Если хочешь увидеть сибиряка примерно таким, каким он был лет двести-триста назад, надо ехать по далеким деревням или хотя бы в Енисейск, и найдешь этот типаж — невысокий, коренастый, большерукий, степенный до медлительности, приветливый, но лучше с ним не ссориться
3 Ұнайды
Есть два замечательных свойства юности — забываешь, не мучаясь, и с похмелья не болеешь. Других замечательных свойств юности я не знаю.
Империи, как люди, начинают умирать с момента рождения.
Народу от писателя остаются книги — и больше ничего.
Жизнь — как биологическое существование — важнее ее смысла уже потому, что первичнее. И отнимать жизнь под каким бы то ни было высоким предлогом — преступление. Человек, знавший в лицо и по имени неимоверное число живых существ — трав, насекомых, рыб, птиц, людей, — чьи книги тропически насыщены жизнью, любовью к ней, — закономерно пришел к такому аполитичному, антигражданскому, антиисторическому итогу.
Теперь те коренные, чьи родовые угодья ушли на дно рукотворных «морей», спасают остатки своей Атлантиды — песни, вещи, ремесла, кухню, какой не встретишь даже в мегаполисе, напичканном рестораторами, тоскующими от невозможности удивить клиента…
Если хочешь увидеть сибиряка примерно таким, каким он был лет двести-триста назад, надо ехать по далеким деревням или хотя бы в Енисейск, и найдешь этот типаж — невысокий, коренастый, большерукий, степенный до медлительности, приветливый, но лучше с ним не ссориться, сам знаю…
Более дальнее путешествие во времени можно было совершить в старинных селах на Ангаре. Там, исторически совсем недавно, все было другое, далекое от нас — еда, одежда, речь. Видный красноярский ученый рассказывал, как, будучи еще студентом, на раскопках квартировал у кержака. Однажды хозяин крикнул в окно: «Слышь, паря, подь в зимовьё выть», что в переводе на интеллигентский означало: «Молодой человек, ступайте в летнюю кухню обедать», — только студент этого не понимал
Повесть-притча Александра Григоренко «Потерял слепой дуду» — история глухонемого парня Шурика Шпигулина, от детства и до самой смерти, незаслуженно ранней, нелепой. Основная тональность истории задается с первых строк, когда читатель встречается со змеем февральского ветра, наблюдающим ограбление человека в заводской промзоне — такое, после которого остается этот человек с пробитой головой лежать в снежном кювете.
Потом — монтажная склейка, и из этой точки неопределенности мы попадаем на много лет назад, чтобы узнать историю этого человека с самого его рождения. Шурик появляется на свет в большой деревенской семье, мать вскоре после известия о его недуге оставляет мальчика, а отец после ее ухода больше внимания уделяет выпивке и другим женщинам, нежели сыну. Но все это ничего, ведь у мальчика есть любящая бабушка, и не одна, а еще деды, дядья, соседи — кажется, вся деревня за него. Так растет он, в каком-то смысле отделенный этой стеной любви от реального мира. Но только выдержит ли он столкновение с ним после падения этой стены? Александр Григоренко считает, что нет. С замиранием сердца наблюдает читатель за валящимися на героя одна за одной невзгодами, со слезами на глазах переживает выпавшие на его долю несправедливости и каждый раз надеется на их счастливое разрешение, веря, что возвращение в рай возможно.
Жизнь Шурика рушится постепенно, как будто в ногу идет с разрушением привычного мира, происходившим в девяностые. Перестает существовать колхоз, люди все чаще умирают молодыми, редеют некогда большие семьи, прерывается род Шпигулиных. Это не основная тема повести, данная скорее пунктиром, но каждая ее черточка как бы намекает, что остается в жизни все меньше доброты, любви и света, а значит — все меньше шансов на жизнь для таких, как Шурик. Этому сюжетному развитию вторит и само повествование, где от доминирующей точки зрения самого героя автор постепенно приходит ко все меньшему его присутствию в сюжете, и даже смерть его уже происходит за границами произведения, остается лишь известие о ней. Как близкие люди забыли о Шурике, так будто бы забывает о нем и сам текст.
Образ главного героя явно восходит к образам юродивых в русской литературе — с их неотмирностью, как ключевой характеристикой, которые, в свою очередь, восходят к образу Христа. И с этой точки зрения так же закономерны и несправедливые прижизненные страдания Шурика, и его преждевременная смерть — чем не житие святого?