Вступление. Библиотека: слова и вещи

История текстов неотделима от истории книг, в которых они передаются, а история книг, в свою очередь, проистекает из истории собраний книг. Через историю таких собраний вырисовывается важный аспект культурной жизни: книги сделаны людьми для людей, и собрания книг показывают, что беспокоило общество, которое их создало <…> или растеряло.

Луи Хольц  [1]

Зачем нужна история библиотек?

Актуальность и неактуальность

Может показаться, что история библиотек, которой посвящено множество научных работ, сегодня становится неактуальной: что у нас, в эпоху Интернета и новых медиа, общего с этими пыльными и уединенными учреждениями? Этот феномен подчеркивается дематериализацией, которая образует «третью информационную революцию»  [2] и позволяет размещать в сети массивы нового контента: каталоги библиотек (OPAC) и серии метаданных, а также сами библиотеки в форме цифровых текстов. Экономика медиа претерпевает глубокие изменения, и для получения доступа к информации больше не нужно, как раньше, куда-то идти или ехать. Между тем библиотека в первую очередь — это общедоступное хранилище текстов, не так ли?

Однако сегодня библиотеки, возможно, могут рассказать нам еще больше, чем вчера, и вопрос библиотек, безусловно, остается актуальным: достаточно рассмотреть движение по созданию «медиабиблиотек», или внимание, уделяемое функциям национальных библиотек, в особенности в отношении вопроса идентичности. Разнообразие библиотечных структур (публичные, университетские, специализированные, национальные и т. д.) позволяет предположить, что говорить об их неактуальности было бы заблуждением, но функции библиотек меняются: библиотеки удовлетворяют одну или несколько «ежедневных» потребностей, будь то потребность в информации (не все можно найти в Интернете) или развлечениях (никогда не публиковалось так много книг, как сейчас), а также обеспечивают равенство (предоставляют доступ к информации и обучению тем, у кого не всегда есть на это средства), следовательно, демократию, или, как еще можно сказать, коллективную идентичность.

Взгляд в прошлое позволит нам пролить свет на современную проблематику.

Традиционная история

Несмотря на вполне реальный прогресс, в изучении истории библиотек мы находимся примерно на той же стадии, на которой находилась история книги, когда Люсьен Февр жаловался во вступлении к первой статье, опубликованной Анри-Жаном Мартеном в «Анналах» в 1950-е годы:

История книги — это terra incognita. Не то чтобы научных работ не хватало <…>. Но <…> история книгопечатания лишь в редчайших случаях рассматривается как часть общей истории. Литературоведы до сих пор могут целыми днями рассуждать об авторах, не ставя перед собой тысячу вопросов о печати, публикации книг, вознаграждении, тиражах, подпольном существовании книг и т. д., которые бы заставили их посмотреть правде в глаза. Исследователи экономической истории все еще могут себе позволить обращать самое рассеянное внимание на отрасль <…> во многих аспектах сугубо капиталистическую <…>. То же самое относится и к историкам религии, морали или политики. Всем им нет оправданий <…>. Научная работа продолжается — но историческая работа должна на ней основываться и вытекать из нее, а этого не происходит. И очень жаль.

Дело в том, что история библиотек в течение долгого времени рассматривалась в самой классической манере, в форме монографий (типа «История библиотеки…») или же сводной информации по отдельной стране  [3]. При этом мир библиотек остается в профессиональном плане на периферии науки.

Библиотеки — это не университеты в институциональном смысле этого слова, и эта ситуация приводит к тому, что, по крайней мере, с точки зрения истории мы остаемся несведущими в этой очень богатой сфере. «[Во Франции] библиотеки и их история остаются для многих [историков] малозначимой темой, о чем свидетельствует почти полное отсутствие упоминаний библиотек в многочисленных работах по истории культуры или истории образования» (Доминик Вари на 160-м конгрессе библиотекарей Франции).

Хотя первые шаги в области истории библиотек, логики их организации или даже практики чтения и использования книг сделаны, история библиотек сегодня должна стать не просто научной историей: было бы уместно обобщить вопросы, которые волнуют нас тем более, что мы переживаем период более существенных изменений и должны попытаться их оценить.

Материальная история мысли

Идеализация объектов исследования, когда речь идет об истории абстрактных объектов и творчества (истории идей, истории искусства и т. д.), часто заставляет думать, что материальные соображения определенным образом испортят мир идей. Известно, что начиная с XVIII века велись ожесточенные дискуссии по вопросу выплаты авторского вознаграждения, ведь в результате продукт творчества становится своего рода товаром  [4]. Вкратце, если воспользоваться формулировкой, предложенной Жаном Ивом Молье: совместимы ли «деньги» со «словесностью»?  [5]

Однако текст нельзя воспринимать как абстрактную сущность, поскольку его можно увидеть и прочитать только благодаря определенному носителю (интерфейсу), и материальные условия его функционирования (в том числе на финансово-экономическом уровне) оказывают глубокое влияние даже на его содержание и определяют его потенциальное восприятие. В этом вся суть поставленных вопросов «книжного» и «текстового» форматов, что заставляет пересмотреть самые общие категории, такие как «автор» (кто отвечает за текст, предложенный читателю?), «текст» (принимающий множество форм) и вообще «литература». Как отмечает ряд исследователей, от Жоржа Дюби до Луи Хольца и Алена Либера, мысль разворачивается только в исторической среде с некоторым количеством ограничений и опирается на ряд материальных инструментов, институтов и практик, которые обеспечивают то, что мы называем логистикой. В конечном счете существует же инструментальная история мысли, история чтения, письма, книг или дискуссий, что неизбежно усложняет историю концепций и историю институтов  [6].

Свою роль непременно играют не только материальные условия работы и интеллектуальной деятельности, влияние мира библиотек на мир идей также ощущается через специализированные методы, постепенно разрабатываемые для обращения с книгами, например, посредством стандартизации библиографических описаний или разработки систем классификации. В то время как вопросы о происходящих изменениях становятся все более насущными, именно эта инструментальная история лежит в основе проекта историков книги и историков библиотеки и поддерживает актуальность их работы.

Сегодня мы лучше осознаем тот факт, что экономика средств медиа, или «социальных средств коммуникации» (Анри-Жан Мартен) включает определенное количество категорий, которые мы склонны считать заданными априори: такие категории, как текст, автор, издание, права на литературное произведение, даже литература и т. д., следует рассматривать как исторические явления. Если ограничиться только примером текста, то история книги и чтения показывает, что существует не один текст, а тексты, меняющиеся от одного издания к другому, даже от одного экземпляра к другому; что эти тексты можно читать только в определенном «книжном формате», который включает их возможное присвоение, но меняется в зависимости от материальной формы носителя; и, наконец, что за текст, предлагаемый читателю, отвечает не только автор — в классической схеме необходимо привлечь издателя (в коммерческом смысле), типографию, возможно, иллюстратора, переводчика, не забывая и о самом читателе, который в конечном счете и конструирует текст как текст, присваивая его. Библиотеке не избежать установок инструментальной истории, эта зависимость еще сильнее, чем в других областях, связанных с книгами и писательством  [7].

Лексика

Но что же такое библиотека? Парадоксальным образом, банальность определенных терминов делает их более прозрачными: если каждый думает, что знает, что же такое книга или библиотека, то это потому, что само слово, употребляемое ежедневно и «бездумно», больше не кажется загадкой. На самом деле это только иллюзия, и, как показали немецкие исследователи, история лексики также представляет собой очень важный путь понимания истории дискурса, мысли и идей  [8].

Библиотека (Bibliothèque)

Слово «библиотека» происходит от греческого βιβλιοθήκη, что означает «книжный шкаф». Под библиотекой подразумевался сначала предмет мебели, определяемый своим содержимым, свитками (volumina), затем книгами в виде скрепленных вместе листов (кодексами); в более широком смысле термин стал обозначать помещение (помещения) с такой мебелью. Греческий термин попал в латинский язык (biblioteca) и использовался, например, для обозначения новых учреждений, основанных императорами и доступных для публики (римские библиотеки). На протяжении значительного отрезка средневековой эпохи он оставался редким и практически забытым: в этот период предпочитали использовать латинское слово «armarium», означающее «шкаф с книгами» (нем. Bücherschrank). Производное «армариус» обозначает человека, отвечающего за книги, другими словами, библиотекаря или библиотекаря-архивариуса, чаще всего в монастыре.

Посредством метонимии термин «библиотека» также переносится на содержание одной или несколько книг. Ветхий Завет считается «библиотекой», как и поэмы Гомера, поскольку они представляют собой тексты, включающие весь человеческий опыт. Сочинения Отцов Церкви составляют сборник Bibliotheca Patrum, а в конце XVI века Круа дю Мэн и дю Вердье опубликовали два библиографических справочника французской литературы, назвав их «библиотеками»  [9]. Постепенно это слово начинает употребляться скорее в значении редакционного сборника («Зеленая библиотека» издательства Hachette). Следуя той же логике, слово «библиотека» сегодня применяется к набору дематериализованных текстов, предоставляемых читателю через Интернет: это «цифровые библиотеки», или «виртуальные библиотеки» типа Google Books, или Gallica, электронная библиотека Национальной библиотеки Франции.

Такая полисемия значима: слово «библиотека» отсылает как к физической сфере (определенное пространство, предметы и т. д.), так и к абстрактному содержанию (тексты, составляющие некий комплекс).

Librairie

Librairie — cлово, наиболее часто используемое в Cредние века для обозначения библиотеки в ее пространственном выражении. Оно происходит от латинского прилагательного librarius, означающего «книжный» (от liber, книга). Это слово, используемое как субстантивированное прилагательное, обозначает функцию: книготорговца, то есть библиотекаря (в монастыре) и переписчика или (с XIII века) руководителя мастерской, где переписывали и продавали рукописные книги (фр. librère, книготорговец). То же существительное, но в среднем роде (librarium) означает книжный шкаф, а в женском роде (libraria) — собрание книг, библиотеку. По мнению Вальтера фон Вартбурга  [10], это последнее слово соответствовало не женскому, а среднему роду множественного числа слова librarium со значением «несколько книжных шкафов». До XVI века, а иногда и позже, Королевскую библиотеку обозначают не словом bibliothèque, а именно librairie, вверяя ее «мэтру» и «хранителям». Нам известно, что тем же словом, librairie, называл свою библиотеку Монтень, и столетие спустя Лафонтен все еще использует этот термин в значении «библиотека» в своей балладе об Эскобаре и янсенистах (1664):

Слово bibliothèque используется во французском языке в значении «место для книг», с конца XV — начала XVI века (Исторический словарь французского языка «Robert»  [12] дает дату 1493 год). Это употребление утвердилось в XVIII веке, о чем свидетельствует Энциклопедия (статья «Библиотека»  [13]), где подчеркивается пространственный характер определения и важность классификации и расстановки книг по порядку: «Библиотека в прямом смысле слова означает место, предназначенное для размещения книг. Библиотека — это более или менее обширное пространство, с полками или шкафами, где книги расставлены по разным классам: об этом порядке мы поговорим в статье “каталог”».

Таким образом, от предмета мебели значение слова постепенно расширилось на помещение, где расположена мебель (комнату), а затем на здание (здание библиотеки). Конечно, слово «библиотека», в зависимости от ситуации, также обозначает публичное или окологосударственное учреждение (Королевская библиотека, позже Национальная библиотека и т. д.).

Социология лексики

Вальтер фон Вартбург выдвигает гипотезу, согласно которой замена слова librairie на bibliothèque с конца XV века произошла из-за повышения значимости печатных книг по сравнению с рукописными. Слово librairie обозначало более ограниченное собрание книг, чем bibliothèque. Не будем углубляться в эту теорию, но констатируем, что аналогичная замена произошла в немецком языке: вместо Liberey стали использовать Bibliothek. Так и Лютер в своих «Застольных беседах» говорит, что не стоит публиковать текст в форме толстого тома, если желаешь, чтобы его прочитала широкая публика, потому что толстые тома создаются «для библиотек (bibliothecae), и никто их не покупает и не читает <…>. Кто сегодня покупает “Труды” Блаженного Августина или Эразма? Они спят в библиотеках. <…> Гораздо лучше напечатать [мой текст] отдельно, потому что так он останется у простого человека».

Латинский термин в этом тексте на разговорном немецком языке выбран, чтобы обозначить эти закрытые учреждения, предназначенные только для владеющих латынью священнослужителей, где книги спят, всеми забытые и ненужные. Эжен Морель подхватил эту идею, поместив в начало своей книги «Общественная библиотека» несколько провокационную — а сегодня просто необычную — формулу: «Какой педант изобрел слово Bibliothèque, оставив французское слово Librairie англичанам? <…> Слово [bibliothèque] новое, варварское, но после нескольких веков попыток оно акклиматизировалось во Франции. Им обозначают книги, которые хранят, а не дают читать»  [14].

Никто не усомнится в том, что использование определенного слова относится к социологии употребления, даже если обсуждение обычных терминов кажется тщетным. Морель допускает это со стратегической целью (для него речь идет о внедрении англосаксонской модели бесплатной библиотеки во Франции): «Какая разница, что за слово используется? Почти никакой, если само явление существует <…>. Но то, что почти ничего не значит, когда явление уже существует, играет огромную роль, когда оно только создается. Нужно понять новое явление, а чтобы его понять, нужно использовать слова. Так что слово имеет значение».

Явления: библиотеки и культурный трансфер

Итак, библиотека означает корпус текстов (собрание текстов), размещенных в определенном пространстве (пространстве библиотеки). При этом главенствующая характеристика этой пары «содержание/помещение» заключается в ее глубокой включенности в логику культурного трансфера, причем на разных уровнях  [15].

Библиотека как институт культурного трансфера

Поскольку речь идет о письменной культуре, библиотека сама по себе является институтом трансфера, в той мере, в которой она предлагает пользователю более или менее существенную часть информации, доступной в письменном виде в определенный момент времени. Если в современной частной библиотеке эта часть ничтожно мала, то она куда более значительна даже с точки зрения здравого смысла в национальной библиотеке энциклопедической направленности:

— Нельзя найти? В книжном магазине — может быть! Но мы точно это найдем в библиотеке Британского музея, вот увидите!— Как-то я об этом не подумал!  [16].

Роль библиотек в процессах трансфера тем более велика, что до XIX века мы находились в ситуации, когда основным средством культуры на Западе была книга — термин, который мы понимаем здесь в самом широком смысле — рукопись или печатная книга, а также документы, периодические издания и т. д.). При этом долгое время книга продолжала оставаться относительной редкостью. Таким образом, функция библиотеки, места, где доступны книги, является стратегической с точки зрения трансфера и присвоения культуры. Так, перенос классической греческой культуры в доимперский и имперский Рим состоялся благодаря импорту книг и созданию «открытых» библиотек, причем первые из них были трофеями, захваченными на Востоке. В начале V века н. э. Блаженный Августин, который не очень хорошо знал греческий, прибег к переводам на латынь, имеющимся, в частности, в библиотеках крупных политических центров, таких как Рим и Милан, но также и Трир и т. д.: «Ты, Господи <…> доставил мне через одного человека, надутого чудовищной гордостью, некоторые книги платоников, переведенные с греческого на латинский» (Исповедь, VII, IX)  [17].

Еще позже, в эпоху Великой французской революции, в связи с появлением новых «национальных библиотек» после конфискации имущества аристократов, роль библиотеки в трансфере культуры теоретически осмысляется как с точки зрения гуманистической, так и с политической.

Модальность трансфера: содержание

Трансфер культуры через книгу в рамках такого учреждения, как библиотека, происходит в трех основных модальностях:

♦ В первую очередь благодаря чтению доступного текстового содержания «в настоящем времени».
♦ Трансфер также может быть «и протяженным во времени», в той степени, в которой библиотека является местом хранения текстового наследия, к которому можно обратиться. В таком случае трансфер осуществляется на двух уровнях, в зависимости от того, уделяется ли внимание прежде всего самому тексту (например, если речь идет о недавнем издании более или менее старого текста, как «Гаргантюа» Рабле), или же старинному носителю текста (редчайшее издание «Гаргантюа», напечатанное в Лионе в 1534 году). Вопрос цифровизации и виртуального существования библиотеки пока остается за рамками нашего исследования.
♦ Наконец, третья модальность показывает культурную географию, поскольку библиотека не обязательно предлагает читателю контент, относящийся к культурной среде читателя (в первую очередь лингвистической), но обеспечивает более широкий выбор. Таким образом, она представляет собой зеркало самого медиа, в данном случае — книги, в качестве носителя, обеспечивающего трансфер. Импорт «иностранного» может осуществляться прямо (как иностранный контент или, в частности, контент на иностранных языках) или косвенно (этот контент становится объектом трансфера при помощи перевода, как показывает пример Блаженного Августина). Определенным образом библиотека как область деятельности, связанная с книгами, через письменные источники обеспечивает контакт между лингвистическим и политико-культурным пространствами, которые, впрочем, становятся во многом автономными.

Модальность трансфера: практика

Однако теория культурного трансфера показала, что он не функционирует однозначно, а развивается в разных планах и следует разной логике. Библиотека в роли института трансфера выступает подтверждением данного факта. Фактически она формирует конкретное пространство, гарантируя определение и организацию некоего корпуса текстов: здесь находится комплекс дискурсов, обусловленный этим объединением. Функция обеспечения доступности данного контента может осуществляться путем простого хранения и упорядочивания, но также может включать в себя и более сложные подходы, например подход классификации. Ниже мы вернемся к этому аспекту, а здесь просто подчеркнем, что библиотека как репрезентативный институт сама по себе является объектом культурного трансфера. Проиллюстрируем этот факт тремя пунктами:

♦ Как показывает современное библиотечное дело, практику которого кардиналы-министры перенесли из Италии во Францию в первые десятилетия XVII века, концепция библиотеки и принятые в ней техники организации и управления составляют комплексы знаний, передающиеся из одного пространства в другое.
♦ Репрезентация библиотеки более или менее соответствует присвоению идеальной модели, что также включает процесс трансфера и присвоения. Создание библиотеки определенным образом легитимизирует власть правителя, на которого падает свет универсального знания. Образцом библиотеки на Западе остается Александрийский Мусейон, причем его модель пытались воспроизвести уже Атталиды в Пергаме: на протяжении истории Александрийскую библиотеку постоянно будут пытаться оживить, основывая все новые и новые, так сказать, «репрезентативные» библиотеки вплоть до Новой Александрийской библиотеки (2002).
♦ Наконец, эта репрезентативная функция отражается в материальном устройстве. Например, библиотеки немецких князей и аристократов эпохи барокко представляют собой «кабинеты»: здесь есть не только книги, но это и настоящая мизансцена, поскольку аллюзии на Александрию и концепция зеркального отражения мира сохраняют свою значимость. Аналогичным образом, здание библиотеки, возведенное во второй половине XIX века, заявляет о своем идеальном проекте посредством декоративного словаря — от имен авторов и ученых, украшающих фасад новой библиотеки Святой Женевьевы в Париже, до головы Минервы, располагающейся над воротами в немецкую университетскую библиотеку в эпоху кайзера Вильгельма. Декоративные модели также циркулируют в соответствии с логикой трансфера, и библиотекам этого не избежать.

Мы встречаем примеры феномена, который появляется на протяжении всей истории библиотек и по сей день: культурный трансфер отсылает к метаморфозе и, поскольку речь идет о библиотеках, он, безусловно, затрагивает как текстовое содержание, так и сам по себе институт, его способы функционирования и репрезентации.

Что можно найти в этой книге: ключи к чтению

Это ремарка для читателя о том, что он найдет — и чего не найдет — в этой книге.

Институт и метаданные

Термин «институт» здесь уже неоднократно упоминался. Определение, предложенное Брониславом Малиновским, по нашему мнению, прекрасно подходит для проекта истории такого особого института, как библиотека: «Институт <…> предполагает взаимное согласие по комплексу ценностей. Кроме того, считается, что участники этого института связаны между собой и с окружающим их материальным пространством <…>. Связанные уставом своих проектов <…> они трудятся сообща»  [18].

Библиотека как институт определена выше как совокупность текстов, собранных и доступных в конкретном месте. Для уточнения данного определения необходимо учитывать принцип «сохранения доступности» и рассмотреть роль библиотеки в этом отношении — роль иногда парадоксальную, поскольку некоторые книги или тексты, где это уместно, будут определяться как непередаваемые. Проще говоря, библиотека предполагает более или менее обширную работу по организации текстов в корпус посредством их носителей — книг.

На элементарном уровне эта работа состоит в составлении корпуса текстов и его последующем размещении, например, на этажерках, в более или менее последовательном порядке. К этому образцу отсылает, например, картина Карпаччо начала XVI века, на которой изображен Блаженный Августин в своем рабочем кабинете (Венеция, Скуола ди Сан-Джорджо дельи Скьявони).

Но по мере того, как обрабатываемая масса становится слишком объемной (книг появляется все больше), а условия доступа меняются, возникает необходимость рационализировать работу с носителями (книгами) и их размещение, чтобы содержание книг можно было использовать, необходимо расставить их согласно определенной программе, подготовить каталоги и иметь в распоряжении инструменты взаимодействия. В Арсенальной библиотеке Парижа сам владелец, маркиз де Польми, определенным образом осуществлял такое взаимодействие и ориентировал пользователей в своей гигантской коллекции. Но чаще всего составляются описи и каталоги, ставится специальная мебель для представления серии метаданных — от «книжного колеса» герцога Вольфенбюттеля до установления картотечных шкафов или размещения контента в Интернете в наше время, что позволяет узнать о наличии книги онлайн. Таким образом, спецификой книги является двойная связь хранения медиаматериалов и их обработки.

Такая двойная связь появилась в Александрии в эпоху Птолемеев. Фактически роль Мусейона заключалась в сборе данных (свитков) и их хранении в наилучших условиях, а также в работе над содержанием и создании серии метаданных, которые обогатили бы эти носители информации и позволили их использовать. На первом месте среди этих метаданных фигурируют «этикетки» (имя автора, наименование и т. д.), которые описывают содержание и его носителя, а также серии этикеток, то есть каталоги доступных фондов. Таким образом, библиотека представляет собой механизм одновременно трансфера и посредничества, за счет вводимых процедур работы с книгами  [19]. Именно об этом говорит Шреттингер в 1834 году, когда дает следующее определение библиотеки: «Это значительное собрание книг, устройство которого облегчает их использование со всех точек зрения»  [20].

Собирая, классифицируя тексты и предоставляя к ним доступ, библиотека также выполняет функцию предписывающего органа, устанавливающего определенный порядок. Выбор приходится делать при организации собрания книг, а также по вопросу материального расположения книг и их доступности: вопрос о запрещенных книгах (или книгах, о которых нельзя сообщать) возникает во многих библиотеках до революции 1789 года и остается актуальным до сих пор. Библиотека аббатства или колледжа доступна не всем, а количество наименований, предоставляемых публике без помощи библиотекаря (книг, находящихся в свободном доступе), не так велико. Патрик Базен объясняет факт, касающийся современных публичных библиотек: «Библиотека <…> это организация знаний, которая функционирует как декантор, где публикации проходят через ряд фильтров <…> расположение залов, классификацию по полкам, каталожным ящикам, тезаурусам и т. д. На вершине айсберга — образцовые, синтетические, вечные произведения, в отношении которых достигнут общественный консенсус; в глубинах — самые необычные, самые неортодоксальные произведения, которые труднее всего найти; ближе к центру — ярусное распределение знаний, подкрепленное энциклопедической концепцией мира».

Библиотеки — это институты культурного трансфера, но этот трансфер осуществляется согласно определенным процедурам, которые сами способствуют передаче модели.

Что вы найдете в этой книге…

Следовательно, здесь мы предлагаем «историю библиотек», причем библиотеки определяются согласно функциям, которые мы только что представили: собирать тексты в определенном месте и предоставлять их в пользование в соответствии с определенными процедурами.

Понятно, что природа носителя текста не играет роли при определении библиотеки, равно как и число артефактов: библиотека из 2000 наименований в XV веке на Западе была большим богатством, в то время как сегодня она показалась бы незначительной. Синтагма библиотеки функционирует как парадигма, иначе говоря, она определяется в соответствии с хронологическим и пространственным контекстом: в каждую эпоху типология библиотек меняется (и в долгосрочной перспективе усложняется), потому что меняется порядок их функционирования. Мы не рассматриваем здесь исключительно «частные библиотеки» потому, что различий между «частной» и «публичной» библиотекой уже давно нет, это некая форма анахронизма. Доступность (сначала путем открытости для публики) и публичность (обнародование информации о составе собраний) — это фундаментальные характеристики, но, основываясь только на них, нельзя сделать вывод, что конкретное хранилище книг является библиотекой.

Учитывая, что цель этой книги — предложить краткую «историю библиотек на Западе», обозначим несколько важных моментов. Во-первых, обоснование выбора изложения в хронологическом порядке, хотя в каждом периоде одновременно существуют библиотеки, соответствующие разнородным моделям. Этот аргумент можно со всеми на то основаниями опровергнуть: теория одновременности неодновременного (Ungleichzeitigkeit), изложенная Эрнстом Блохом в 1930-е годы и подхваченная Рейнхардом Козеллеком, также частично объясняет динамику трансферов. Более того, история библиотек как учреждений, уделяя пристальное внимание их устройству и практикам, требует опоры на примеры, которые должны быть описаны достаточно точно, чтобы пролить свет на практику использования и типы репрезентации.

Во-вторых, в эпоху глобализации наш подход также предполагает транснациональную перспективу: история библиотек, понимаемая с точки зрения культурного трансфера, непременно выходит за рамки политико-культурной географии той или иной эпохи и не может рассматриваться как простая совокупность историй близлежащих регионов (становящихся со второй половины XVIII века национальными историями). Более того, библиотеки неизбежно функционируют в транснациональном пространстве начиная с Античности, а в западных средневековых библиотеках в основном хранились книги на латыни, следовательно, они были предназначены для читательской аудитории священнослужителей, для которых «национальная» принадлежность вторична (в качестве примера можно привести Николая Кузанского). Поэтому не следует искать в этом труде элементы «национальной» истории библиотек, даже если в силу обстоятельств наиболее подробно здесь будет освещена история французских библиотек... и чего здесь искать не стоит.

В обобщенном рассказе нет всей полноты информации, однако его цель — просветить и сориентировать. Мы уже выяснили, что история библиотеки как института только косвенно относится к истории институтов. Если для современных социологов ключевое значение имеет концепция института, то наш антропоцентричный подход сознательно абстрагируется от социологической проблематики. Вы найдете на страницах книги не статистику по содержанию текстов (количество книг по богословию, праву и т. д.), но скорее предложения по общим моделям и построению идеальных типов. Более того, мы знаем, что статистика по содержанию книг дает лишь самое косвенное представление о практике чтения и использовании книг  [21]. Конечно, в обобщенном рассказе не может быть всей информации, и некоторые вопросы останутся в стороне: чтение по жанрам и, в особенности, женский круг чтения практически не рассматриваются, даже если видится очень богатое поле для изучения. Хотя в Новое время появляются частные женские библиотеки, они остаются в меньшинстве, и до конца XIX века женщин практически не допускают в публичные библиотеки. Наконец, в более или менее новых работах по истории библиотек наибольшее внимание уделяется современному периоду: так, в одном из четырех томов «Истории французских библиотек», рассматриваются библиотеки XX века (до 1990 года)  [22]. Более того, дискуссии о роли библиотек в настоящее время занимают существенное место в специализированной медийной сфере. Наша цель здесь иная, поскольку мы хотим предложить общую историческую картину и тем самым частично избежать иллюзии, согласно которой более важно то, что современно.

Следовательно, предлагаем маршрут со следующими основными этапами:

♦ Первые ступени наименее дискуссионны, так как затрагивают лишь уровень сводного обобщения: после появления Александрийского книгохранилища библиотеки классической Античности служат образцом, который будут возвращать к жизни на протяжении веков, чтобы опереться на наследие античных правителей и единой империи. Средние века — противоречивый период. С одной стороны, происходит радикальная смена парадигмы античной библиотеки, с другой — утверждается новая система, в которой христианское измерение играет основополагающую роль. Наряду с этим, идет постепенное восстановление библиотек, которые, однако же, остаются на несравненно более низком уровне, чем великие библиотеки Александрии, Пергама и Рима.
♦ В сфере общей истории книги протосовременность обозначает период незадолго до изобретения Гутенберга (1452) и сразу после него. До изобретения книгопечатания уже растет спрос, появляется тяга к знаниям («гуманизм писцов») и намечаются прогрессивные изменения в экономике западной книги: появление бумаги, различные варианты использования ксилографии, наконец, попытки разработать новые методы воспроизведения текстов. Здесь мы сталкиваемся с совершенно другой проблематикой: целью Гутенберга было воссоздание того, что уже существовало, то есть рукописей, но в 1470–1480 годах люди осознали революционные возможности новых медиа. Возникла совершенно новая отрасль, экономика которой постепенно формировалась, и в конечном итоге закрепилась новая логика библиотек, особенно когда в первые десятилетия XVI века число печатных книг превысило число рукописей.
♦ С тех пор в свои права вступает современность, что подтверждается распространением «пристенных стеллажей» начиная с Испании и Италии. Такая ситуация продолжается до конца XVIII века, когда вопрос участия становится все более важным: библиотека, коллективное благо — собственность каждого, следовательно, она должна быть доступна для всех. XIX век — это время массового рынка и повсеместного школьного образованияx: расширяется спектр библиотек и принимается идея, согласно которой коллективное общество должно также разработать политику общедоступности средств информации, а значит, и то, что мы называем политикой общественного чтения.

Наконец, недавно мы вступили в эпоху постмодернизма с дематериализацией новых средств передачи информации и генерализацией доступа «в режиме реального времени». Добавим, что рассказ в хронологическом порядке не исключает скачков назад и вперед, и из-за того, что определенные явления рассматриваются в соответствующих главах, к ним придется возвращаться. А теперь остается только читать, перелистывать, делиться и… идти в библиотеку. Описывая себя среди фолиантов перигорской библиотеки, Монтень проводит мысль о том, как это молчаливое пространство книг и время, которое мы ему посвящаем, неотделимы от мысли и письма: «Я немного чаще обращаюсь к моей библиотеке <…>. Тут я листаю когда одну книгу, когда другую, без всякой последовательности и определенных намерений, вразброд, как придется…»

Насколько нам известно, Аристотель первым стал собирать книги и научил царей Египта составлять библиотеку.

Страбон, XIII, 1, 54

Книги играли важную роль в цивилизациях классической Античности, но античное книжное наследие практически уничтожено  [23]. Это объясняется не только разнообразными несчастными случаями (пожарами, войнами, вторжениями иноземных захватчиков, а также простой небрежностью), но и изменением материала, использовавшегося для создания книг. В IV веке н. э. произошел окончательный переход с папирусных свитков на пергамент, что создало большой объем работы по переписыванию старых источников на новый носитель информации. Однако, как правило, копировали только те тексты, которые считались необходимыми. Особенно много текстов отсеяли потому, что структура общества претерпевала кардинальные изменения. Фактически с христианизацией возник новый корпус, основанный на Священном Писании (Библии), сочинениях Отцов Церкви, а позднее и на сборниках по определенной теме (например, по каноническому праву). В этой ситуации, тем более что уровень грамотности и культуры в целом очень сильно упали, многие античные тексты казались неактуальными.

Парадокс продолжается и с физическим воплощением, поскольку разрушенные библиотеки, и прежде всего Александрийская библиотека, послужили образцом для подражания: центральной фигурой в сфере книг и библиотек остается Птолемей I Сотер (367–283 до н. э.), преемник Александра Македонского в Египте и создатель Александрийского Мусейона. До недавнего времени строители очень многих библиотек ориентировались на архитектуру Древней Греции.

Восточные библиотеки

Месопотамия, Египет

Библиотеки появляются и развиваются не просто в цивилизациях, знакомых с письменностью, но там, где письменность распространилась достаточно широко, хотя бы в рамках группы, образующей меньшинство в общем составе населения. Между V и III тысячелетиями до н. э. в четырех географических регионах мира развилась техника, позволяющая запечатлеть высказывание в графической форме: в V тысячелетии до н. э. в Египте и Месопотамии (современный Ирак), затем в Китае в начале IV тысячелетия и, наконец, у майя Юкатана в середине III тысячелетия. Для этих четырех регионов характерна развитая городская цивилизация: фактически изобретение письменности «более или менее совпадает с появлением городских обществ. Использование [такой] сложной системы символов, [как] письменность, и передача необходимых для ее использования знаний совпадают с образованием развитых обществ <…> организованных вокруг городских центров»  [24].

Материальная форма книг

Появление первых хранилищ текстов относится к середине IV тысячелетия до н. э. В это время начинали собирать документы, представленные в новых формах: это больше не стелы с выбитыми на них текстами и не раскрашенные монументы, которые все люди каким-то образом могли увидеть снаружи, а более скромные носители, такие как глиняные и восковые таблички, папирусные свитки и т. д., которые необходимо хранить и организовывать так, чтобы их содержание можно было использовать. Эти носители содержат новую письменность (клинопись и иероглифы), требующую сложной логики кодирования, а взамен позволяющую передавать бесконечное число высказываний. Сложность таких графических (идеографических) систем так или иначе ограничивает их использование одной социально-профессиональной категорией — писцами «с ловкими пальцами». Клинопись (которая использовалась для передачи разных языков) насчитывает около шестисот знаков, а ее чтение сопряжено с серьезными сложностями. При этом, наряду с писцами, другие категории населения достаточно свободно владели чтением и письмом — высшие сановники, управляющие, государственные служащие, торговцы и даже старшие офицеры.

Несмотря на то что писцы ценили идеограммы за экономию времени и пространства, наиболее эффективным средством кодирования в конечном итоге стал алфавит, разработанный в IX веке до н. э. на основе финикийского, а затем греческого алфавита. Количество знаков значительно сокращается (их около двух дюжин, включая гласные) без ограничения возможности передачи речи (передается вся речь). С тех пор письмо представляет собой одновременно простую и универсальную технику, и каждый может выучиться грамоте и таким образом получить доступ к письменным документам.

Первые библиотеки: Месопотамия

В любой сфере общественных отношений, где необходима документальная фиксация сведений для последующего обращения и проверки, применяются практики письменного оформления. В Месопотамии письменность изобрел Энмеркар, легендарный правитель Урука  [25]. Сырая глина, знаки на которой вырезали с помощью специальной палочки, пригодна для хранения, для этого достаточно высушить или обжечь таблички. Доминик Шарпен подчеркивает, что клинопись — это «трехмерная» запись, в отличие от записи на папирусе и, позднее, на пергаменте. Собрания табличек первоначально включали архивные административные документы, касающиеся управления имуществом, затем, во II тысячелетии, появилась деловая и частная переписка и, наконец, дипломатическая корреспонденция. Со временем, с XVIII века до н. э., добавились тексты религиозного или литературного характера  [26]. Однако эти хранилища, строго говоря, не являются библиотеками, поскольку не следуют парадигме, которая направляла бы и контролировала создание собраний, предназначенных для сохранения «независимо от какой-либо непосредственной практической функции» (Кристиан Жакоб).

Первые известные библиотеки насчитывают несколько сотен табличек, но в библиотеке последнего великого новоассирийского царя Ашшурбанапала (668–627 до н. э.), обнаруженной в 1850 году в Ниневии, их уже около тридцати тысяч. Согласно официальным документам, царь был образованным человеком и сам копировал и исправлял тексты. Хотя это скорее похвала царю, чем реалистичный портрет, интерес правителя Ассирии и его двора к текстам и письменности реален, и чиновникам разных городов и провинций рассылали приказы направить в дворцовую библиотеку таблички, которые им кажутся интересными. Эти условия формирования библиотеки объясняют, почему значительная часть книг из Ниневии относится к литературе в широком смысле и лексикографии, наряду с религией (с большим корпусом текстов по гаданию и магии) и науками (астрономия, математика и т. д.). Это учреждение тесно связано с политической властью, которая стремится ассимилировать культуру побежденного народа для разработки всеобъемлющей интегрированной модели. В библиотеке царя действительно находятся тексты, относящиеся к различным объединенным традициям, включая вавилонскую литературу. В некотором смысле библиотека Ашшурбанапала является прообразом универсалистской модели, нашедшей свое выражение в Александрийской библиотеке. «К сожалению, принципы организации библиотек в Ассирии все еще изучены лишь фрагментарно. Отчасти приходится ограничиваться рассмотрением фактов, например, исследователи отмечают, что чтение клинописи предполагает определенные физические условия: «Именно благодаря <…> игре света проявляются письменные знаки; для правильного прочтения нужно, чтобы свет падал слева» (Доминик Шарпен).

Между тем в 1985–1987 годах в Сиппаре, а также Хорсабаде обнаружена библиотечная мебель. Доминик Шарпен объясняет, что это не ниши, выбитые в стенах, а отдельные конструкции из глины и тростника. Помимо ниш, сосудов и корзин, используемых для хранения, мебель включала полки, а также письменные столы и принадлежности. Таблички и места их хранения  [27] сопровождались этикетками, позволяющими идентифицировать текст. Сохранилось также определенное количество списков с наименованиями табличек, представленных первыми словами текста, которые, вероятно, соответствуют библиотечным каталогам.

Кроме того, ценную информацию иногда дают колофоны, функция которых также заключается в обеспечении целостности произведения. Табличка из Варки (Урука), датируемая 600 годом до н. э., содержит словарь и заканчивается предписанием не выносить табличку из святилища и вернуть ее на место после прочтения: «[Да будет богиня] Иштар благосклонна к ученому мужу, который не изменит табличку [ее местоположение, но кто] вернет ее в библиотеку; да изобличит она c гневом того, кто ее уберет»  [28].

Содержание текста наводит на мысль, что существовала система классификации табличек, а доступ в библиотеку был свободным, при этом весьма вероятно, что правила пользования библиотекой не всегда соблюдались…

Комплекс табличек, найденных в Вавилоне, хранится в Лондоне, в Британском музее. А вот сорок тысяч табличек Ниппура хранились не в одной библиотеке, а в нескольких книгохранилищах меньшего масштаба и сегодня распределены по библиотекам Филадельфии, Стамбула и Йены. Клинописные таблички из египетской Тель-эль-Амарны представляют собой архивы царской дипломатической переписки. Сохранились также остатки частных или храмовых библиотек: как и при дворце, при главных святилищах располагались мастерские писцов, которые занимались копированием текстов. Упадок месопотамских империй и постепенный отказ от клинописи в I тысячелетии до н. э. означает, что и крупные библиотеки клинописных табличек были заброшены  [29].

Первые библиотеки: Египет

В отличие от Месопотамии Египет представляет собой единый регион, организованный вокруг центральной администрации, изначально созданной в Мемфисе. Кроме того, в III тысячелетии до н. э. египтяне заменили восковые таблички, которые были относительно громоздкими и неудобными, свитками из дешевого и более эффективного носителя текстов — папируса (папирус — распространенное растение в дельте Нила). Использование папируса знаменует появление новой культуры письма, с помощью тростникового пера — калама и чернил или красок. Однако этот материал недолговечен, так что до нас дошли документы, которые, как правило, содержались в некрополях и храмах, где они не разрушились из-за сухого воздуха.

Иероглифическое письмо — инструмент власти, и поначалу оно практиковалось исключительно во дворце фараона. Даже когда в III тысячелетии до н.э. возникла группа управленцев, письменность оставалась прерогативой узкого меньшинства писцов, выполнявших одновременно религиозные, интеллектуальные и политические функции. По оценкам, в эпоху Старого Царства эта группа составляла не более 1 % населения, а позднее, в VIII веке до н. э., от 5 до 7 %. Параллельно существовали две различные системы письменности: собственно иероглифы и иератическое, более быстрое письмо, из которого в дальнейшем разовьется демотическое письмо.

Эти соображения позволяют понять, почему сохранившиеся до наших дней библиотеки были связаны с храмовыми комплексами или центрами государственного управления. Возможно, в первом случае речь идет о «Домах книг», а во втором — о «Домах жизни», но различие между этими двумя понятиями остается неопределенным, по крайней мере, до птолемеевской эпохи (332 до н. э.)  [30]. Если в Домах книги содержались собрания преимущественно религиозного характера, то в Домах жизни, где находились мастерские, в которых писцы создавали и копировали тексты, хранились тексты литературного или научного характера (особенно по медицине и астрономии). Старейшая из известных египетских библиотек — царская библиотека в Гизе, восходящая к середине III тысячелетия до н. э. Библиотеки также функционировали в Гермополе, Абидосе и, в особенности, в Амарне, где археологи нашли руины Дома жизни. Также есть список наименований книг (возможно, соответствующий каталог) из библиотеки храма Эдфу. Наконец, стоит упомянуть библиотеку Рамессеума, гигантского погребального комплекса Рамзеса II (ум. 1212 до н. э.) в Фивах, включающую школу писцов и Дом жизни. Диодор Сицилийский также подтверждает наличие там библиотеки (Историческая библиотека, I, XLIX).

Греческий мир

В античную эпоху культура в первую очередь опиралась на устное слово, но как отмечает Плутарх, записать поэмы Гомера первым приказал Ликург, легендарный законодатель Спарты, тем самым положив начало переходу от устной к письменной литературе. Во время путешествия в Ионию Ликург обнаружил поэмы Гомера, и «он поспешил скопировать [их] и объединить в единый корпус, чтобы отвезти в Грецию. Эти стихи к тому времени были уже почти забыты, и лишь немногие помнили разрозненные фрагменты, разбросанные в разных местах. Но Ликург первым сделал их общеизвестными…»

Но устная традиция все еще главенствовала, и сам Ликург «не хотел, чтобы его законы записывали. Он даже повелел это в одном из своих указов».

Формы публичности

Великая сила письменной цивилизации Древней Греции, конечно же, объяснялась использованием особенно эффективного алфавита, а также тем, что, в отличие от египетских иероглифов, письмо больше не было связано исключительно с религиозными и политическими сферами. Говорят, что Писистрат (ок. 600–527 до н. э.), основавший династию Писистратидов, приказал записать ряд поэм, созданных после Гомера, и представить рукописи в общедоступной библиотеке, основанной с этой целью на Акрополе. Но это, безусловно, только легенда. Использование эпиграфики для непосредственного обращения ко всем прохожим в городе, напротив, реальный факт, но эффективность остается под вопросом: тексты не всегда «cверстаны», а из-за большого числа сокращений потенциальному читателю тем более трудно разобраться в надписях. Монументальные надписи в первую очередь предназначены просто «быть», а не «быть прочитанными», хотя часть населения могла их прочесть или просить кого-то прочитать надпись вслух. Диоген, последователь философии Эпикура, велел высечь основные положения эпикурейского учения на стене портика и на колоннах в городе Эноанде в Малой Азии. Для Диогена философия является универсальным призванием, а следовательно, каждый должен иметь возможность впитать ее. Истории известно множество случаев публичного оглашения подобных документов, преимущественно законов или нормативных актов. Так же действовали и в Древнем Риме, о чем свидетельствуют многочисленные примеры, в том числе впечатляющая «Клавдиева таблица» (48 н. э.), хранящаяся в Музее галло-римской цивилизации в Лионе.

От Платона до Аристотеля

Между тем подавляющее большинство населения Греции остается неграмотным, и даже в век Перикла (V век до н. э.) лишь небольшая прослойка интеллектуалов, представителей правящего класса и богатой знати овладевает продвинутой книжной культурой. Именно в этой среде появляются и развиваются первые собрания книг, например, Еврипида (480–406 до н. э.), чья личная библиотека считалась лучшей в свое время  [31]. Начиная с Еврипида трагедия уже не является прежде всего устным представлением, фиксируемым на письме, текст становится доступным в книге и оживает в представлении.

Основное действие разворачивается в сфере литературы и философской мысли. После осуждения Сократа (399 до н. э.) Платон (424–348 до н. э.) приезжает в Сиракузы, чтобы пропагандировать утопию «философа во главе государства» в окружении совета мудрецов. Это начинание заканчивается неудачей, и Платон возвращается в Афины, где основывает свою Академию (названную в честь садов, посвященных мифическому герою Академу). Даже если в Академии, изображенной на мозаике в Помпеях (Музей Неаполя), была библиотека, Платон всегда отдавал предпочтение устной речи (λόγος): платоновская диалектика не только тренирует память через устную речь, но и помогает преодолевать противоречия, ведущие к постижению истины. Для Платона записанное слово не просто зафиксировано, но и немо: оно не допускает ни обмена, ни живого творчества, и, поскольку высказывание не подлежит обсуждению, оно не подлежит и контролю. Наконец, именно вдохновение автора придает ценность произведению, так что, например, наличие у Еврипида собственного собрания рукописей послужило основанием для упреков в заимствовании чужих текстов: вдохновение невозможно поддерживать посредством копирования, а люди всегда воспроизводят только то, что им передает имманентный дух. Ту же тему много позже поднимет Шекспир в «Буре»: «Лишенный своих книг, он так же глуп, как я».

Эта система меняется благодаря Аристотелю (384–322 до н. э.), ученику Платона в Академии с 367 года до н. э. После смерти своего учителя он сначала преподавал в Ассосе (Троада), а затем был приглашен в качестве наставника к сыну Филиппа Македонского, Александру. Когда тот вступил на царский престол, Аристотель вернулся в Афины, где основал свою школу, Ликей. Но, в отличие от традиции платонического идеализма, он отдавал приоритет письму: Страбон указывает, что Аристотель не только «первым <…> составил то, что мы называем собранием книг», но и предложил Александру идею Мусейона. Изучение археологических остатков Ликея позволяет предположить, что собрание книг действительно хранилось в крытом помещении образовательного учреждения, в то время как учебные занятия проводились под открытым небом, в перистилях, где располагались скамейки. Возможно, существовал библиотечный зал с дополнительными залами меньшего размера для изучения книг и совместных бесед, которые были оборудованы сорока рабочими столами и выходили окнами во двор. После смерти Аристотеля Стагирита школу и библиотеку поручают Теофрасту, который, в свою очередь, завещает их Нелею. Аристотель — символическая личность, сыгравшая основополагающую роль в интеллектуальной истории Запада. Цель его проекта, основанного на книге и собраниях книг — «рационально организовать объекты опыта и знаний [и построить] на основе подробных наблюдений формальные объяснения, направленные на универсальное» (Александрия, I, 152).

Запомним два главных урока: библиотека, благодаря Аристотелю, лежит в основе интеллектуального строительства на Западе, но политическая парадигма также играет решающую роль в этом стечении явлений.

Империя Александра Великого

Греческая империя

В традиции, заложенной Аристотелем, модель западной библиотеки восходит к учреждениям, впервые основанным на Востоке (Малая Азия и Египет) во времена диадохов. После смерти Александра (323 до н. э.) его империя, объединенная общностью греческого языка и культуры (а значит, и греческим письмом), распалась в ходе раздела между генералами и правителями, диадохами, положив начало новым династиям: Антигониды в Македонии, Селевкиды в Малой Азии и Птолемеи, или Лагиды, в Египте. Основателем этой династии стал Птолемей I Сотер (323–280 до н. э.), сначала правитель, затем царь Египта (323 до н. э.). Несмотря на существенные изменения границ территории, подконтрольной Египту (в состав царства периодически входят Киренаика, Кипр и некоторые другие острова, включая Родос), это государство представляет собой единое геоисторическое целое с очень древней политической, интеллектуальной и письменной традицией.

Египет организуется вокруг новой столицы, основанной Александром Македонским в 332 году до н. э., Александрии Египетской — уникального места у озера Мареотиса, обращенного к острову Фарос (соединенному с континентом дамбой-гептастадионом). После смерти великого завоевателя (323 до н. э.) Птолемею I удалось перехватить его останки, которые перевозили в Македонию, и похоронить их в Мемфисе. Позже прах Александра перенесли в Александрию, тем самым закрепив статус города в качестве столицы Средиземноморья и восточного мира. На пике развития Александрия занимала площадь около 756 гектаров — Александр, возможно, планировал сделать ее столицей империи. Во всяком случае, с новой столицей Египет уже не огранен Нильской долиной. Он обращается к морю. Жан Сиринелли подчеркивает: «Исторические обстоятельства сложились так, что в одном месте в одно время объединились <…> энциклопедическая и универсалистская идея, совершенно новый город, призванный сохранить наследие тысячелетней цивилизации, и, наконец, изъятые богатства из глубин страны, которая до тех пор была узницей своей плодородной долины».

Александрия фактически становится настоящим торговым центром, через нее проходят товары и финансовые ценности, а также люди, идеи, тексты — и книги. Более того, в ходе военных кампаний Александр отправлял команды ученых исследовать до тех пор малоизвестные территории. Даже за краткий период существования Македонской империи произошел значительный прорыв во всех сферах познания, и в первую очередь — в географии. Эти знания будут собраны в рамках радикально нового учреждения — Мусейона.

Интеллектуальная столица мира

Действительно, Птолемей I усилил роль Александрии, разработав проект учреждения, вдохновленного Афинами — это Мусейон, или Дом муз, предназначенный для преподавательской и исследовательской деятельности, в котором также была размещена универсальная библиотека. Там предполагалось хранить сборники документов (например, географические карты) и художественные произведения. Вероятно, после того как Деметрий Фалерский — ученик Аристотеля и бывший правитель Афин — был вынужден покинуть город и бежать в Александрию, проект доработали, а его реализацию ускорили (297 до н. э.). Поскольку Мусейон был расположен в дворцовом квартале за счет царской казны, им руководил жрец, назначенный царем. Тесная связь с царской властью подчеркивается тем фактом, что обучение и воспитание наследника престола являлось обязанностью библиотекаря.

Зачем понадобился Мусейон? Вполне вероятно, что помимо интеллектуального любопытства и стремления к знаниям, характерных для греческой мысли, цели нового учреждения включали продвижение греко-македонской культуры, ведь собравшаяся вокруг царя правящая группа представляла лишь ничтожную часть населения страны. Кроме того, немаловажно и стремление прославиться. Вопреки определениям современных словарей, Мусейон в то время — это не пространство, где просто были собраны предметы искусства и разнообразные диковинки, но учреждение, где хранились письменные тексты и организовалась работа по их изучению. «Деметрий [Фалерский, библиотекарь] располагал существенными финансовыми средствами, выделенными с целью собрать, по возможности, все книги мира <…>. Он делал все, что мог, чтобы исполнить замысел царя»  [32].

Александрийский Мусейон

Учреждение и коллекции

Самую подробную информацию о Мусейоне дает Страбон, который посетил его в период между 24 и 20 годами до н. э. Тогда учреждение состояло из залов, расположенных вокруг двора с портиками, где располагались библиотека и коллегия ученых-исследователей: «Мусейон также является частью комплекса царского дворца. Он состоит из места для прогулок, экседры для ученых бесед и большого здания, где ученые, трудящиеся в Мусейоне, вместе трапезничают» (География, XVII, 1, 8).

Этих ученых называют филологами (иногда также грамматиками): они — специалисты по словам и текстам, следовательно, по рассуждениям и знаниям, и сама этимология термина (φιλολόγος, «любовь к слову») отражает переворот в системе знаний и приоритет, который теперь отдается письменным источникам.

Целью стала универсальность — библиотека, которая существенно пополнилась при Птолемее и его преемниках, в принципе была создана для хранения экземпляров всех существовавших на тот момент произведений на греческом языке или в переводе на греческий. Этой цели достигали различными путями: покупка, конфискация или копирование свитков. Так в своих комментариях к сочинениям Гиппократа Гален сообщает, что книги, изъятые с кораблей, стоявших в порту Александрии, собирали в «Корабельный фонд»: оригиналы оставляли для библиотеки, а владельцам возвращали копии и в некоторых случаях компенсировали убытки. Аналогичным образом Птолемей II Филадельф за очень крупную сумму приобрел сочинения Аристотеля, то есть, вероятно, рабочую библиотеку философа  [33]. Еще один пример: когда Афины одолжили Птолемею III Эвергету оригиналы классических трагедий (Эсхила, Софокла и Еврипида), царь в конечном итоге решил оставить их в Мусейоне, вернув в Афины только копии и потеряв при этом залог в размере 15 талантов (или около 400 кг) золота. Часть собрания Мусейона посвящена Египту, про который Птолемеи собрали исчерпывающую документацию. Манефон, жрец Гелиополя при первых двух царях, составил на греческом языке «Египтиаку», ныне утерянную книгу, в которой приводится хронология египетской истории.

Считается, что при Птолемее II (280–247 до н. э.) собрание Мусейона достигло 500 000 свитков (согласно традиции, идущей от Иосифа Флавия), а к моменту, когда династия прервалась, составляло 700 000 свитков (согласно Авлу Геллию и Аммиану Марцеллину). Увеличение фондов потребовало нового хранилища, которое разместилось в комплексе Серапеум, построенном Птолемеем III к югу от города. Эта универсальная программа подразумевала наличие в Мусейоне не только копировальных мастерских, но и коллективов ученых, способных редактировать тексты и при необходимости их переводить. Эта работа находилась под административным контролем не случайно — стандартизация текстовых носителей (все свитки создавались по единому образцу) и фиксированная оплата за переписку требовали строгого надзора. Как правило, во II веке н. э. для работ, не представляющих особых трудностей, ставка составляла 28 драхм за 10 000 строк или 13 драхм за 6300 строк.

Филологическая лаборатория

Роль Александрийского Мусейона в западной интеллектуальной традиции невозможно переоценить.

Текст

Если рассматривать вопрос на более абстрактном уровне, то начиная с Аристотеля философская мысль эволюционировала от устной речи к дискурсу, а затем к письменной форме. Вероятно, именно Аристотель стал одним из первых философов, создавших личную библиотеку. Эта практика определяет передачу и канонизацию текста, и Кристиан Жакоб подчеркивает, как каждое учение, платонизм, эпикурейство, стоицизм и т. д., с тех пор развивается на основе корпуса текстов для размышления, которые можно прочитать и прокомментировать. Аналогичным образом приоритет письменного текста образует греческую литературную традицию именно в качестве литературы на основе корпуса текстов признанных авторов: Александрийский Мусейон становится учреждением, формирующим этот корпус и последовательно систематизирующим сопутствующие процедуры. Знания, представленные текстами, и в самом деле необходимо развивать, и поэтому проводится критический анализ и сравнение разных версий, чтобы установить лучшую, которая обычно считалась оригинальной: «При “критическом” чтении <…> учитывается процесс, составляющий традицию, ее последствия, разрыв, образовавшийся между исходным состоянием текста и его недавними воплощениями, процессы, порождающие порчу текста, а также <…> сопротивление формы и смысла, анахронизм и инаковость языка, систем ценностей и идеологического содержания» (Кристиан Жакоб).

Филология

Кроме того, необходимо предоставить читателям инструменты для эффективного освоения предлагаемого контента. Такой материал становится не просто объектом анализа и правки, но и требует систематизации через метаданные. Наиболее яркие примеры такой работы — создание списков, каталогов и библиографий. Наконец, тексты собирают и классифицируют для создания связного корпуса. Грамматики, работавшие в Александрии, создали протокол чтения и работы, который будет развиваться западной филологической традицией.

Собрание текстов, называемое библиотекой, представляет собой лабораторию исследователя. Согласно модели, которая будет реанимирована в эпоху Возрождения, и, пройдя через последующие метаморфозы, структурирующие историю библиотек, дойдет до нашего времени, она находится в центре научного учреждения. Наконец, александрийская традиция остается основополагающей в части передачи самих текстов: многие тексты дошли до нас в редакции александрийских ученых, стремившихся установить наилучший возможный вариант произведения и в процессе разработавших общую теорию текста.

Мы уже сказали, что библиотека Мусейона — это греческая библиотека, так что все произведения на иностранных языках переводились на греческий. Самый известный из этих переводов — перевод еврейской Торы (Пятикнижие, или первые пять книг Библии, «πεντάτευχος»). Эта версия, согласно преданию, получила название «Септуагинта», поскольку перевод свитка («пергамента, на котором Закон был записан золотыми буквами») из Иерусалимского храма по приказу Птолемея II выполнили семьдесят ученых  [34]. Иосиф Флавий даже добавляет, что эта работа проводилась не в Мусейоне, а «в доме, построенном на краю моря, чья уединенность способствовала сосредоточению». Реальность, без сомнения, более прозаична: в городе Александрии уже проживало многочисленное сообщество эллинизированных евреев, которым нужен был текст Закона в наиболее доступном для них варианте, то есть на греческом.

Легендарный рассказ о создании Септуагинты, пошедший от “Послания Аристея”, сегодня считается не соответствующим действительности. Фактически священный текст переводили по частям в течение III и II веков до н. э. А интересно нам <…> то, что это можно было осуществить в Александрии, благодаря обилию в библиотеке документов и справочных источников. Септуагинта остается <…> необходимой при любых библейских исследованиях.

Работа, проведенная в Мусейоне, важна еще на одном уровне: речь идет не только о сборе текстов и установлении лучшей редакции для каждого, но и о составлении корпуса классики — канона — поэм Гомера и греческой драматургии, специализированных трактатов по различным дисциплинам и т. д. По той же схеме будут действовать и еврейские ученые, которые определят тексты различных книг Библии, и этот же принцип окажется в центре размышлений христианских церквей, когда они в первые века н. э. будут пытаться установить точный текст Священного Писания и зафиксировать канонический список составляющих его книг.

Александрийская традиция

Таким образом, Александрия и Александрийский Мусейон утвердились как матрица интеллектуального труда в западных цивилизациях, а сам город благодаря всевозможным ресурсам — как первый научный центр своего времени. Достаточно вспомнить, что при Птолемее I в Александрии, по всей вероятности, жил Евклид, посещал город Архимед, а местные школы славились своими достижениями в механике и медицине. Но историк книг, библиотек и музеев с особым трепетом относится к выдающейся фигуре Клавдия Птолемея: во II веке н. э. Птолемей написал в Александрии труд под названием «Математическое собрание», он же «Альмагест», который оказал огромное влияние на научный мир после его повторного открытия через византийские и арабские рукописи. Хотя это влияние тем более велико, поскольку Птолемею приписывают большое количество чужих текстов, начиная с его «Географии», на самом деле это компиляция разных текстов.

Как бы то ни было, «Математическое собрание» — это астрономический трактат, в котором приводится каталог и анализ движения звезд, описываются элементы тригонометрии и указаны инструменты, необходимые для создания обсерватории. Работы Птолемея (который развивает наследие Гиппарха Родосского) — это «последний блеск александрийской школы». Согласно его космологии, вся Вселенная вращается вокруг круглой и неподвижной Земли. Основываясь на его теории, мореплаватели XV века пытались добраться до стран Востока, отправившись на запад — и открыли Новый Свет.

Опираясь на библиотеку, ученые Александрии первыми стали «филологизировать» знания. Они занимались герменевтикой, то есть развивали новые смыслы на основе накопленных знаний, собранных в корпус и переработанных. Вся проблематика управления информацией и данными возникает в столице Птолемеев, здесь же изобретают библиотечное дело.

Мусейон и изобретение библиотечного дела

Сама масса документов, накопленных в Мусейоне, фактически предполагает разработку техник управления, позволяющих эффективно ими пользоваться: «Отрывок <…> из Галена раскрывает сложную систему классификации и индексации. Обозначения на каждой позволяют узнать не только название произведения, имя автора или авторов и составителей, но и место происхождения, объем текста <…> по количеству строк и характер рукописи, которая может быть “смешанной” или “простой”, то есть содержащей несколько текстов или только один»  [35].

Первым делом специалисты Мусейона проводят различие между абстрактным текстом и его материальным носителем, при этом вся работа основывается на управлении информацией. Первоначальный импульс задал Каллимах (ок. 310–243 до н. э.), философ и поэт, переехавший из Кирены (современная Ливия) в Афины, затем в Александрию, где он преподавал в Мусейоне и работал в библиотеке, хотя по должности никогда не был главным библиотекарем. Начиная с 270-х годов до н. э. он составляет общие таблицы по составу библиотеки и тем самым начинает сбор метаданных, призванный облегчить пользование библиотекой и обогатить ее содержание  [36]: «сто двадцать свитков “Пи́нак”  [37] занимают “Таблицы выдающихся авторов во всех областях знаний и их работ”». Классификация носит систематический характер и разбита на следующие основные группы: риторика, право, эпос, трагедия, комедия, лирика, история, медицина, математика, естественные науки, прочее.

В каждом разделе авторы классифицировались в алфавитном порядке, и каждое имя сопровождалось краткой библиографической справкой и критической оценкой работ автора. <…> «Пи́наки» быстро стали незаменимыми для ученых Средиземноморья и послужили моделью для других аналогичных классификаторов. Их влияние еще чувствуется в Средние века в великолепном арабском эквиваленте X века, «Каталоге» («Аль-Фихрист») Ибн аль-Надима, который, к счастью, в полном виде дошел до наших дней (Кристиан Жакоб).

Вероятно, место хранения свитков в отделах библиотеки определялось согласно той же классификации. Такая процедура предполагала использование системы ссылок, поскольку один и тот же автор мог фигурировать в разных рубриках, и, согласно гипотезе, был составлен и второй справочник — биобиблиографический указатель авторов без подробностей о рукописях, хранившихся в Александрии, где приводился только список сочинений. Такой указатель распространился по всему эллинистическому миру как справочник. По каждому автору указывалось его происхождение (отец и место рождения), различные систематические категории, к которым относятся его произведения, место его жительства и элементы биографии. Описание произведений включает инципит и эксплицит (первые и последние слова) разных свитков.

Нам известны имена людей, последовательно сменявших