опале. Я заглянул в чашу. Жидкость в ней снова стала кристально чистой.

– Можно попробовать опустить туда руку? Что будет? – спросил я.

– Не знаю, – ответил он, – но лучше не пытайся.

– Одна вещь определенно не дает мне покоя, – заметил я, – откуда там возникает солнечный луч?

– Ты прав, это свечение действительно похоже на солнечный луч. Но я не знаю, откуда оно берется, когда я погружаю в жидкость любое живое существо. Возможно, это душа вырывается из тела наружу и возвращается к своим истокам.

Я понял, что он насмехается надо мной, и пригрозил ему муштабелем [17], но он только сменил тему, проговорив:

– Оставайтесь на обед. Женевьева скоро вернется.

– Я видел, как она шла на раннюю мессу. Она выглядела такой же свежей и прекрасной, как эта лилия до того, как ты ее уничтожил.

– Ты думаешь, я ее уничтожил? – тихо и серьезно спросил Борис.

– Превратил в камень – значит, уничтожил, хотя, может быть, и сохранил в веках… Это как посмотреть.

Мы сидели в углу студии рядом с его незаконченной скульптурной группой под названием «Судьбы». Он откинулся на спинку дивана, вертя в руках резец скульптора, и, прищурившись, придирчиво разглядывал свою работу.

– Кстати, – сказал он, – я только что закончил статую Ариадны. Ничего новаторского или по-настоящему интересного не получилось, но, наверное, придется выставить ее в Салоне[18]. Эта вещь у меня единственная законченная в этом году, но после успеха, который принесла мне «Мадонна», мне стыдно отправлять им такую поделку.

«Мадонна» – изысканная мраморная скульптура, для которой позировала Женевьева, – стала сенсацией прошлогоднего Салона. Я внимательно осмотрел «Ариадну». Технически она была безупречна, но (и тут я был согласен с Борисом) до шедевра, которого теперь ожидала от него публика, она недотягивала. Что же касается великолепных и пугающих «Судеб», которые возвышались позади меня из глыбы мрамора, было очевидно, что завершить к Салону группу скульптор не успеет.

Мы гордились Борисом Ивейном. Мы считали его своим, потому что он родился в Америке, хотя его отец был французом, а мать – русской. В нашей среде все называли его просто Борисом, и он не возражал. Но лишь с двумя он был на короткой ноге – с Джеком Скоттом и со мной.

Возможно, его привязанность ко мне была как-то связана с тем, что я любил Женевьеву. Впрочем, в разговорах друг с другом мы этой темы старались никогда не касаться. Особенно после того, как я объяснился с Женевьевой, а она со слезами на глазах призналась мне, что любит только Бориса. Я поехал к нему домой и поздравил своего счастливого соперника. Сердечность этой беседы не обманула никого из нас, но, возможно, принесла мне хоть какое-то утешение. Вряд ли Борис и Женевьева обсуждали друг с другом мои к ней чувства, но Борис знал…

Женевьева была прекрасна. Чистота ее лица казалась навеянной Серафимской песнью из «Мессы» Шарля Гуно. Но мне больше нравилось не застывшее совершенство, а изменчивость ее настроения, из-за которой мы называли ее «дитя апреля». Как и погода в весенний день, она была непредсказуема. Утром – серьезная, милая и полная скрытого достоинства, в полдень – смешливая, ветреная и капризная, вечером… вечером такая, какой никто не ожидал. И мне она была мила во всех своих проявлениях, а не только в образе спокойной и невозмутимой мадонны, слишком глубоко ранившем мое сердце. Я полностью погрузился в мысли о Женевьеве, когда слова Бориса вернули меня к действительности.

– Что ты думаешь о моем открытии, Алек? – спросил мой друг.

– Оно замечательное.

– Хочу тебе признаться, что собираюсь использовать его только для удовлетворения собственного любопытства, так что мой секрет умрет вместе со мной.

– Если оно станет достоянием гласности, это будет настоящий удар для скульпторов. Как случилось с изобретением фотографии, от которой мы, художники, потеряли больше, чем приобрели.

Борис кивнул, задумчиво крутя резец в руках.

– Мое открытие по природе своей порочно и разрушит мир искусства, – вдруг мрачно сказал он. – Я никогда и никому не открою свою тайну.

Трудно было бы найти человека более невежественного в этом вопросе, чем я. Конечно, я слышал о минеральных источниках, настолько насыщенных окисью кремния, что листья и ветки, упавшие в них, через некоторое время превращались в камень. Я смутно представлял себе этот процесс, но, по-видимому, заключался он в том, что окись кремния замещала растительную ткань атом за атомом, и в результате получалась точная копия предмета, но в камне. Признаться, меня никогда это особо не занимало, а что касается древних окаменелостей, полученных таким образом, то они и вовсе вызывали у меня отвращение. Борис, наоборот, испытывал жгучее любопытство к таинству превращения в камень. Он исследовал образцы и случайно получил раствор, который буквально атаковал погруженный в него объект с неслыханной свирепостью, за секунду проделывая работу, на которую обычно уходят годы. Вот и всё, что я смог понять из странной истории, которую он мне только что рассказал. После долгого молчания Борис снова заговорил:

– Честно говоря, теперь мне страшно. Многие ученые все бы отдали, чтобы самим совершить это открытие, а я получил чудесный раствор случайно. Когда я думаю о его составе и о том новом элементе, который каждый раз выпадает в осадок в виде чешуек металла…

– Какой новый элемент?

– Не знаю, даже имя ему не хочу давать. Сейчас в мире достаточно драгоценных металлов, за которые люди готовы перегрызть друг другу глотки.

Я навострил уши:

– Это золото, Борис? Ты нашел золото?!

– Нет, Алек, я нашел кое-что получше! – засмеялся он, передернув плечами. – У нас с тобой есть все, что нам нужно в этом мире, разве нет? Однако вижу в твоем взгляде неприкрытую алчность, друг мой!

Я рассмеялся и пошутил в ответ, что меня гложет золотая лихорадка и лучше нам сменить тему, так что, когда к нам присоединилась Женевьева, мы говорили уже не об алхимии, а совсем о другом.

Женевьева с головы до ног была одета в серебристо-серое. Ее светлые локоны, выбивавшиеся из-под крохотной модной шляпки, блеснули в лучах солнца, когда она сначала повернулась к Борису, а потом увидела меня. Она ответила на мое приветствие, коснувшись губами кончиков своих бледных пальцев.

Я тотчас пожаловался, что удостоился только воздушного поцелуя, и Женевьева в ответ со странной улыбкой протянула мне руку, однако тотчас отняла ее, едва дотронувшись до моей ладони. Затем, повернувшись к Борису, сказала:

– Пригласи Алека остаться на обед.

Это тоже было что-то новое. Раньше она всегда обращалась прямо ко мне.

– Уже пригласил, – коротко ответил Борис.

– Надеюсь, Алек согласился.

Она повернулась ко мне с очаровательной светской улыбкой, словно я был ее шапочным знакомым. Я отвесил низкий поклон:

– J’avais bien l’honneur, madame[19].

Но она не приняла мой шутливый тон, пробормотала какую-то банальность, ожидаемую от гостеприимной хозяйки, и быстро вышла из комнаты. Мы с Борисом переглянулись:

– Знаешь, кажется, мне лучше пойти домой. Как думаешь? – тихо спросил я.

– Вот не знаю, – честно ответил мой друг.

Но не успели мы пуститься в обсуждение этого деликатного вопроса, как Женевьева вновь появилась в дверях, уже без шляпки. Как же хороша она была! Лицо ее утратило свою обычную бледность, а прекрасные глаза опасно сияли. Она подошла ко мне и взяла за руку.

– Обед готов. Ты не обиделся, Алек? Я пришла с головной болью и была не слишком любезна с тобой, но сейчас все прошло. Иди сюда, Борис!

Второй рукой она притянула к себе моего друга.

– Алек знает, что после тебя он второй для меня человек в этом в мире. Так что, если он обиделся, это не страшно.

– A la bonheur! [20] – воскликнул я. – Кто сказал, что в апреле не бывает гроз?

Мне захотелось обыграть прозвище Женевьевы «дитя апреля», не обижая девушку.

– Вы готовы? – воскликнул Борис.

– Да! – хором ответили мы и все вместе, взявшись за руки, помчались в столовую, напугав и шокировав слуг. Не стоило нас в этом винить: Женевьеве было восемнадцать, Борису – двадцать три, а мне – неполный двадцать один год.

II

В это время я работал над оформлением будуара Женевьевы и жил в маленьком старинном отеле на улице Сен-Сесиль. В те дни мы с Борисом трудились не покладая рук, но находили время на отдых, который проводили вместе с нашим третьим другом Джеком Скоттом.

Однажды тихим днем я в одиночестве бродил по дому Женевьевы и Бориса, рассматривая диковинки и редкости, украшавшие его, заглядывая в темные углы, доставая из тайников припрятанные сладости и сигары, и наконец зашел в ванную комнату. Оказалось, что там старательно отмывает руки перепачканный глиной Борис.

Стены ванной комнаты были отделаны розовым мрамором, а пол выложен розовой и серой плиткой, составлявшей затейливый узор. В центре находился квадратный бассейн, утопленный вровень с полом. В него вели ступени, а скульптурные колонны поддерживали расписной потолок. Восхитительный мраморный Купидон, казалось, только что приземлился на свой пьедестал под потолком. Мы с Борисом вместе создали этот изысканный интерьер, и теперь мой друг в рабочей одежде из беленого холста, стоя у раковины, соскребал со своих красивых рук следы глины и красного модельного воска. Чуть повернув голову, он принялся болтать через плечо с мраморным Купидоном.

– Не пытайся смотреть в другую сторону и притворяться, что не замечаешь меня, – проговорил он. – Ты знаешь, кто тебя создал, маленький негодник!

Обычно при этих разговорах я отвечал Борису за Купидона, и когда сейчас настал мой черед, я не преминул ответить так дерзко, что Борис схватил меня за руку и потащил к бассейну, заявив, что утопит меня прямо здесь и сейчас. Внезапно он отпустил мою руку и побледнел.

– Боже правый! – воскликнул он. – Я совсем забыл, что бассейн полон раствора!

Я вырвался и сухо посоветовал ему получше запоминать, куда он наливает свою драгоценную жидкость.

– Во имя всего святого, почему ты держишь полный бассейн этой дряни в собственном доме? – спросил я.

– Хочу попробовать превратить в камень нечто достаточно большое, – ответил он.

– Ты меня имеешь в виду?!

– Не надо так шутить! Мне нужно понять, как этот раствор подействует на достаточно крупный высокоорганизованный живой организм. Для этого у меня имеется большой белый кролик, – сказал он, проходя за мной в студию.

Вошел Джек Скотт в перепачканной краской рабочей блузе, съел все восточные сладости, которые нашел в бонбоньерке, опустошил портсигар и наконец отправился вместе с Борисом в Люксембургскую галерею, где новая бронзовая скульптура Родена и пейзаж Моне будоражили умы изысканной французской публики. Я вернулся в студию и принялся за работу. Борис хотел, чтобы я расписал ширму для будуара Женевьевы, и непременно в стиле Возрождения. Однако именно сегодня уличный мальчишка, которого мы наняли позировать, вел себя из рук вон плохо. Обещание щедрой платы не помогло. Бродяжка ни на секунду не мог замереть на месте в нужном мне ракурсе.

– Так, друг мой, ты мне позируешь или решил мне тут сплясать? – поинтересовался я.

– Как будет угодно месье, – ответил этот шельмец с ангельской улыбкой.

Конечно, я отпустил его на целый день и вдобавок заплатил за все время. Вот так мы и балуем наших моделей!

После того как юный бесенок убрался подобру-поздорову, я сделал несколько небрежных мазков, но был настолько выбит из колеи, что весь остаток дня устранял причиненный росписи ущерб. Наконец я сдался, отчистил палитру, сунул кисти отмокать в миску с черным мылом и перебрался в курительную. Вообще-то эта комната была курительной только по названию. На самом деле весь дом крепко пропах табаком, за исключением разве что этого самого помещения и будуара Женевьевы. Чего только тут только не хранилось! Стены были завешаны старинными выцветшими гобеленами. У окна стоял старинный спинет[21] в удивительно хорошем состоянии, на котором можно было сыграть вполне гармоничную мелодию. На стенах висели две-три хорошие картины, а вдоль стен выстроились витрины с оружием – тусклым старинным и блестящим современным, – а также с деталями индийских и турецких доспехов. Была и витрина, где были выставлены различные трубки и другие приборы для курения со всего мира. Мы приходили сюда за новыми ощущениями и, выбрав что-нибудь одно, уходили курить в другое место, потому что в курительной было слишком мрачно. Но сегодня днем сумерки в комнате приятно успокаивали наши взвинченные нервы, ковры и шкуры на полу выглядели мягко и уютно, а большой диван, заваленный подушками, так и приглашал на него улечься.

Я взял одну из трубок и свернулся на диване калачиком, чтобы покурить в непривычной для себя обстановке. Я выбрал трубку с длинным гибким чубуком, зажег ее и вдруг почувствовал страшную сонливость. Через некоторое время трубка погасла, но я даже не шелохнулся. Какое-то время я балансировал на грани сна и яви, а затем полностью погрузился в сон.

Я проснулся под звуки самой печальной музыки, которую когда-либо слышал в жизни. В комнате было совсем темно, и я не имел ни малейшего представления о времени. Луч лунного света посеребрил край старинного спинета. Казалось, полированное дерево тихо выдыхает прекрасные звуки, плывущие в воздухе, словно аромат над сандаловой шкатулкой. Я услышал в темноте какое-то движение, а потом тихий плач. И тотчас выкрикнул: «Женевьева!», не отдавая себе отчета в том, что по глупости могу сильно напугать ее.

От моего вскрика она лишилась чувств, и я успел тысячу раз проклясть себя, пока зажигал свет и пытался поднять ее с пола. Придя в себя, она отшатнулась от меня с испуганным криком боли. А потом замолчала и только попросила привести Бориса. Я отнес ее на диван и отправился на поиски своего друга, но его не было в доме, а слуги ушли спать. В недоумении и тревоге я поспешил обратно к Женевьеве. Она лежала там, где я ее оставил, и была очень бледной.

– Не могу найти ни Бориса, ни слуг, – сказала я.

– Да, да, – пробормотала Женевьева тихим голосом. – Борис уехал в Эпт вместе с мистером Скоттом. Когда я тебя за ним послала, то совсем забыла об этом.

– Но в таком случае он сможет вернуться только завтра. Ты не ушиблась? Я напугал тебя, когда позвал по имени? Знаешь, я вел себя как последний идиот, но тогда еще толком не проснулся.

– Борис решил, что ты ушел домой, не дожидаясь ужина. Прости, что мы не заметили тебя здесь, в курительной.

– Я спал слишком долго, – рассмеялся я, – и так крепко, что сам не понял, сплю я или бодрствую. А потом увидел, как твоя тень движется ко мне, и позвал тебя по имени. Ты пробовала поиграть на старом спинете? Ты, наверное, очень тихо играла…

Я был готов придумать еще тысячу лживых историй, лишь бы не волновать Женевьеву, и был счастлив увидеть, что она вздохнула с облегчением. Она очаровательно улыбнулась и сказала своим обычным голосом:

– Алек, я споткнулась о голову волка, шкура которого брошена на пол, и, кажется, растянула лодыжку. Пожалуйста, позови Мари, а потом иди домой.

Я сделал, как она велела, и оставил ее в курительной на диване, когда пришла горничная.

III

Я вернулся в полдень следующего дня и застал Бориса, который метался по студии в страшном волнении.

– Женевьева спит. – Он говорил отрывисто и очень взволнованно. – Растяжение связок – это пустяк, но у нее почему-то очень высокая температура. Доктор не понимает, что с ней.

– У Женевьевы сильный жар?

– Да, и ночью она жаловалась, что у нее кружится голова. И с ней происходит что-то странное. Только представь: наша маленькая Женевьева, беззаботная, как птичка, теперь все время твердит, что у нее разбито сердце и она хочет умереть!

Я почувствовал, как мое собственное сердце болезненно сжалось в груди.

Борис прислонился к дверному косяку и замер. Он стоял, не поднимая глаз и сжимая руки в карманах. Потом поднял голову, и я увидел, что его добрые и зоркие глаза художника затуманены, а рот болезненно кривится. Горничная обещала позвать его, как только Женевьева очнется. Мы ждали и ждали, а Борис, не находя себе места от беспокойства, то метался по мастерской, то хватался за воск для лепки и за красную глину. Потом всё бросил и пошел в соседнее помещение.

– Иди сюда и посмотри на мой розовый бассейн, полный смерти! – донеслось до меня.

– Смерти? – испуганно переспросил я.

– Ну, жизнью это не назовешь, – ответил он.

С этими словами он схватил из круглого аквариума плававшую там золотую рыбку, которая тут же принялась корчиться и извиваться в его руках.

– Отправим туда их всех, одну за другой. – В голосе его слышалось лихорадочное возбуждение.

Я задрожал как в лихорадке, мысли путались, когда я последовал за ним к бассейну с розовыми бортами, полному кристально чистой жидкости. Борис бросил туда рыбку. В падении ее чешуя вспыхнула жарким оранжевым блеском, она отчаянно забилась, но, как только погрузилась в жидкость, замерла и камнем пошла на дно. Появилась молочная пена, вспыхнувшая на поверхности тысячей оттенков, а затем из казавшейся бездонной глубины пробился луч чистого безмятежного света. Борис опустил руку в бассейн и достал изящную мраморную вещицу с голубоватыми прожилками, покрытую розоватыми опаловыми каплями.

– Видишь, как просто, – пробормотал он и с тоской посмотрел на меня, но мне нечего было ему ответить. В этот момент появился Джек Скотт и с жаром включился в «игру», как он ее назвал. Ничего не оставалось делать, как только провести эксперимент на белом кролике.

Я был рад, что Борис отвлекся от своих забот, но смотреть, как лишают жизни теплое, милое и ни в чем не повинное существо, оказалось выше моих сил. Взяв наугад книгу, я закрылся в студии и начал ее читать. Увы! Из всех книг я умудрился выбрать «Короля в желтом». Через несколько мгновений, показавшихся мне вечностью, я с нервной дрожью отложил проклятую пьесу. В студию вошли Борис и Джек с мраморным кроликом. В это же время наверху зазвонил колокольчик, и из спальни больной донесся крик. Борис исчез в мгновение ока, и почти сразу же мы услышали его громкий голос:

– Джек, беги за доктором и без него не возвращайся! Алек, иди сюда!

Я пошел на его голос и остановился у двери в спальню Женевьевы. Испуганная служанка выбежала за лекарством. Женевьева сидела в постели выпрямившись, с пунцовыми от жара щеками и блестящими глазами, она лепетала что-то бессвязное и отталкивала от себя Бориса, который мягко, но настойчиво пытался ее удержать. Он позвал меня на помощь. Стоило мне коснуться ее, она вздохнула и откинулась назад, закрыв глаза, а потом, когда мы склонились над ней, веки ее поднялись и она глянула прямо в лицо Борису – бедная обезумевшая от лихорадки девочка – и раскрыла свою тайну. В тот же миг три наши жизни повернули в новое русло, а те узы, что так долго держали нас вместе, разорвались навсегда, и на их месте возникли новые, ибо она произнесла мое имя… Сейчас, когда лихорадка терзала ее, из ее уст изливался поток затаенной печали, тяготивший ее сердце. Изумленный и онемевший, я склонил голову: лицо мое горело, а кровь оглушительно стучала в ушах. Не в силах пошевелиться, не в силах сказать ни единого слова, я слушал ее лихорадочный шепот, сгибаясь под тяжестью стыда и невыразимой печали. Я не мог заставить ее замолчать, не мог смотреть на Бориса. Потом я почувствовала его руку на своем плече, и Борис повернул ко мне лицо, в котором не было ни кровинки.

– Это не твоя вина, Алек. Если она тебя любит… – Он не успел закончить, как доктор стремительно вошел в комнату со словами: «Это горячка!» Я схватил Джека Скотта за руку и поспешил увести его на улицу, пробормотав:

– Борису сейчас нужно побыть одному.

Мы разошлись по домам, но в тот же вечер, почувствовав, что тоже заболеваю, я связался с Джеком, а он в который раз отправился за врачом. Последнее, что я помню, были слова моего друга:

– Ради всего святого, доктор, что с ним такое? Почему у него такое лицо?

И я вспомнил о Короле в желтом и о Бледной маске.

Я был очень болен: вырвалось наружу напряжение последних двух лет, которое не покидало меня с того рокового майского утра, когда Женевьева прошептала: «Я люблю тебя, но, кажется, Бориса я люблю больше». Тогда я и представить себе не мог, что не смогу вынести тяжесть этой несчастной любви. Да, я оставался внешне спокоен, но я обманывал себя. Ночь за ночью в одиночестве своей комнаты я проклинал себя за дерзкие мысли и желания, оскорбительные для Бориса и недостойные Женевьевы, но утро всегда приносило облегчение, и я возвращался к моим дорогим друзьям с чистым сердцем, омытым моей внутренней борьбой.

Ни словом, ни делом, ни мыслью, пока они были рядом, я не выдавал своей печали. Я не признавался в своих чувствах даже самому себе. Маска самообмана стала частью меня. Ночь приподнимала ее, обнажала скрытую под ней правду, но никто не видел этого, кроме меня самого. А с рассветом маска сама собой прирастала к моему лицу.

Вот такие мысли проносились в моем беспокойном сознании, пока я лежал в лихорадке, и еще они постоянно перемежались болезненным бредом. Я видел белых существ, тяжелых и твердых как камень, ползающих в бассейне Бориса, из пасти волчьей головы на полу текла пена, и она скалилась на Женевьеву, которая лежала, улыбаясь, совсем рядом. И еще почему-то я вспоминал Короля в желтом, закутанного в изорванную мантию фантастических цветов, и о горьком крике Кассильды: «Пощади нас, о король, пощади!» Я лихорадочно пытался отогнать от себя эти видения, но мне являлось пустынное озеро Хали, поверхность которого не нарушала даже малейшая рябь, и я смотрел на башни Каркозы, освещенные светом двух лун. Альдебаран, Гиады, Алар и Хастур сквозили сквозь разрывы облаков, напоминавших обрывки рубища Короля в желтом.

Среди всего этого бреда в моем сознании сохранялась лишь одна здравая мысль: я живу на белом свете для того, чтобы, когда придет время, исполнить свой долг перед Борисом и Женевьевой. В чем заключался этот долг и откуда он возник, я понять не мог. То ли от меня требовалась защита от врага, то ли поддержка в минуту страшных испытаний. Впрочем, каков бы этот долг ни был, его тяжесть ложилась только на меня, и я откликнулся всей душой на призыв выполнить эту мою святую обязанность, как бы слаб и болен я ни был в тот момент. В то время рядом со мной вдруг возникали чьи-то лица, в основном незнакомые, но один раз мне показалось, что я видел лицо Бориса.

Потом мне сказали, что этого не могло быть, но я точно знаю, что однажды мой друг склонился надо мной. То было лишь прикосновение, слабый отзвук его голоса, а потом разум мой снова померк, и Борис исчез. Но хотя бы однажды он был у моей постели, в этом нет никаких сомнений.

Наконец болезнь отступила. Однажды утром я проснулся оттого, что солнечный свет падал на мою кровать, а рядом сидел Джек Скотт и что-то читал. У меня не было сил ни говорить вслух, ни думать, ни вспоминать, но я слабо улыбнулся, когда взгляд Джека встретился с моим. Он вскочил на ноги и засыпал меня вопросам, не нужно ли мне чего, а я только смог прошептать: «Хочу видеть Бориса…» Джек подошел к изголовью моей кровати и наклонился, чтобы поправить подушку: Я не видел его лица, но отчетливо слышал его мягкий, участливый голос: «Не всё сразу, Алек. Ты слишком слаб, чтобы встретиться с ним».

Я ждал. Силы постепенно возвращались, и скоро должен быть наступить день долгожданной встречи. А пока я думал и вспоминал. Как только память вернулась ко мне, я больше не сомневался: когда придет время, сделаю то, что должен. И Борис поступил бы точно так же. Но сейчас это касалось меня одного, и я знал, что мой друг меня поймет. Я больше никого ни о чем не просил, не удивлялся, почему от Бориса и Женевьевы нет никаких вестей, почему за неделю, пока я провалялся в постели, набираясь сил, никто не произнес их имена. Занятый собственными поисками правильного решения и слабой, но решительной борьбой с отчаянием, я покорно принимал молчание Джека. Считал, что он боится говорить о них, чтобы я не потерял терпение и не начал настаивать на немедленной встрече с ними. Тем временем я снова и снова спрашивал себя, что будет, когда для всех нас жизнь начнется заново. Наверное, мы трое будем жить так, как жили до болезни Женевьевы. Мы с Борисом будем смотреть друг другу в глаза, и в этом взгляде не будет ни злобы, ни трусости, ни недоверия. Я побуду с ними некоторое время, погружусь в милую сердцу атмосферу их дома, а потом без всяких предлогов и объяснений навсегда исчезну из их жизни. Борис будет знать почему, Женевьева – нет, и моим единственным утешением будет уверенность в том, что она никогда не узнает. Теперь, по зрелому размышлению, я, как мне показалось, понял, в чем состоит мой долг, мысль о котором не покидала меня все дни, когда я лежал в бреду. Я знал ответ, я был готов поступить правильно, и однажды я позвал к себе Джека и сказал:

– Джек, мне немедленно нужно видеть Бориса! И передай Женевьеве мой самый теплый привет.

Когда в ответ он объяснил мне, что они оба мертвы, я впал в дикую ярость, подорвавшую те немногие силы, которые успел восстановить. Я бредил, я проклинал себя, и болезнь вернулась. Я смог выкарабкаться только через несколько недель. В мир вернулся юноша двадцати одного года, считавший, что его молодость ушла навсегда. Страдать больше я уже не мог, поэтому, когда Джек вручил мне письмо и ключи от дома Бориса, я безропотно взял их и попросил всё мне рассказать. Конечно, с моей стороны было жестоко вновь бередить его рану, но тут уж ничего не поделаешь. И вот Джеку вновь пришлось мысленно пережить события тех ужасных дней, память о которых осталась с ним навсегда. Обхватив себя худыми руками, он тихо и скорбно начал свой рассказ:

– Наверное, Алек, ты знаешь об этом даже больше, чем я. По крайней мере, возможно, у тебя есть какое-то объяснение происшедшему. Подозреваю, что ты предпочел бы не слышать подробностей, но без них никак. Впрочем, буду немногословен. Видит бог, мне совсем не хочется касаться этой темы.

В тот день, когда я оставил тебя на попечение доктора и вернулся к Борису, я застал его за работой над «Судьбами». Он сказал, что Женевьеве дали снотворное и она крепко спит. А потом добавил, что она сошла с ума, но при этом продолжил творить. Больше он ничего не говорил, а я молча наблюдал за ним. Вскоре я увидел, что третья фигура в группе – та, что смотрит на мир прямо перед собой, – лицом стала напоминать автора, но не того Бориса, каким ты его знал, а того, каким он стал в те дни и каким оставался до самого конца. Хотелось бы найти этому какое-то объяснение, но вряд ли у меня получится.

Итак, Борис работал, я наблюдал за ним. Мы оба не произносили ни слова. Так продолжалось почти до полуночи. Потом мы услышали, как резко открылась и закрылась дверь, раздался топот шагов и в соседнюю комнату кто-то вбежал. Борис бросился туда, я – следом, но мы опоздали. Женевьева лежала на дне бассейна, сложив руки на груди. Тогда Борис выстрелил себе прямо в сердце.

Джек замолчал, лицо покрылось испариной, впалые щеки подергивались от нервного тика.

– Я отнес Бориса в его комнату. Потом вернулся, выпустил всю адскую смесь из бассейна и, включив кран, отмыл мрамор начисто проточной водой. Когда я наконец спустился в него по лесенке, то обнаружил ее там, на дне, белее снега. После этого я решился: пошел в лабораторию и сначала спустил весь раствор из чаши в сточную трубу, а затем вылил туда же содержимое всех банок и бутылок. В камине нашлись дрова, я развел огонь и, взломав замки секретера Бориса, сжег все бумаги, тетради и письма, которые там нашел. Молотком из мастерской я разбил вдребезги все пустые бутылки, загрузив их в корзину для угля, отнес в подвал и бросил в раскаленную печь. Шесть раз я проделал этот путь, пока наконец не осталось ни малейшего следа формулы, открытой Борисом. Ни одной подсказки для тех, кто захотел бы последовать по его пути. Только после этого я отважился послать за доктором. Он хороший человек, и мы вместе постарались не придавать эту историю огласке. Без него я бы никогда не справился. Потом мы рассчитали часть слуг, а часть отослали в деревню, где старый Розье рассказывает им сказки о путешествии Бориса и Женевьевы в дальние страны, откуда оба они не вернутся еще долгие годы. Мы похоронили Бориса на маленьком кладбище в Севре. Доктор – святой человек! Он знает, когда нужно пожалеть того, кто терпеть больше не в силах. Он выдал заключение о болезни сердца и не задал мне ни единого вопроса.

Джек расцепил руки, которые безотчетно ломал во время своего рассказа, и велел:

– Открой конверт, Алек. Это письмо для нас обоих.

Я вскрыл его. Это было завещание Бориса, составленное годом ранее. Он оставлял все свое имущество Женевьеве, а если она умрет бездетной, то дом на улице Сен-Сесиль отходил мне, а Джеку Скотту – имение в Эпте. Мы должны были лишь управлять этой недвижимостью. После нашей смерти наследство переходило семье его матери в России, за исключением изваянных им мраморных скульптур. Их он завещал мне.

Строки завещания расплылись у меня перед глазами. Джек встал и подошел к окну. Потом вернулся и снова опустился на стул. Я боялась услышать, что он скажет, но он тихо и отчетливо произнес:

– Женевьева лежит перед Мадонной в комнате с мраморным бассейном. Мадонна нежно склоняется над ней, а Женевьева улыбается в ответ, глядя в умиротворенное лицо, которое, по сути, является ее полной копией.

Голос Джека сорвался, но он схватил меня за руку и воскликнул:

– Мужайся, Алек.

На следующее утро он отправился в Эпт, чтобы выполнить распоряжение нашего покойного друга.

IV

В тот же вечер я взял ключи и вошел в дом, который так хорошо знал. Внутри было все прибрано, но тишина вокруг пугала. Хотя я дважды подходил к двери комнаты с мраморным бассейном, я не смог заставить себя войти. Это было выше моих сил. Я прошел в курительную и сел перед спинетом. На клавишах лежал маленький кружевной платочек… У меня перехватило дыхание, и я отвернулся. Было ясно, что остаться в доме я не смогу, поэтому я запер все двери, все окна, трехстворчатые парадные ворота и калитку в задней части сада и ушел. На следующее утро Элсид собрал мой дорожный саквояж, и я, оставив его присматривать за квартирой, отправился на «Восточном экспрессе» в Константинополь. В течение двух лет, пока я странствовал на Востоке, мы постоянно переписывались с Джеком. Поначалу в наших письмах мы ни разу не упоминали ни Женевьеву, ни Бориса, но постепенно их имена стали возникать на исписанных нашим почерком страницах, словно бы из небытия. Мне особенно запомнился один отрывок из письма Джека, пришедшего в ответ на мое послание:

«Твой рассказ меня не на шутку взволновал. Ты утверждаешь, что Борис навестил тебя во время твоей болезни, что он склонился над тобой, что ты почувствовал его прикосновение, услышал его голос. Этого не могло быть, потому что к тому времени он две недели как был мертв. Я твержу себе, что это был лишь твой сон или бред, но такое объяснение не удовлетворит ни тебя, ни меня».

В конце второго года мне в Индию пришло от Джека письмо, настолько на него не похожее, что я тотчас решил вернуться в Париж. Он писал: «Я здоров и время от времени продаю свои картины, как делают те художники, которые в деньгах не нуждаются. У меня нет забот, но лучше бы они у меня были, потому что не могу избавиться от необъяснимой тревоги за тебя. Это не страх, а скорее затаенное ожидание… Чего? Бог знает! Но это чувство дико изматывает меня. По ночам мне постоянно являетесь в снах то ты, то Борис. Я никогда не могу вспомнить, о чем именно был сон, но утром просыпаюсь с бьющимся сердцем, и в течение дня волнение нарастает. Ночь не приносит облегчения. Я совсем измучился и решил покончить с этим странным состоянием. Я должен увидеться с тобой как можно скорее! Мне ехать в Бомбей или ты приедешь в Париж?»

Я телеграфировал ему, что вернусь во Францию на ближайшем пароходе.

Когда мы встретились, мне показалось, что он очень мало изменился. И он, в свою очередь, утверждал, что я выгляжу находящимся в полном здравии. Как приятно было вновь услышать его голос ясным весенним днем, когда мы сидели и рассуждали о том, что ждет нас в будущем.

Мы пробыли в Париже вместе неделю, а потом я поехал с ним на неделю в Эпт, но прежде мы посетили кладбище в Севре, где покоился Борис.

– Поставим «Судеб» в рощице у его могилы? – спросил меня Джек, но я возразил:

– Думаю, что только Мадонна должна присматривать за Борисом.

Однако Джеку не стало легче после моего возвращения в Париж. Сны, о которых он ничего не мог вспомнить после пробуждения, продолжались, и он жаловался, что временами задыхается от ощущения затаенного ожидания.

– Видишь, тебе от меня один лишь вред, – сказал я ему. – Настала пора нам расстаться. Попробуй выздороветь без меня.

И он отправился в одиночестве бродить по Нормандским островам, а я вернулся в Париж.

По возвращении из Индии у меня не хватило духу прийти в дом Бориса, ставший теперь моим, но я твердо знал, что рано или поздно это придется сделать. Джек поддерживал в нем порядок; там жила прислуга, и я отказался от собственной квартиры и перебрался на улицу Сен-Сесиль. Мои опасения не оправдались: оказалось, что я могу там спокойно рисовать. Я побывал во всех комнатах, кроме одной… Комнаты с мраморным бассейном, где лежала Женевьева… Но с каждым днем я все сильнее и сильнее желал взглянуть на ее лицо, преклонить колени рядом с ней.

Однажды апрельским днем я дремал в курительной, как и два года назад, а потом очнулся от дремы и машинально принялся искать волчью шкуру среди запыленных восточных ковров. Наконец я различил заостренные уши и плоскую высушенную голову, и тогда я вспомнил свой сон, в котором видел лежащую рядом Женевьеву. На ветхом гобелене все еще висели различные части доспехов, и среди них был шлем старинной испанской работы. Я вспомнил, как Женевьева однажды надела его, когда мы, дурачась, наряжались рыцарями. Я перевел взгляд на спинет; каждая пожелтевшая клавиша хранила воспоминания о ее прекрасных руках, и я поднялся, влекомый страстью всей моей жизни, и подошел к затворенной наглухо двери комнаты с бассейном. Тяжелые створки распахнулись, когда я дрожащими руками нажал на ручку. Солнечный свет лился в окно, золотя крылья Купидона и сияя на челе Мадонны. Нежное лицо Пресвятой Девы склонилось в сострадании над мраморной фигурой такой чистоты, что я опустился на колени и осенил себя крестным знаменем. Женевьева лежала в тени статуи Мадонны, но я отчетливо видел, что на ее белых мраморных руках просвечивали лазурные вены, а под мягко сложенными на груди ладонями складки платья окрасились розовым, словно от слабого теплого внутреннего света.

С разбитым сердцем я склонился над моей возлюбленной, прикоснулся губами к мраморной драпировке, а потом тихо ретировался.

В доме царило безмолвие, но потом пришла служанка и принесла мне письмо. Я перешел в малую оранжерею, чтобы прочитать его; но когда я уже собирался сломать печать, увидел, что девушка медлит, и спросил, что ей нужно.

Она заговорила о каком-то белом кролике, которого поймали в доме, и спросила, что с ним делать. Я велел ей выпустить его в огороженный стеной сад за домом и вскрыл письмо. Оно было от Джека, но настолько бессвязное, как будто писал сумасшедший. В нем были одни лишь мольбы не выходить из дома, пока он не вернется. Причину он назвать не мог, только упоминал свои сны и твердил, что я не должен покидать дом на улице Сен-Сесиль.

Закончив читать, я поднял глаза и увидел ту же служанку, стоявшую в дверях и державшую в руках чашу прозрачного стекла, в которой плавали две золотые рыбки.

– Выпустите их обратно в аквариум и извольте объяснить, почему вы опять меня побеспокоили, – раздраженно бросил я.

Со сдавленными всхлипами служанка вылила воду, а вместе с ней и рыбок в аквариум, стоявший в конце оранжереи, и, повернувшись ко мне, попросила рассчитать ее немедленно. Она сказала, что другие слуги хотят втянуть ее в неприятности и явно разыгрывают ее. Сначала они украли мраморного кролика и принесли в дом живого, потом исчезли две прекрасные мраморные статуэтки, изображавшие рыбок, а на полу в столовой она нашла рыбок живых. Я успокоил ее и отослал, сказав, что разберусь со слугами сам. Я пошел в студию, в которой ничего не было, кроме моих холстов и нескольких старых слепков, а еще там была мраморная пасхальная лилия. Я увидел ее на столе в другом конце студии и решительно направился туда. Цветок, который я взял со стола, был свежим и хрупким и наполнял воздух нежным ароматом…

И в этот момент я наконец-то все понял и бросился через коридор в комнату с мраморным бассейном. Двери распахнулись, в лицо мне хлынул солнечный свет, и сквозь него, в небесном сиянии, улыбалась Мадонна. И тогда Женевьева подняла раскрасневшееся лицо со своего мраморного ложа и открыла прекрасные заспанные от долгого сна глаза.

Во дворе дракона

Негоже тебе, кто пылает душой

За тех, кто сгорает в аду,

От Господа требовать милости к ним.

Ему прекословить – себе на беду[22].

В церкви Святого Варнавы закончилась вечерня. Священнослужители вышли из алтаря, а юные хористы спустились с галереи и чинно расселись по скамьям. По южному нефу прошествовал диакон в богатом облачении, ударяя посохом по каменному полу на каждый четвертый шаг, возвещая о проходе епископа, а за ним проследовал и сам его преосвященство С., прекрасный проповедник и человек…

Я сидел у самой ограды алтаря и теперь пересел так, чтобы обратиться лицом к западному нефу храма, как и те прихожане, что занимали места между алтарем и амвоном. С тихим шорохом паства расселась и приготовилась слушать проповедь, его преосвященство взошел на кафедру, а церковный орган замолчал.

Вообще, органисты в церкви Святого Варнавы играли хорошо. Возможно – по моему скромному разумению, – чересчур рассудочно и холодно, но всегда безупречно. И еще в их игре присутствовал чисто французский вкус и шарм. Ее отличали гармоничность, достоинство и сдержанность.

Однако сегодня с первого же аккорда большого органа я почувствовал неладное. Во время вечерни хору, певшему, как всегда, отменно, в основном деликатно аккомпанировал малый алтарный орган, но время от времени, как казалось, совершенно беспричинно, с западной галереи, где был установлен большой орган, раздавались громкие и резкие взрывы звуков, нарушавшие ангельский напев чистых детских голосов. То не были случайные диссонансы, вызванные ошибками органиста, ибо исполнялись эти странные пассажи с завидным мастерством. Так повторилось несколько раз, что заставило меня вспомнить кое-какие любопытные сведения, вычитанные в книгах по архитектуре. Там говорилось, что в стародавние времена существовал обычай освящать алтарь и хоры сразу после постройки, а боковые нефы, пристраиваемые позже – иногда вообще на полвека, – часто оставались без пастырского благословения. Мне стало любопытно, не вошел ли в церковь Святого Варнавы незамеченным некто, кому не место в доме Божьем, и не завладел ли он тайно западной галереей. Я читал о таких случаях, но, ясное дело, не в трактатах об архитектуре.

Потом я вспомнил, что церкви Святого Варнавы не более ста лет, и улыбнулся про себя: зловещие средневековые суеверия никак не сочетались с легкомысленным стилем рококо XVIII века.

Но вот вечерня закончилась, и в ожидании проповеди должно было прозвучать несколько тихих аккордов, настраивающих паству на молитву. Вместо этого после выхода священника из алтаря на большом органе западного нефа заиграли нечто, не поддающееся разумению.

Я принадлежу к более старшему поколению, которое ждет от искусства простоты и ясности. Меня не прельщают всякие психологические тонкости и изыски, и в музыке мне не требуется большего, чем мелодия и гармония, но мне послышался в водопаде странных звуков, издаваемых в данный момент органом, мотив охоты и погони. Казалось, музыкант жмет на все педали разом, пытаясь уйти от загонщиков, а удары его пальцев по клавиатуре рождают одобрительные крики преследователей. Кем бы ни была дичь, надежды на спасение у нее не было!

Мое раздражение сменилось гневом. Кто это так развлекается? Кто посмел так играть во время богослужения? Я взглянул на прихожан рядом со мной, но ни один из них не выглядел хоть сколько-нибудь озабоченным. Спокойные лица коленопреклоненных монахинь под сенью белых головных уборов, по-прежнему обращенные к алтарю, выражали только благочестие и сосредоточенность на молитве. Нарядная дама рядом со мной умиротворенно смотрела на его преосвященство C. в ожидании начала проповеди, и по выражению ее лица можно было подумать, что орган выводит «Ave Maria».

Но вот наконец священнослужитель осенил себя крестным знамением, призывая прихожан к тишине. Я с радостью повернулся к нему, тщась обрести от слов проповеди тот покой, на который рассчитывал, придя под своды храма. Я был измотан тремя ночами физических страданий и душевных мытарств, причем последние были даже горше первых. Свое измученное тело и израненный, но не находящий нужных слов утешения разум я принес в свою любимую церковь Святого Варнавы в надежде исцелиться. А всё потому, что прочитал «Короля в желтом».

– Восходит солнце, и они собираются и ложатся в свои логовища; выходит человек на дело свое и на работу свою до вечера. Как многочисленны дела Твои, Господи! Все соделал Ты премудро; земля полна произведений Твоих[23], – зазвучал тихий голос его преосвященства, который после этих слов медленно и торжественно обвел взглядом свою паству. Не зная почему, но именно в этот момент я посмотрел в сторону западного придела и увидел, как органист выходит из-за труб органа и направляется по галерее к выходу. Потом он исчез за маленькой дверью, ведущей на лестницу, которая спускалась прямо на улицу. Это был стройный человек с бледным лицом, белевшим над угольной чернотой его сюртука. «Наконец-то мы избавились от нечестивца! – подумал я. – Остается надеяться, что помощник органиста справится и сыграет как следует после проповеди».

С чувством глубокого облегчения я повернулся обратно к амвону, сосредоточив взгляд на добром лице его преосвященства, и начал внимательно слушать. Наконец-то на меня снизошло то самое успокоение, которого я так жаждал.

– Дети мои, – вещал меж тем проповедник, – душе человеческой труднее всего усвоить одну истину: ей нечего бояться. И невозможно заставить душу поверить, что ничто не может причинить ей вреда.

«Любопытная доктрина для католического священника, – подумал я. – Интересно, как она согласуется с догматами Отцов Церкви».

– Ничто не может повредить душе, – продолжал звучать холодный и ясный голос, – ибо…

Но я так и не узнал объяснения, потому что вновь по неизвестной причине уставился на западный придел церкви. И увидел, как тот же самый человек выходит из-за органа и проходит по галерее тем же самым путем. Но такого не могло быть! Времени на возвращение у органиста не было, а если бы даже он вернулся, я не мог пропустить его возвращения. Меня обдало холодом, а сердце сжалось, но не от таинственных уходов и появлений органиста. Я смотрел на человека в черном и не мог отвести глаз от его мертвенно-белого лица. Когда он оказался точно напротив меня, он повернулся и послал мне через всю церковь взгляд такой смертельной ненависти, с которой я никогда в жизни не сталкивался. «И не дай бог столкнуться с таким чудовищным отношением впредь!» – успел подумать я, а органист тем временем уже исчез за той же самой дверью, через которую он покинул церковь меньше минуты назад.

Я замер на скамье, пытаясь собраться с мыслями. Мои первые ощущения были похожи на ощущения маленького ребенка, которого сильно и напрасно обидели и он вот-вот зарыдает.

Вдруг обнаружить себя объектом всепоглощающей и неприкрытой враждебности было мучительно, особенно потому, что органист был мне совершенно незнаком. Почему он так ненавидит меня – меня, которого никогда раньше не видел? На мгновение все остальные чувства, даже страх, слились в одну только боль, но я постарался начать рассуждать более-менее здраво и понял, что что-то тут не так.

Как я уже говорил, церковь Святого Варнавы нельзя назвать старинной. Убрана она вполне современно. Кроме того, она небольшая и хорошо освещена, а на органную галерею падает яркий солнечный свет из ряда высоких окон в клиросе, где нет никаких витражей. Амвон стоит посреди церкви, поэтому когда я повернулся к нему, то слишком живо отреагировал на движение на галерее. Вот тогда-то я и заметил органиста! Просто я неправильно рассчитал время между его первым и вторым появлением. Скорее всего, он вернулся к инструменту через другую боковую дверь. Что касается его взгляда, который меня так напугал, то мне просто померещилось, потому что нервы у меня сегодня на взводе.

Я огляделся и еще раз убедился в том, что сверхъестественным силам в этом светлом храме не место! Ясное, рассудительное лицо его преосвященства, его собранная манера речи, легкие и четкие жесты не оставляли места для жутких тайн. Я взглянул поверх его головы и чуть не рассмеялся. Летящая фигура, которой был украшен балдахин над амвоном, несла в руках золотую трубу, которую вмиг направила бы на органиста со взглядом василиска, коль скоро он задумал причинить зло. Если бы он только посмел обратить на нее «дурной глаз», она бы тотчас сдула его с лица земли! Я рассмеялся про себя над этой выдумкой, которая в тот момент показалась мне уморительной. Все меня теперь забавляло – и безобразная старуха, прислуживавшая в церкви и взявшая с меня десять сантимов за место у амвона (вот уж кто был больше похож на василиска, чем этот странный органист с мертвенно бледным лицом), – и, увы! сам его преосвященство. Вся моя набожность и благочестие куда-то улетучились. Мне вдруг захотелось поиздеваться над собравшимися в церкви, чего я никогда, конечно же, в жизни не делал.

Что касается проповеди, то я не слышал ни слова, потому что в моих ушах звенело что-то из Роберта Браунинга про архиепископа, который «в Великий пост шесть раз нам проповедь читал, а на седьмой раз, видимо, устал и говорил бессвязно, невпопад…», и эти кощунственные слова звучали в моей голове в такт моим самым что ни на есть фантастическим и непочтительным мыслям.

Далее слушать проповедь было бесполезно. Я должен был покинуть храм и освободиться от охватившего меня совершенно непотребного состояния истерического веселья. Понимая, что совершаю бестактность, я поднялся со скамьи и вышел вон.

Когда я спускался по ступеням церкви, улицу Сент-Оноре озарило весеннее солнце. На углу стояла тележка цветочницы с желтыми нарциссами, бледными фиалками с Ривьеры и темными анютиными глазками в золотом облаке мимоз. Улица была полна любителей воскресных развлечений. Легкомысленно помахивая тростью, я влился в веселую толпу.

Вдруг какой-то человек обогнал меня. Он не оборачивался, но в его бледном профиле читалась та же смертельная злоба, что и в глазах органиста. Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся из виду. Даже его гибкая спина выражала угрозу. С каждым шагом, удалявшим его от меня, он, казалось, стремился к моему уничтожению.

От страха я едва мог переставлять ноги, вдруг налившиеся свинцом. Во мне возникло чувство ответственности за что-то давно позабытое. Мне стало казаться, что я заслужил ненависть прохожего, что я совершил что-то ужасное много-много лет назад. Это чувство дремало во мне все эти годы, но сейчас я столкнулся с ним лицом к лицу. Я попытался спастись от возмездия и, спотыкаясь, добежал до улицы Риволи, пересек площадь Согласия и направился к набережной. Больными глазами смотрел я на солнце, сияющее сквозь белую пену фонтана, направлявшего свои струи через спины сумрачных бронзовых речных богов, на далекую Триумфальную арку, возвышающуюся из аметистового тумана, на серые стволы и покрытые первой зеленью ветви многочисленных деревьев, выстроившихся в линию. И тут я снова увидел того же самого человека. Он шел к Сене по одной из каштановых аллей парка Кур-ла-Рейн.

Я ушел с набережной. Ноги сами вынесли меня на Елисейские Поля, и я зашагал к Триумфальной арке. Заходящее солнце освещало зеленую траву газонов на площади. В лучах заходящего солнца этот человек сидел на скамейке, окруженный молодыми матерями, а вокруг него резвились дети. Он был всего лишь горожанином, наслаждающимся воскресным отдыхом, как и все другие люди вокруг него, как и я сам. Или старался казаться таковым. «Он из кожи вон лезет, чтобы прикинуться одним из нас», – мелькнуло у меня в голове, и я чуть было не произнес эти слова вслух, не сводя глаз с его лица, дышавшего ненавистью. Но человек не смотрел на меня. Я прокрался мимо и устремился прочь от него по аллее, еле переставляя налитые свинцом ноги. Почему-то я понял, что каждая встреча с ним приближает его к достижению его заветной цели, а меня – к моей судьбе. И все же я попытался спастись.

Последние лучи заката лились сквозь огромную Триумфальную арку. Я прошел под ней и встретился с моим врагом лицом к лицу. Теперь у меня не было сомнений – это был органист. Но как мог я наткнуться на него именно в этом месте?! Ведь я оставил его далеко позади на Елисейских Полях, а теперь он шел мне навстречу в потоке людей, возвращавшихся из Булонского леса. Он прошел так близко, что задел меня. Его стройная фигура в свободном черном одеянии казалась вылитой из стали. Он не ведал ни спешки, ни усталости, не проявлял никаких человеческих чувств. Все его существо выражало одно: волю и силу творить мне зло.

В отчаянии я следил за ним, пока он шагал по широкой аллее, запруженной кроме пешеходов экипажами и всадниками. То тут, то там мелькали шлемы офицеров Республиканской гвардии.

Вскоре он пропал из виду; и тогда я повернулся и побежал. Мой путь проходил через Булонский лес и далее за его пределы. Не знаю, где я оказался, но когда стало темно, я очнулся за столиком маленького уличного кафе. Я встал и снова потащился в Булонский лес. Прошло уже несколько часов с тех пор, как я последний раз видел органиста. Физическая усталость и душевные страдания не оставляли мне сил ни думать, ни чувствовать. Как же вымотался! Мне хотелось залечь в своем убежище, спрятаться от всего мира. И я решил пойти домой, но до него было еще идти и идти.

Я живу во Дворе Дракона – узком проходе, что ведет с улицы Ренн на улицу Дракона, и попасть с одной улицы на другую через него можно только пешком. Внутри двора по обе стороны рядком стоят высокие старинные дома. Найти проход через двор непросто; ориентиром для тех, кто идет с улицы Ренн, служит балкон на фасаде еще одного старинного дома, поддерживаемый фигурой железного дракона. Под балконом арка с огромными воротами. Днем их створки открыты внутрь двора, а на ночь они запираются. Чтобы попасть во двор после полуночи, нужно позвонить в звонок, и тогда привратник отопрет маленькую боковую дверцу. Внутри двора на затоптанном тротуаре вечно собираются противные лужи. К дверям квартир, выходящих во двор, ведут крутые лестницы. На первых этажах располагаются лавки старьевщиков, мастерские слесарей и кузнецов. Целыми днями здесь раздается стук молотков и скрежет металлических прутьев. Пусть здесь и не слишком презентабельно, но зато царит атмосфера тяжелого и честного труда.

Чем выше, тем больше веселья, уюта, но и здесь нет места бездельникам.

На верхних этажах находятся студии архитекторов и мастерские художников. Тут же обитают и студенты средних лет вроде меня, предпочитающие одиночество. Хотя, когда я впервые поселился во Дворе Дракона, я был молод и не одинок.

Мне пришлось долго тащиться пешком из Булонского леса, пока не появился хоть какой-то наемный экипаж. Только у самой Триумфальной арки мне посчастливилось перехватить извозчика, развозившего до этого воскресных гуляк. От Триумфальной арки до улицы Ренн ехать больше получаса, особенно если в фиакр впряжена усталая лошадь, успевшая хорошо потрудиться. Поэтому до того, как пройти под крылья ми дракона, у меня было время, чтобы постоянно смотреть по сторонам в поисках своего врага, но я не заметил никого похожего и благополучно достиг своего убежища.

Перед широкими воротами под драконом играли местные дети. Наш консьерж и его жена гуляли там же со своим черным пуделем, присматривая за порядком, а несколько пар вальсировали под звуки музыки на тротуаре. Я ответил на их приветствия и поспешил через ворота во двор.

К этому времени все обитатели окрестных домов уже вышли на улицу. Двор оказался совершенно пустым и освещался лишь несколькими высоко висящими фонарями, в которых тускло горел газ.

Моя квартира находится на самом верху, куда ведет лестница, начинающаяся почти на улице, у самых ворот. Проход на нее закрывается калиткой, которую я толкнул, и передо мной гостеприимно побежали вверх старые ступени, ведущие к безопасному одиночеству моего холостяцкого пристанища. Но не тут-то было! Оглянувшись в последний раз через плечо, я увидел своего преследователя совсем рядом, шагах в десяти от себя. Должно быть, он вошел во двор вместе со мной. Он шел прямо ко мне, не быстро и не медленно, но неотвратимо. И теперь он смотрел прямо на меня. Впервые с тех пор, как наши взгляды встретились в церкви, они снова скрестились, и я понял, что мое время пришло.

Я начал отступать к воротам, повернувшись к своему преследователю лицом. Я намеревался выскочить через арку на улицу Дракона, но его глаза говорили мне, что сбежать мне не удастся.

Казалось, прошла целая вечность, пока мы шли по двору – я отступал, он наступал – в полном молчании, но наконец-то на меня упала тень арки, и следующий шаг привел меня под ее своды. Я вознамерился повернуться, открыть створку ворот и выбраться на улицу, но оказалось, что тень отбрасывает козырек над решетчатой дверью в подвал. Огромные ворота на улицу Дракона были закрыты. Я понял, что оказался в ловушке, по окружившей меня темноте и по выражению хищной радости на лице моего преследователя. Вот в чудовищной ухмылке сверкнули его белые зубы, его темная фигура стремительно приближалась! Глубокие подвалы, закрытые створки огромных ворот, их холодные железные замки – все было на его стороне. Угроза была совсем рядом – она сгустилась и надвинулась на меня из бездонной тьмы, изливаясь из адских глаз моего палача. Сознавая, что битва проиграна, я прижался спиной к решетке подвала и бросил ему вызов…

Послышался шорох ног по каменном полу – это прихожане вставали со своих мест. В южном проходе диакон отбивал ритм посохом, провожая его преосвященство от амвона в ризницу. Заскрипели скамьи, коленопреклоненные монахини, пробудившись от благочестивой задумчивости, поднялись на ноги, выразили свое почтение и удалились. Нарядная дама, моя соседка, тоже поднялась, оправила юбку и гордо выпрямилась, сохраняя изящество. Когда она уходила, ее взгляд неодобрительно скользнул по мне.

Я был почти что мертв, но в то же время живо реагировал на все происходящее вокруг меня. Не сразу удалось мне встать на ноги, но когда я поднялся, то влился в поток прихожан, неторопливо текущий к выходу из церкви.

Значит, получается, что я проспал всю проповедь? Я поднял голову и увидел его — органист шел по галерее к своему месту… темный силуэт в профиль, тонкая согнутая рука в черном рукаве похожа на одно из тех дьявольских безымянных орудий пытки, что гниют в заброшенных подземельях средневековых замков.

Но ведь я сбежал от него, спасся! Ведь мне это удалось! Удалось, несмотря на его холодный взгляд, говоривший, что этого не должно было случиться. То, что давало ему власть надо мной, вернулось из небытия, оттуда, где я хотел его сохранить. Ибо теперь я знал, кто он такой. Я узнал его почти с первого взгляда; я никогда не сомневался в том, зачем он явился. И пока мое тело пребывало в безопасности в очаровательной маленькой церкви, он охотился за моей душой во Дворе Дракона.

Я отшатнулся к двери. Над головой взревел орган. Ослепительный свет залил церковь, и алтаря я больше не видел. Исчезло всё: люди, своды, крыша над головой… Я поднял выжженные светом глаза к сиявшей надо мной бездне и увидел черные звезды, застывшие в небе, и влажный ветер с озера Хали холодом повеял мне прямо в лицо.

И вот уже вдали, над стадами колышущихся облаков, показалась луна, омытая брызгами, а за ней возвышались башни Каркозы.

Смерть и ужасное обиталище заблудших душ, куда моего врага давным-давно отправила моя слабость, изменили его для всех, но не для меня. И я услышал его голос, нарастающий, вздымающийся, поразивший меня как гром сквозь пылающий свет, и пока я падал, сияние становилось все ярче, заливая меня волнами огня. А потом я погрузился в эти глубины и услышал, как Король в желтом шепчет моей душе: «Страшно впасть в руки Бога живаго!»[24]

Желтый знак

В рассвете алом наш дальнейший путь

Проложен будет, когда ночь умрет.

И синих звезд сияние исчезнет,

И жизнь итог последний подведет[25].

I

Есть многое на свете, что невозможно объяснить. Почему перелив музыкальных созвучий внезапно напоминает мне о багреце и золоте осенней листвы? Почему месса в честь святой Цецилии[26] мысленно погружает меня в глубины серебряного рудника, где стены исчерчены жилами самородного чистейшего металла? Что в грохоте и сутолоке Бродвея в шесть часов вечера заставляет меня вдруг перенестись в молчаливый бретонский лес, где солнечный свет пробивается сквозь весеннюю листву, а Сильвия с нежностью и любопытством склоняется над маленькой зеленой ящеркой, шепча: «Подумать только, и это тоже творение Божие!»

Когда я впервые увидел церковного сторожа, он стоял ко мне спиной на площади под окном студии. Я провожал его равнодушным взглядом до тех пор, пока он не вошел в Мемориальную церковь[27]. Казалось, он ничем не выделялся среди тех, кто в то утро гулял по Вашингтон-сквер, а когда я закрыл окно и вернулся к мольберту, то и думать забыл о нем. Вечером я снова поднял раму и высунулся наружу, чтобы глотнуть свежего воздуха, потому что в городе стояла почти летняя жара. Этот же человек находился теперь во дворе церкви, но мне до него дела не было. Некоторое время я любовался площадью, где переливались струи фонтана, и мое сознание наполнялось смутными образами шеренг деревьев вдоль асфальтированных дорожек, по которым неспешно тек поток людей, состоящий в основном из нянек, уводивших детей из парка, и праздно шатающихся любителей вечерних развлечений. В какой-то момент неподвижная фигура на церковном дворе чем-то привлекла мое внимание, и я непроизвольно наклонился вперед, чтобы лучше разглядеть ее. В тот же миг человек поднял голову и посмотрел на меня. Почему-то, глядя ему в лицо, я тотчас подумал о могильных червях. Это первое впечатление было настолько сильным и омерзительным, что я, должно быть, брезгливо скривился, потому что человек тотчас отвернулся, а его пухлое бледное лицо вдруг напомнило мне белую личинку какого-то противного насекомого, шевелящуюся в сердцевине каштана.

Я вернулся к мольберту и жестом попросил свою натурщицу принять прежнюю позу. Поработав немного, я убедился, что последними мазками испортил почти готовый эскиз, поэтому схватил мастихин и принялся отскребать самый верхний слой краски. Пришлось так поступить, потому что на холсте тело модели приобрело бледный и нездоровый цвет, и я не понимал, зачем выбрал такие тошнотворные оттенки для этюда, который до этого сиял радостными тонами.

Я посмотрел на Тэсси – так звали мою натурщицу. Ничего в ней не изменилось, только щеки, шея и грудь налились здоровым румянцем, когда я нахмурился.

– Я что-то сделала не так? – испуганно спросила она.

– Тебя-то как раз мне не в чем упрекнуть, – немного раздраженно ответил я. – Я сам, черт бы меня побрал, натворил делов, а теперь еще и развел на холсте несусветную грязь.

– Так, значит, я хорошо позирую? – не унималась Тэсси.

– Прекрасно!

– Значит, я ни в чем не виновата?

– Ни в чем. Я сам напортачил.

– Мне жаль, – горестно вздохнула она.

Я сказал Тэсси, что мы можем сделать перерыв, вооружился скипидаром и тряпкой и принялся оттирать отвратительное пятно, образовавшееся на холсте. Натурщица моя меж тем спустилась с помоста, чтобы покурить и посмотреть картинки в «Курьер франсэз».

Я не мог понять, в чем было дело: то ли скипидар оказался недостаточно чистым, то ли холст был с изъяном, но только чем сильнее я оттирал пятно, тем больше оно становилось. Создавалось впечатление, что сначала рука, а затем и все конечности модели поражены гангреной. Я трудился над холстом не жалея сил, но добился лишь того, что цвет кожи на груди Тэсси изменился в худшую сторону, а вся фигура модели болезненно расплылась. Я энергично орудовал мастихином и скребком, щедро пользовался скипидаром и при этом все время думал о том, что хорошо бы сказать пару ласковых Дювалю, который продал мне негодный холст. Однако вскоре я заметил, что дело не в холсте и не в красках, доставшихся мне от Эдварда. «Должно быть, скипидар плох, – рассерженно подумал я, – или мои глаза настолько помутились от яркого послеполуденного солнца, что я не различаю цвета и линии».

Я позвал Тэсси, чтобы она оценила ущерб. Она пришла, не расставаясь с сигаретой, и склонилась над мольбертом, пуская кольца дыма.

– Что вы сделали? – изумленно воскликнула она.

– Ничего, – в раздражении бросил я, – это всё из-за скипидара!

– Какой кошмарный цвет! Неужели мое тело похоже на заплесневелый сыр?

– Нет, конечно, – прорычал я. – Ты когда-нибудь видела, чтобы я так писал?

– Никогда в жизни!

– Тогда что же произошло?

– Наверное, и правда скипидар оказался негодный, или даже не знаю, что и думать, – протянула Тэсси.

Она накинула кимоно и подошла к окну. Я скреб и тер холст, пока не выбился из сил, а потом схватил свои кисти и со зла шваркнул ими по картине, грубо выругавшись. Тэсси услышала и тут же возмутилась.

– Что же вы такое творите! – запричитала она. – Три недели работали, а теперь и кисти портите, и холст готовы порвать. А что толку? Какие же вы, художники, глупые!

Я устыдился своей вспышки и поставил испорченный холст лицом к стене. Тэсси помогла мне отмыть кисти, а потом пошла своей танцующей походной за ширму одеваться. Из-за ширмы она засыпала меня наставлениями касательно опасности полной или частичной потери самообладания, а затем, решив, что я уже достаточно наслушался, вышла, чтобы попросить меня застегнуть пуговичку на спине, до которой никак не могла дотянуться.

– Все пошло наперекосяк после того, как вы отвернулись от окна и рассказали об ужасном человеке, которого видели на церковном дворе, – уверенно заявила моя натурщица.

– Ну да, а он, должно быть, навел порчу на картину, – позевывая, ответил я, глядя на часы.

– Знаю, знаю, уже шесть вечера, – заметила Тэсси, поправляя шляпу перед зеркалом.

– Да, – ответил я, – не хочу тебя задерживать.

Я выглянул из окна и тут же с отвращением отпрянул: внизу, на церковном дворе, стоял тот самый парень с бледным одутловатым лицом.

– Там человек, который вам не нравится? – опасливо прошептала Тэсси.

Я кивнул.

– Я не вижу его лица, но как по мне, так он кажется толстым и рыхлым увальнем. И знаете что, – продолжала она, повернувшись, чтобы посмотреть на меня, – я вспомнила сон, ужасный сон, который однажды видела. А может, то был вовсе не сон…

Тэсси замолчала, опустила глаза и принялась внимательно разглядывать свои изящные туфли.

– Откуда мне знать, сон это был или не сон? – усмехнулся я.

Тэсси улыбнулась в ответ.

– Вы в том сне присутствовали, – проговорила она, – так что можете просветить меня на этот счет.

– Ах, Тэсси! – запротестовал я. – Не смей мне грубо льстить и утверждать, что я тебе снюсь!

– Но это так, – вполне серьезным тоном настаивала она, – можно мне пересказать вам свой сон?

– Что ж, давай, – проговорил я, прикуривая сигарету.

Тэсси села на подоконник лицом ко мне и торжественно начала:

– Однажды вечером прошлой зимой я лежала в постели и мыслями витала где-то далеко-далеко. Я позировала для вас и очень устала, но заснуть почему-то не получалось. Колокола городских церквей прозвонили в десять, одиннадцать и в полночь, а сон так и не шел. Потом я, наверное, все-таки забылась, потому что после никакого звона не слышала. Мне показалось, что я едва успела закрыть глаза, и тут какая-то неведомая сила заставила меня подойти к окну. Я так и сделала, подняла створку и выглянула на улицу. Двадцать пятая авеню, на которой стоит мой дом, была пустынна. Я почувствовала себя очень неуютно, потому что снаружи все казалось таким черным и страшным. А потом до меня издалека донесся приглушенный стук и скрип колес, и мне показалось, что именно этого я и ждала. Звук нарастал, и наконец я смогла различить экипаж, медленно движущийся по улице. Он приближался, а когда проехал под моим окном, я поняла, что это катафалк. Я страшно испугалась, и в этот момент возница повернулся на козлах и посмотрел прямо на меня. Когда я проснулась, оказалось, что я стою у открытого окна, дрожа от холода, а катафалк, влекомый лошадьми с черными плюмажами, и его возница исчезли. Этот сон повторился в марте прошлого года, и я снова проснулась у открытого окна. А прошлой ночью я увидела ту же похоронную процессию снова. Помните, вчера шел дождь, поэтому, когда я проснулась, стоя у открытого окна, моя ночная рубашка была насквозь мокрой.

– А я какую роль играю в твоем сне? – спросил я.

– Вы… вы лежали в гробу, но вы не умерли.

– В гробу?

– Да.

– А как ты узнала об этом? Ты видела меня в гробу?

– Нет, но я твердо знала, что вы там.

– Сдается мне, что накануне ты переела гренок по-валлийски или салата с омарами, – усмехнувшись, проговорил я, но девушка прервала меня испуганным возгласом.

– Эй, что случилось? – воскликнул я, увидев, что Тэсси вжалась в стену у окна.

– Тот… тот человек на церковном дворе… в моем сне он правил катафалком.

– Быть не может! – рассмеялся я, но Тэсси смотрела на меня расширившимися от ужаса глазами. Я подошел к окну и выглянул наружу. Того мужчины во дворе уже не было.

– Ну же, Тэсси, – попытался успокоить ее я, – не будь такой глупышкой. – Ты слишком долго позировала мне и сейчас разволновалась. Вот тебе и привиделась всякая ерунда.

– Неужели вы думаете, что я смогу забыть это лицо? – хрипло прошептала девушка. – Трижды я видела, как катафалк проезжал под моим окном, и каждый раз кучер поворачивался и смотрел на меня. И его лицо было белым и каким-то рыхлым, что ли. Как будто он уже умер, причем очень давно.

Я уговорил Тэсси сесть и выпить бокал марсалы. Затем сел рядом с ней и попробовал ее немного урезонить.

– Послушай, Тэсси, – проговорил я, – вот мой тебе совет! Поезжай в деревню на недельку-другую, и катафалки тебе сниться перестанут. Посуди сама: весь день ты позируешь, и к вечеру нервы у тебя ни к черту. Так больше нельзя. Вместо того, чтобы лечь спать, ты отправляешься развлекаться в парк Зульцера[28], или в «Эльдорадо»[29], или на Кони-Айленд[30], а когда приходишь сюда на следующее утро, ты уже без сил. Никакого катафалка не было. Был глупый сон, вызванный переутомлением.

Она слабо улыбнулась:

– Откуда же тогда я знаю парня на церковном дворе?

– Он всего лишь обычный человек, хотя, может, и болен чем-то, оттого и так бледен.

– Клянусь вам, мистер Скотт, именно он в моем сне правил катафалком, и это верно так, как и то, что меня зовут Тэсси Риордан!

– И что из того? Работать кучером на похоронах не зазорно.

– Значит, вы думаете, что я видела похоронную процессию наяву?

– Если ты и вправду видела что-то подобное, – осторожно начал я, – то не исключено, что на козлах сидел тот самый человек, кто минуту назад находился внизу в церковном дворе. И в этом нет ничего страшного.

Тэсси поднялась, развернула свой надушенный платочек, достала оттуда кусочек ароматной жевательной резинки, отправила его себе в рот и принялась натягивать перчатки.

– Спокойной вам ночи, мистер Скотт, – вежливо, но как-то отстраненно попрощалась она и вышла из мастерской.