Кітаптан алынған дәйексөздер Собрание произведений В 2 томах. Том 1автор Леонид Аронзон
Всё ломать о слова заострённые манией копья,
в каждой зависти чёрной есть нетленная жажда подобья,
в каждой вещи и сне есть разврат, не сравнимый ни с чем.
Вот на листьях ручей. Так давай говорить о ручье.
Вот на листьях ручей. Это ранняя влага и свет.
Я смотрю на тебя, отражённого в дикой траве.
Просыпаться. Зачем? Ты во сне наклонишься к ручью,
я тебя ничему так до смерти и не научу,
о забейся, как лист, и, схватившись за ветвь, наклонись,
всё скользи по траве и цепляясь, и падая вниз.
О язык отраженья, о вырванный с мясом язык,
повторяешь с трудом зазубрённые кем-то азы.
Вот на листьях ручей. Ты к нему наклонись, не дыша.
Безглагольный зародыш под сердцем, всё та же душа.
Вот на листьях ручей. А над ним облака, облака.
Это снова скользит по траве, обессилев, рука.
Будут кони бродить и, к ручью наклоняясь, смотреть,
так заройся в ладони и вслушайся: вот твоя смерть.
Баюкайте под сердцем вашу дочь,
придумывайте царственное имя,
пока во мне, как очередью, ночь
всё тянется каналами глухими.
Мне вас любить, искать вас наугад
и новую приветствовать утрату,
на каждый след ваш листья прилетят
и припадут к пустому отпечатку.
И будет ночь — бряцание садов;
душа, устав от шёпота и версий,
легко уснёт, ворочаясь под сердцем,
и буду я к предутрию готов
опять любить, искать вас наугад,
ложась, как ветвь на острие оград.
〈1962〉
Где улицей прохожего — весна,
твоё лицо: вдруг за домами — поле,
а даль уже в туман оттеснена,
когда в снегу купает зверя полдень,
когда, глотая яблоки колен,
как мускулистым голодом питона,
стерильного покоя гладкий лен
следит по насту вплоть до горизонта.
Как надышаться воздухом таким,
о, как угнаться именем по насту,
безлюдием, бездомностью гоним
окраиной ли, площадью Сенатской?
И в коридоре запертом дуэли,
на очной ставке ночью: вы и я –
вдруг опознать, что где-то вас встречал.
Какая мука умирать отдельно!
Когда поднимут веки: так ли всё?
пустые пальцы нищего участья,
открытым полем (кверху дном) — сетчатка,
и рваный куст в углу её расцвёл.
Возвращается осень в апреле на те же мосты,
дымный воздух звенит над мостами тугой тетивой,
гонит ветер меня вдоль каналов и улиц пустых,
гонит утренний пар освещённую рябь мостовой.
Я один на один, никого в полутёмной игре,
никого на мосту, никого за щитами реклам,
запах первых цветов мне приносит балтийский борей,
ускользая, шумит вдоль газонов слепая река.
Вьётся праздничный сор, всюду след голубых кораблей,
я вернулся сюда, я вернулся — вот родина вся:
угасающий город и медленный свет фонарей,
вдоль туманных газонов я к вам возвращаюсь, друзья!
Я вернулся сюда, в тридевятую даль от себя,
я вернулся, как листья навеки прошедших дождей,
я вернулся один, от последнего дня отступя
на десятки мостов, переездов, реклам, площадей.
Исчезающих жизней ловлю молодые следы.
Вот уж скоро дома́, я сложу их в сыром тупике,
мной утраченный день ускользает за рябью воды,
словно нищий кораблик по пасмурно-сонной реке.
Ближе стены домов, ближе дымная горечь утрат,
оголяет весна прошлогодней травы перегной,
тянут ветви сады за железные пики оград,
город тихо стоит, как открытое настежь окно.
Кто-то гасит огни, вслед за ранним трамваем — покой,
между стен — пустота, как безудержный птицы полёт,
между впадин дворов, за карниз зацепившись рукой,
повисает тоска, как вернувшейся осени плод.
Я вернулся, друзья, по невсплывшему городу к вам,
вслед за ранним трамваем, стекавшим, как капля с окна,
так прислушайтесь все к перерезанным страхом звонкам,
так прислушайтесь все к колокольному звону звонка!
〈1962?〉
Зов быка, трубный голод гона,
по дорогам всплывают деревья, как мёртвые птицы,
снова грязь и тоска, и апрельская прель по газонам,
снова запах травы и сверкание серой столицы.
Каждый хочет дожить до весны, до любви, до рассвета,
каждый хочет дожить до раскрывшихся почек и веток.
Вот приходит весна, одиноко стуча каблуками,
и плывут по реке в облаках прошлогодние листья,
полстолицы в тени, полстолицы холодного камня,
и висит, как в петле, тишина полутёмной больницы.
Вот плывут по реке,
вот текут по реке, исчезая,
мимо длинных дворцов, под мосты, никуда, ниоткуда,
так зачем я смотрю и теряю, и вновь провожаю,
словно что-то найду и уже никогда не забуду.
Возвратись, моя осень, моя золотая корона,
мой пустынный полёт и надорванный край небосклона.
Вот приходит весна, и качается сумрачный воздух,
я сейчас провожаю уже умиравшие листья,
а осенняя прель окунается в новую воду,
и глядят на меня из воды отражённые лица.
Россия, родина, язык,
природы сумрак отдалённый,
земля открытая, вагоны,
я эту родину постиг,
где по привычке до любви
мне близки травы и деревья,
Россия, в крепости твои –
одноэтажные деревни –
бежал стремглав от городов
в сезон разведок и путины
и спал, свалившись у дорог,
как лист на сетке паутинной.
И был союз души с землёй,
лишь эта связь, как ливни, ливни,
и не колебля сумрак дивный
взлетали птицы надо мной.
Была душа, как проводник
над этим сумраком и миром.
О жёлтый свет, как ты проник
в плафоны улиц и квартиры.
О свет отчаянья, опять
над веком страх перед утратой,
и век приходит набирать
своих ровесников в солдаты.
И бьётся слабый человек,
роняя маленькие перья,
двадцатый век, последний век,
венок безумного творенья.
〈1961?〉
На листьях свет, как плёнка, и зелёный,
и облетают листья, и вослед,
как с головами падают короны,
с паденьем листьев исчезает свет.
Меня росой обрызгали растенья,
я их срывал, я рассыпал росу
и по корням всходил, как по ступеням,
на вскрытую паденьем высоту.
Жила волна кочующая в камне,
цвёл жёлтый мох, и, венчики склонив,
цветы роняли собранные капли,
и длинный лес изламывался в них.
〈1961?〉
По взморью Рижскому, по отмелям
ступал по топкому песку,
у берегов качался с лодками,
пустыми лодками искусств.
А после шёл, сандали прыгали,
на пояс вдетые цепочкой,
когда мы встретились под Ригою,
как будто бы на ставке очной,
без объяснения любовников,
оцепенения при встрече.
Сарая ветошная кровля
дождём играла: чёт и нечет.
И мы слонялись по сараю,
гадая: знаешь или нет,
и наша жизнь уже вторая
казалась лишнею вдвойне.
А море волны не докатывало,
и был фонарь похож на куст,
и наша жизнь была лишь платою
за эту комнату искусств.
Когда безденежный и пеший
бегу по улицам один,
осенней площадью помешан,
осенним холодом гоним,
и всадник мечется по следу
на чудно вылитом коне,
стихи случайные, как беды,
они всего верней во мне.
Но так недолог я над миром,
когда с утра скользит река,
когда последнее мерило —
к лицу прижатая рука,
когда стою, и мир развёрнут,
скользит река, и под мостом
плыву, раскачиваясь, мёртвый,
на воду сорванным листом,
но счастье всё-таки страшнее
среди друзей, в тени жены.
Беги тех радостей, Евгений,
мы перебьёмся до весны!