Оглавление

2. 1
3. 2
4. 3
5. 4
6. 5
7. 6
8. 7
9. 8
10. 9
11. 10
12. 11
13. 12
14. 13
15. 14
16. 15
17. 16
18. 17
19. 18
20. 19
21. 20
22. 21
23. 22
24. 23
25. 24
26. 25
27. 26
28. 27
29. 28
30. 29
31. 30
32. 31
33. 32
34. 33
35. 34
36. 35
37. 36
38. 37
39. 38
40. 39
41. 40
42. 41
43. 42
44. 43
45. 44
46. 45
47. 46
48. 47
49. 48
50. 49

События, положенные в основу сюжета данной книги, по большей части вымышлены автором. Также вымышлены имена героев, за исключением общеизвестных исторических фигур. Все совпадения случайны. Небольшие фрагменты текста были удалены по настоянию редакции вопреки мнению автора.

1

Лорд Розеншильт подошёл к огромному резного морёного дуба буфету в простенке меж высокими стрельчатыми окнами, в нише которого пряталась целая батарея бутылок. Открыл застеклённую дверцу среднего отделения, извлёк оттуда два широких стакана с толстыми донышками, похожих на обрезки снарядных гильз и таких же увесистых. Щедро плеснул в оба своего любимого виски, остро пахнущего торфяным дымком, добавил лёд из стоявшего вместе с бутылками термоса.

У противоположной стены рядом с пылающим камином стояли два пухлых кожаных кресла и низенький столик с хрустальной пепельницей и сигарным ящиком. Ступая по мягкому ковру, лорд Розеншильт пересёк помещение, протянул один из стаканов своему собеседнику и опустился в мягко вздохнувшее кресло напротив.

Выдержанный шотландский Джонни Уокер дабл смокед было особенно приятно употреблять, чувствуя живое тепло камина, и некоторое время оба молчали, смакуя благородный напиток. Лорд Розеншильт представлял себе горную речку, поросшие лесом каменистые склоны, сарай на поляне и коптящиеся в дыму мешки с ячменем. Мысли его гостя баронета Килби, первого заместителя статс-секретаря «Сикрет интеллидженс сервис», не были столь безоблачны. Будучи держателем привилегированных акций банка «Розеншильт и сыновья», членом ложи и тайным конфидентом Розеншильта, он вынужден был снабжать его секретнейшей информацией и корректировать политику своего ведомства в направлении, желательном для финансовой империи лорда. Килби отдавал себе отчёт, что тем самым совершает должностное преступление, но игра, как говорится, стоила свеч. Сотрудничество с Розеншильтом оборачивалось сотнями процентов прибыли на биржевых спекуляциях.

Темнело. В смежной комнате, так называемой малой столовой, слуги накрывали стол к ужину. Осенний дождь хлестал в окна, снаружи уныло мокли под ним деревья и клумбы, далее, за воротами усадьбы с её английским парком, господским домом, флигелями, конюшней и псарней, простиралась равнина, полого спускавшаяся к свинцовым водам Пролива. С равнины в ясную погоду можно было в мощный бинокль разглядеть французский берег.

Лорд Розеншильт вынырнул из виртуального мира, со стуком опустил свой стакан на полированную столешницу и сказал:

— Я пригласил вас, Энтони, вот зачем… С лета, точнее, с тех пор, как в Испании началась эта бестолковая война, политика правительства его величества потеряла для меня ясность. Этот комитет по невмешательству у нас под крылышком, члены которого только и делают, что вмешиваются, кто на стороне республики, кто на стороне повстанцев, он чем занят вообще? И чего добивается правительство, можете ли вы мне объяснить?

Килби вздохнул, тоже отставил недопитый стакан и принялся объяснять. Политическая линия кабинета в настоящее время действительно страдает неопределённостью. Комитет по невмешательству в испанские дела лишён рычагов влияния на ситуацию. Недавний скандал в комитете, когда советский посол заявил, что СССР считает себя связанным политикой невмешательства не более, чем любая другая страна, обнажил реальное положение дел. Тоталитарные державы, почти не маскируясь, поставляют сторонам конфликта оружие и боеприпасы. Итальянцы и немцы в основном через Португалию, московские большевики через северные и южные испанские порты. Суда идут соответственно из Петербурга, Мурманска и Одессы…

— Это мне известно, — досадливо морщась, перебил Розеншильт. — Пожалуйста, Энтони, подробнее о раскладе сил в верхах. И есть ли расклад? Может быть, кабинет и палата общин с трогательным единодушием благодушно взирают на воцарившийся в международных делах бардак? И что думают по этому поводу в вашей службе? Упомянутые вами большевики утверждают, что она действует изощрёнными методами, прибегая к подкупу, шантажу и провокациям. Так когда же наконец комитет под вашим чутким руководством займётся своим прямым делом — ограничением вмешательства Москвы и поощрением Рима и Берлина, дабы навести порядок в многострадальной Испании? Из ваших отчётов следует, что последние успехи сил порядка отнюдь не гарантируют скорого прекращения смуты… именно по причине внешнего вмешательства. Простите за некоторый цинизм, но мне, знаете ли, небезразлично, когда обесцениваются мои испанские вложения.

Банкирский дом Розеншильдов контролировал железные дороги и пароходные компании, предприятия горнодобывающей, металлургической и машиностроительной промышленности, владел газетами, французскими винодельческими шато и лучшими отелями на Лазурном берегу Франции и Амальфитанском побережье Италии. Четыре ветви их рода — австрийская, швейцарская, французская и английская, происходящие от четырёх сыновей пражского еврея-менялы Амшеля Мейера Розеншильда, за два века проросли сквозь всю Европу. Розеншильды роднились с древней европейской аристократией и другими финансовыми династиями, строили дворцы, жертвовали большие средства на благотворительность, слыли меценатами… Одни яростно искореняли «еврейскую» букву «д» из своей фамилии, другие наоборот гордились принадлежностью к моисееву племени. Религия и политика стремились развести их по разные стороны баррикад. Так, в своё время французский и английский Розеншильды профинансировали битву при Ватерлоо, только один спонсировал армию Бонапарта, другой — армию Веллингтона. Но это не мешало родственникам поддерживать тёплые семейные отношения и помогать друг другу капиталами, добрыми советами и важной информацией.

В начале девятнадцатого столетия Розеншильды получили австрийское дворянство, затем баронский титул. Австрийское баронство не могло принести пользы наиболее влиятельным в роду английским Розеншильтам, поскольку конституция Соединённого королевства не признавала за британскими гражданами иностранных дворянских титулов. Однако отец Натаниэля Лайонел Розеншильт в конце девятнадцатого века удостоился титула лорда и стал первым евреем, принятым при английском королевском дворе.

…Килби тонко улыбнулся.

— Вы торопитесь, дорогой Натаниэль. Я только подхожу к сути дела. Аналитики Сикрет интеллидженс предложили парадоксальное решение, и скоро мы начнём потихоньку формировать соответствующее мнение в правящих кругах. В аморфной среде появится центр кристаллизации. Правительство его величества начнёт действовать окольными путями, преследуя не сиюминутные тактические, а отдалённые стратегические цели. Открыто декларируя политику невмешательства, Британия на деле… — Килби выдержал многозначительную паузу, взял стакан и сделал добрый глоток виски. — Британия на деле окажет скрытую поддержку республиканцам и добьётся победы московских ставленников.

— Вот как, — тон Розеншильта был холоден.

— Именно! Победа левых сил на другом краю Европы повергнет всю её в шок. Против Москвы объединятся самые разнородные силы. Мы увидим союз диктатур Германии и Италии с демократической Францией. К ним вынуждены будут примкнуть квазигосударства восточной и южной Европы. И у Британской империи есть все шансы возглавить коалицию! Мы окажемся в самом выгодном положении, воюя чужими руками и финансируя партнёров. На этот раз наше прямое участие ограничится операциями флота. К сожалению, Испания временно будет потеряна. Борьба с коммунизмом — дело затратное, и все мы должны быть готовы идти на жертвы. Но потом… Сдаётся мне, Натаниэль, вы сможете вернуть утраченное сторицей. В конечном итоге, за всё заплатит Россия.

— Вот как, — повторил Розеншильт. На этот раз в его тоне послышались иронические нотки.

В дверь постучали. Повернулась начищенная бронзовая ручка в виде когтистой птичьей лапы, сжимающей шар, дверная створка открылась и вошедший седой камердинер с величественной осанкой, более походивший на лорда, чем его хозяин, произнёс сакраментальную фразу:

— Кушать подано, сэр!

Розеншильт поднялся.

— Прошу вас, Энтони… Продолжим за ужином.

Ужин был именно таким, каким ему и полагалось быть в имении британского лорда. Как всякий выскочка, Розеншильт неукоснительно следовал традициям истеблишмента. На первом месте качество продуктов, а потом уж гастрономические изыски. Свежайшие устрицы, бифштексы с картофельным гарниром, разварная рыба, сыры, пудинг. Слуги сняли блестящие серебряные крышки с горячих блюд, разлили по бокалам вино и удалились, отпущенные мановением руки. Собеседники прожевали по куску мяса и принялись смаковать старое бургундское, многократно перекатывая во рту каждый глоток, чтобы ощутить вкус всеми участками языка, нёба и щёк.

— Так вот, Энтони, — сказал Розеншильт, ставя бокал на стол и откидываясь на спинку стула. — Изложенный вами план непрямых действий в случае успеха, а я не сомневаюсь, что он обречён на успех… так вот он достоин быть занесён на скрижали истории тайных операций и принёс бы очередной триумф Империи. Но именно поэтому я настоятельно прошу вас употребить всё своё влияние дабы торпедировать его.

— Хм… Что же вы имеете против?

— Приближается время молодого божоле, дорогой Энтони. Как только его доставят с моих французских виноградников, я приглашу вас на дегустацию. Нам с вами надлежит видеться как можно чаще, чтобы согласовывать действия. Настало время открыть вам главную тайну, Энтони… С этой минуты можете считать себя посвящённым в высший градус.

— Весьма польщён.

— Не смейтесь, — глаза лорда Розеншильта смотрели строго. — Главная интрига современности состоит вовсе не в борьбе цивилизованного человечества с коммунизмом. Суть происходящего — борьба Североамериканских соединённых штатов против всего мира. Бескомпромиссная и жестокая борьба за мировое лидерство. И наш клан сделал выбор в пользу Штатов. Мы начинаем постепенный вывод своих капиталов с территории Европы. Увы, Старый свет будет разорён в ходе новой мировой войны. Британская империя тоже будет разрушена. Дряхлый британский лев, разлёгшийся на полмира, больше всего мешает молодому хищнику, больше, чем красная Россия. И потому, Энтони, никакая объединённая Европа нам не нужна, пусть даже объединённая ради святой цели борьбы с коммунизмом.

Цинизм и кощунство слов Розеншильта поразили Килби, что называется, в самое сердце. Да как смеет этот сын выкрещенного еврея говорить ему, потомку многих поколений аристократов, подобные вещи?! Да ему, пускай даже с его миллиардами, до него, Килби, как ему самому до Герцога Виндзорского! Дожили! Столетиями «несли бремя белых», завоёвывали земли, учили туземцев обращаться с ножом и вилкой, и на тебе! «Одряхлевшая империя будет разрушена». И кто метит на её место? Заокеанский монстр, бывшая колония, сборище торгашей и ростовщиков. То-то они слетаются туда со всего мира, как нечисть на лысую гору.

Килби открыл было рот и чуть не подавился готовыми вырваться словами. Гонор гонором, однако вопрос стоит — быть ли честным, но бедным рыцарем Империи или богатеть ценой её предательства… И следует признаться самому себе, что в глубине души он давно уже сделал выбор в пользу богатства. И предательства…

Читавший мысли собеседника Розеншильт молча до краёв наполнил вином его бокал. Килби осушил его долгими медленными глотками. В голове прояснилось, и только что пережитая душевная буря уже представлялась чем-то несерьёзным. Он даже стыдился своих недавних мыслей. В самом деле, повёл себя, как целомудренная девица. Хотя немудрено и разволноваться, всё же до сих пор сотрудничество с Розеншильтом не затрагивало имперских устоев. А банкир уже обволакивал его, как паук паутиной, не столько смыслом своих слов, сколько их вкрадчивым тоном:

— Ну-ну, Энтони… Не стоит сожалеть о побитых молью принципах. Подумайте, какое блестящее будущее вас — нас! — ожидает. Мы, истинные князья мира сего, в эти трудные времена избрали Америку местом своего пребывания. И хотя известный вам парализованный господин нас не очень-то жалует, называет олигархами и прочими нехорошими словами, всё же он, по большому счёту, игрушка в наших руках. Придёт время, и мы, несколько десятков семейств, возьмём весь мир за горло. Становитесь на нашу сторону, Энтони! Я приглашаю вас в члены клуба избранных. Впереди война, и Европа опять станет её театром. Сейчас мы продадим потихоньку свои европейские активы и вложим денежки за океаном. А после войны мы просто купим всю Европу по дешёвке. Но для этого нынешние испанские события должны закончиться разгромом республики. Мы не должны допустить никаких выкрутасов в отношении Испании! Вы меня поняли, Энтони?

— Я понял вас, Натаниэль, и я давно на вашей стороне…

— И прекрасно, Энтони.

— Более того, я немедленно могу предпринять кое-какие конкретные действия.

— Вот даже как? Если не секрет, Энтони, расскажите, что вы имеете в виду.

— Секрет, конечно. Но не для вас. Я знаю, что вы любите истории, относящиеся к исключительной компетенции нашей службы. Мой личный агент… женщина, испанская аристократка, единственная наследница угасшего рода…

— Женщина? Красивая?

— О да! Высокая брюнетка с голубыми глазами.

Полные еврейские губы раздвинулись в плотоядной усмешке:

— Она была вашей любовницей?

— Разумеется.

— Проверяли на себе силу её воздействия на объекты вербовки?

Некоторое время два джентльмена, слегка расслабленных алкоголем, не по-джентльменски обменивались сальностями. Затем Килби перешёл к сути дела:

— Ей удалось склонить к сотрудничеству с нами офицера СД, который сейчас исполняет обязанности резидента в Париже. А на днях некий русский, сотрудник министерства, или Народного комиссариата на их языке, торгового флота, тоже оказался у неё на крючке. Вчера она запросила санкцию на вербовку. Сам не знаю почему я сразу не принял решение… И только сейчас понял, что это к лучшему. Этого русского следует отдать СД. Во-первых, успешная вербовка укрепит репутацию нашего агента. Во-вторых…

2

После этого разговора прошло несколько месяцев.

Начальник Главного управления государственной безопасности НКВД, первый замнаркома Яков Саулович Агранов сидел у себя в кабинете в известном здании на Лубянке, готовясь к очередному рабочему совещанию с наркомом Ежовым.

Снаружи глухо доносились трамвайные звонки и кряканье круживших по Лубянской площади автомобилей. Сохранившиеся с прежних времён высокие напольные часы страхового общества «Россия» равнодушно отмахивали маятником мгновения двадцатого года советской власти. Мартовский день угас за окнами, верхний свет в кабинете не горел, настольная лампа с широким плоским абажуром, украшенным бронзовым серпасто-молоткастым орнаментом, освещала бумажные завалы, письменный прибор и пепельницу с окурками. Комиссар ГБ первого ранга делал пометки в большом блокноте, время от времени вороша пухлые папки и отдельные листы на столе.

Лицо его, невыразительное и неприметное, с мелкими чертами, было бледно. На фоне этой нездоровой бледности выделялись густые чёрные брови, глубоко сидящие чёрные глаза и тёмные полукружья под глазами.

Последнее время даже его феноменальная работоспособность, густо замешанная на энтузиазме идейного провокатора, начала давать сбои.

Могильщик старой российской интеллигенции, соавтор и режиссёр потрясавших страну и её окрестности грандиозных судебных спектаклей, создатель и наладчик всеохватной системы политического сыска, он начал уставать. И причиной тому было не огромное количество работы, а тягостное непонимание, чего же хочет Хозяин?

Когда-то молодой еврей Янкель Шауль-Шмарьевич Агрансон и средних лет грузин Иосиф Виссарионович Джугашвили вместе возвратились из енисейской ссылки в революционный Петроград. Джугашвили-Сталин делал грандиозную карьеру и тащил за собой многих, в том числе и Агрансона, вскоре ставшего Аграновым. Скромный еврейский юноша поднимался по ступеням служебной лестницы. Секретарь председателя Совнаркома, особоуполномоченный ВЧК по важным делам, заместитель начальника, потом начальник Секретного, потом Секретно-политического отдела… Функцией СПО было выявление враждебных партий и антисоветских течений в обществе, наблюдение за научной и творческой интеллигенцией, а также деятелями Православной церкви и прочих конфессий. Долгие годы Яков Саулович поставлял в ЦК, СНК и лично товарищу Сталину ценнейшую информацию о народных умонастроениях. Знаменитое «Головокружение от успехов» Хозяин написал, будучи озабочен именно объективными аграновскими данными. И без того высоко парил Агранов, но сумел придать своему отделу ещё и важнейшую роль «тайной полиции внутри тайной полиции». Сеть «внутренних» информаторов создавалась лично им и его ближайшим помощником — начальником информационного отделения СПО, и замыкалась непосредственно на них. Вся деятельность ОГПУ-НКВД с некоторых пор была у них, как на ладони. Круче выглядел только сам Ягода с его картотекой и досье на высшее партийное и народнохозяйственное руководство, да пожалуй Глеб Бокий, начальник Спецотдела, ведавшего шифрами, правительственной связью, охраной гостайны и прослушиванием. По справедливости, кому ж ещё, как не ему, Агранову, должно было доверить пост первого заместителя наркома внутренних дел и начальника Главного управления госбезопасности?

Часы натужно пробили девять. Яков Саулович черкнул ещё несколько слов, положил перьевую ручку в желобок мраморного письменного прибора и захлопнул крышку чернильницы. Отодвинулся от стола вместе с креслом, встал. Потянулся, упершись руками в затёкшую поясницу. Побаливает, зараза… Прошёлся по обширному кабинету, открыл дверь, замаскированную под деревянную обшивку стены. Щелчком выключателя зажёг висячую лампу в шёлковом абажуре. Осветилась уютно обставленная комната отдыха — сервант с посудой и напитками, мягкий кожаный диван, круглый стол со стульями. Позвонить бы, заказать чаю и бутербродов, да что-то нет аппетита… Налил себе стопку армянского «Двина», выцедил, как был в сапогах завалился на диван, оставив дверь в кабинет приоткрытой. Теперь следовало на несколько минут привычно провалиться в забытьё, но сон не шёл. Окно комнаты тоже выходило на Лубянскую площадь, и её родные шумы сегодня почему-то мешали отключиться.

К тому же в голову назойливо лезли воспоминания о делах не так давно минувших дней.

Ягоду они сожрали на пару с Ежовым. Теперь снят со всех постов, исключён из партии, сидит ждёт ареста. Никогда не было с ним настоящего взаимопонимания, это отрицательно сказывалось на результатах работы, но как ни странно тоже двигало карьеру, видимо потому, что Сталина устраивала напряжённость в высшем руководстве Органов. Когда Ягода осмелился, пускай по-тихому, саботировать сталинские указания относительно организации показательного процесса над Зиновьевым и Каменевым, Агранов с облегчением вступил в «заговор» против него. Начали с того, что арестовали свояка Ягоды, литератора Леопольда Авербаха, брата жены наркома Иды Авербах (они приходились племянником и племянницей покойному Якову Свердлову), от которого в своё время плакала горькими слезами вся литературно-театральная Москва. Глава «литературного ОГПУ» Леопольд Авербах был воспитанником и любимцем Троцкого, о чём отлично знали в аграновском СПО, и в нужный момент по команде бывшего шефа вытащили информацию из загашника. Процесс «объединённого троцкистско-зиновьевско-каменевского террористического центра» стараниями Ежова и Агранова прошёл «на ура», секретарь ЦК Ежов, курировавший НКВД, был назначен наркомом вместо Ягоды, Ягоду перебросили в наркомат связи, что стало для него первой ступенькой, ведущей в лубянский подвал…

И вот теперь лежащему на диване Агранову вдруг пришла мысль, что прав, пожалуй, был Ягода, противясь Хозяину. Если бы все они, высшие руководители НКВД, поддержали опального ныне наркома, может быть, и не произошло бы всего последующего. А так словно с горы понеслось. Очередное разыгранное по требованию Сталина действо, — процесс «параллельного троцкистского центра» — тринадцать смертных приговоров, в том числе Серебрякову и Пятакову, а Радеку и Сокольникову по десять лет, — по недосмотру что ли? Всё идёт к тому, что и они на этом свете долго не задержатся. Затем самоубийство Орджоникидзе, яростно протестовавшего против повальных арестов в Наркомтяжпроме (официальная версия — «паралич сердца»). Москва погрузилась в тоскливый четырёхдневный траур. Снег, мороз, флаги с чёрными лентами, согбенные люди, словно придавленные ожиданием беды. Среди вождей, выносивших гроб из Колонного зала Дома Союзов, выделялся Сталин, прямой как шест, в шапке с опущенными ушами… Впоследствии агентура доносила, что в московских очередях говорили старухи: «Тут же судют, тут же хоронют…» И вот на только что завершившемся пленуме ЦК продолжилось избиение старой ленинской гвардии. Состоялось жестокое шельмование Бухарина и Рыкова, обоих взяли прямо в гардеробе после очередного заседания. На следующий день выступил Молотов и прозрачно намекнул, что чистка будет продолжена. На очереди армия. Мол, если у нас во всех отраслях есть вредители, то должны же быть и в войсках. Для Агранова это не было неожиданностью, аресты среди военных шли давно, «шитьё» дел курировал лично Ежов, и сейчас похоже ему не хватает лишь отмашки для начала невиданного погрома. Однако апофеозом стало выступление наркома. НКВД, оказывается, тоже поражён язвой вредительства и шпионажа. В наркомате свили целые гнёзда троцкисты-зиновьевцы и бухаринцы, а также агенты всех существующих разведок. Собственная разведка развалена, контрразведка тоже. И виной всему Ягода с его гнилым либерализмом и близорукостью. Пока только Ягода…

От этих бредней просто мороз подирал по коже. А ну как Хозяин натравит железного карлика Ежова и на них, верхушку НКВД? Когда валили старого наркома, Агранову представлялось, что дурачка Ежова можно будет на верёвочке водить, но дурак попался инициативный… Теперь уже ясно — будет не только крошить всех, на кого укажут, но и угадывать наперёд, на кого могут указать. Нет, не может быть… Вообще, по правде сказать, кое-кого не мешало бы вывести в расход. Вот Фриновский, скажем, или Заковский. Уголовники, тупые садисты. Но настоящие профессионалы? Такие, как Бокий, Артузов, и сам он, Агранов?

Себя Якову Сауловичу жаль было больше всех. Себя он знал гением сыска, блестящим интеллектуалом, даже кумиром московской богемы. Нет, не сможет Хозяин обойтись без таких, как он. Вот сейчас идёт по всей Стране советов расширение и переоборудование тюрем, камерные койки заменяются сплошными нарами, кое-где не в один этаж. Судя по всему, чистка грянет такая, что всем чертям тошно станет. Брать будем всех, не только виноватых и подозрительных, но и родню их, и друзей, и знакомых, и тех кто просто погулять вышел. Так ведь с такой работой и дурак справится. А как же настоящая работа? Её-то кому выполнять? Ответ очевиден — тем, кто с ней справлялся в прошлом. Конечно, ошибки тоже случались, так ведь не ошибается тот, кто ничего не делает. Нет-нет, профессионалам ничего не грозит. Очень кстати пришлось тут это письмо из Парижа. Есть шанс отличиться.

И всё же, всё же… Ну, зачем Сталину всё это? Ведь с конца двадцатых, как свернули НЭП, такого уже успели наворотить, что пора бы и прекращать. Сколько сгинуло в тайге и тундре всех этих Иванов, горе терпящих! И трудности основные вроде уже позади. И колхозы окрепли, и заводы построены. Ну, надо приструнить руководящие кадры, полным полно расплодилось в гос и партаппарате бюрократов-волокитчиков, погрязших к тому же в воровстве и взяточничестве, но к чему эти бесконечные поиски политических врагов? И уж совсем не обязательно столько расстреливать. О мой бог, куда всё катится?

Зазвонил один из стоявших на тумбочке телефонов, запараллеленных с теми, что в кабинете. О-о, Николай Иваныч вернуться изволили… Звонки были отрегулированы так, что громче всех звучал аппарат без диска — прямая связь с наркомом; потише давали знать о себе внутренний коммутатора НКВД и общегородской (кремлёвской «вертушки» замнаркома по рангу не полагалось, но по городскому через несколько спецкодов можно было выйти на Поскрёбышева в защищённую линию).

Агранов рывком сел, опуская ноги на пол (поясницу опять кольнуло), схватил трубку.

— Да, товарищ нарком.

Знакомый визгливый голос на другом конце провода произнёс:

— Яков, зайди. Жду.

— Иду.

Тяжело поднявшись с дивана, комиссар ГБ первого ранга прошёл в смежный с комнатой отдыха персональный туалет. Помочился, сполоснул руки под краном. Посмотрел на себя в зеркало. Н-да, укатали сивку крутые горки… Провёл мокрой рукой по лицу, наскоро пригладил волосы. В кабинете положил блокнот в портфель, взял со стола папку, другую. Подумав, взял и третью. С трудом засунул все три в битком набитый сейф, запер его дверцу тройным поворотом ключа, плюнул на печатку, сделал два оттиска на пластилиновых нашлёпках с пропущенной меж ними суровой ниткой, положил в карман бриджей звенящую связку.

Дремавший в «предбаннике» за своим столом адъютант, или по новому порученец, вскочил при появлении шефа.

— Свободен, Лёха… Езжай домой спать.

Выйдя в коридор, Агранов торопливо, слегка горбясь, пошёл по красной ковровой дорожке в сторону лифта.

3

Уже давно, ещё с середины двадцатых, крыши московских домов начали интенсивно обрастать антеннами. ОГПУ-НКВД брали под контроль не только телефонную связь, но и столичный эфир. Отслеживалась работа передатчиков всех дипломатических представительств, регистрировались радиопочерки, «раскалывались» шифры. Тем же частым бреднем вылавливались радиограммы далёких станций. Их так же тщательно классифицировали, методом триангуляции с участием приёмников слежения в других городах определяли источник сигнала, настойчиво пытались расшифровать. Вообще расшифровывать удавалось часто, ведь в Спецотделе ГУГБ, который возглавлял Глеб Бокий, трудились лучшие специалисты, некоторые ещё со стажем работы в соответствующих службах Российской империи. Но те радиограммы, которые вот уже четвёртый месяц выуживали из переполненного болтовнёй эфира сети антенн, расшифровке не поддавались. Сообщения неизвестному адресату шли не «морзянкой». Ласковый женский голос по-русски мурлыкал в микрофон четырёхзначные группы цифр. Передатчик, нагруженный всенаправленной антенной, находился в Берлине, и в зоне уверенного приёма оказывались Москва и Киев, Ленинград и Стокгольм, Лондон и Париж, Рим и Белград… Было ясно, что идёт диалог, но каким способом отвечал адресат?

Примерно с тех же пор пошли неприятности с судами, доставлявшими военные и гражданские грузы в республиканскую Испанию. То взрыв, то пожар на борту, то неизвестно чья торпеда в борт в открытом море, то крейсер франкистов требует остановиться для досмотра, грозя шестидюймовками.

И вот несколько дней назад начальник отдела контрразведки принёс и показал Агранову письмо, опущенное в почтовый ящик у входа в советское посольство на рю Гренель в Париже.

Информация, содержащаяся в письме, уже позволила очертить круг подозреваемых в реальном шпионаже из двенадцати человек. Внешторговцы, военспецы и представители НКВД, сопровождавшие грузы, работники Наркомторгфлота, а также, что особенно неприятно, главы «легальных» парижских резидентур Иностранного отдела ГУГБ и разведуправления Наркомата обороны, тоже бывшие в курсе соответствующих секретов. Когда Агранов принялся излагать это Ежову, тот нетерпеливо махнул рукой, прерывая:

— Отлично, всех и возьмём! Обеспечь необходимые мероприятия. Все и сознаются, если надо будет. Канал утечки перекрыть незамедлительно! Всё, что связано с испанскими поставками находится на контроле у товарища Сталина.

— Именно поэтому я рекомендовал бы не торопиться и действовать с предельной осторожностью.

Ежов хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Агранов смотрел на него и думал, как объяснить этому недоумку, что Хозяин чётко отличает вопросы разведки и контрразведки от рутинной работы их наркомата — чистки рядов, запугивания народных масс и укомплектования лагерей рабочей силой. Да, нарастает волна арестов, опять грядёт девятый вал террора, как в Гражданскую, и они с Ежовым дирижируют этой страшной симфонией, но…

Ежов судорожно сглотнул и спросил:

— Что ты имеешь в виду, Яков?

— Хозяин любит копаться в наших делах. Может и подробности затребовать. И что мы предъявим? Показания, выбитые из кого-то наугад? Да пусть даже из всех двенадцати сразу. Неужели ты думаешь, он не раскусит этот фальшак? А если мы ошиблись, и утечки не прекратятся?

Ежов снова замолчал, переваривая. А ведь верно. Шить липовые дела с ведома и одобрения Сталина — это одно, а делать тоже самое с целью втереть ему очки — совсем другое. Обмана хозяин не прощает.

— Значит, ты предлагаешь…

— Вот именно! Доказать в очередной раз, что мы не только дубиной умеем работать, но и рапирой. Скальпелем! Найти и взять с поличным, со всеми причиндалами! Получить момент истины.

— Постой… Что ты мне вкручиваешь?! — Ежов вскочил из-за стола, словно подброшенный невидимой пружиной. — Уж если о шпионских причиндалах речь, так мы же обыски проводить будем! У кого-нибудь да найдём… вещественные доказательства!

Тонкие губы Агранова искривились в усмешке.

— А если не найдём? Эта публика не имеет обыкновения держать вещественные доказательства на виду.

— Ты… Знаешь что?! Слишком ты умный как я погляжу! Ты оттого такой умный, что не тебе Хозяину докладывать!

Ежов некоторое время метался по кабинету, потом налил себе воды из графина, жадно выпил, откашлялся, и сказал, назидательно тряся пальцем:

— В общем так. Сроков ставить не буду. Но дело это на тебе! Срок — вчера! Крутись как хошь, что хошь делай, но крота этого вынь из норы и положь! Понял?

— Понял, Николай Иваныч…

— То-то же. Что там ещё у нас? Давай!

4

Ожидая в предбаннике сталинского кабинета на ближней даче в компании молчаливого Поскрёбышева, Ежов от нечего делать в который раз тайком разглядывал хозяйского секретаря. Голова филина на широких плечах косолапой гориллы. Ежов знал, что на новогодних дачных посиделках Поскрёбышев изображал не то канделябр, не то иллюминированную ёлку. Хозяин делал из газетной бумаги самокрутки вроде «козьих ножек», надевал их помощнику на пальцы и поджигал. Поскрёбышев, угодливо скалясь, терпел адскую боль, а после убегал на кухню и подставлял руки под струю холодной воды. Иногда для разнообразия ему после этого подкладывали на сиденье стула пирожное с кремом или помидор. Когда это произошло впервые, он, ослеплённый слезами от боли в обожжённых пальцах, не заметил сюрприза, а потом замечал конечно, но делал вид, что не замечает. Было весело, и гости буквально помирали со смеху. В этот раз, встречая новый 1937-й год, Хозяин сказал по поводу: «Всё же красывый был абычай — зажигать ёлку… Нада вернуть ёлку народу!» А ещё Поскрёбышев исполнял при Генеральном секретаре ЦК ВКП (б) обязанности лекаря, ставил клизмы в сиятельную задницу. Да, больших высот достиг Александр Иванович, приходилось перед ним заискивать. Вот только жену подобрал неудачно. Родная сестра жены Льва Седова, сына Троцкого. Ежов не исключал, что в ближайшее время придётся завизировать ордер на её арест.

Где-то в районе секретарского стола пискнул зуммер. Поскрёбышев поднялся, отворил дверь к Хозяину в кабинет, вошёл, плотно прикрыл дверь за собой. Через некоторое время вышел и произнёс вполголоса, придерживая створку двери:

— Товарищ Сталин ждёт вас.

Прикрыл дверь за наркомом, взглянул на часы, сделал запись в журнале посещений.

Сталин сидел за письменным столом, перпендикулярно которому, как во многих начальственных кабинетах, располагался длинный стол для заседаний с расставленными вдоль него стульями. Ежов остановился в нескольких шагах от двери, негромко поздоровался. Вождь не взглянул на вошедшего наркома, продолжив что-то писать, периодически макая перо в чернильницу. Лицо его выглядело хмурым и неприветливым. С тех пор как Ежов был назначен наркомом, Сталин наедине с ним держал себя всё более строго. Остатки дружелюбия на глазах улетучивались из его отношения, заменяясь сухостью, постепенно перераставшей в откровенную грубость.

В кабинете как всегда пахло ароматным табачным дымом. Вождь взял из пепельницы трубку, посопел ею, убедился в том, что она погасла и закурил папиросу из лежавшей на столе раскрытой коробки. Только после этого он соизволил обратить внимание на вошедшего. Молча указал дымящейся папиросой на ближайший стул.

С исполнителями сверху донизу нужна строгость, строгость и ещё раз строгость. Чем больше строгости, тем лучше, много её не бывает. И всё равно будут халтурить. Что ни поручи ослам, опозорят державу перед всем миром. На процессе троцкистско-зиновьевского центра подсудимый Гольцман заявил в своих заранее составленных НКВД и отрепетированных показаниях, что встречался с сыном Троцкого в копенгагенском отеле «Бристоль». А на следующий день датские газеты захохотали, заулюлюкали, что «Бристоль» этот самый, будь он неладен, снесли ещё в семнадцатом году! Недавний процесс параллельного центра — и снова ляпсус. Пятаков заявляет, что летал в декабре тридцать пятого года из Берлина в Осло на встречу с самим Троцким, и оказывается, что в это время не было ни единого рейса по указанному маршруту. Внутри страны, конечно, никто ни о чём не заподозрил, и спектакли прошли с блеском, но перед нашими сторонниками за рубежом очень неудобно получилось.

А провалы в разведке? Знаменитый Артузов, автор и исполнитель вошедших в анналы «Треста», «Синдиката» и «Тарантеллы», впоследствии асс ИНО, направленный в военную разведку для её реорганизации и оздоровления, добился лишь нового оглушительного провала. О знаменитом «свидании резидентов» в том же Копенгагене, до сих пор, хотя прошло уже почти два года, нет-нет да и вспоминают в буржуазной прессе. Прав был Клим-лошадник, когда сказал, что наша разведка хромает на все четыре ноги.

А уж о том, что творится в народном хозяйстве, и вспоминать не хочется. Непонятно, чего больше, то ли разгильдяйства, то ли вредительства. Старых спецов искоренили, а новые вообще никуда не годятся. Народ вороват и ленив, сплошные родимые пятна капитализма. А потому по мере построения социализма классовая борьба будет только обостряться! Наступает время всеобщего окончательного завинчивания гаек сверху донизу. И призванный в наркомы туповатый Коля Ежов, надо отдать ему должное, хорош тем, что можно будет заставить его делать это не раздумывая.

Как определил февральско-мартовский пленум, наиболее нуждается в очищении Красная армия, поскольку она, если говорить откровенно, вообще ни разу ещё толком не чищена. Ну, если не считать отстранения Троцкого от должности наркомвоенмора и неудачного хирургического лечения Фрунзе, да ещё проведённых в минувшем году некоторых неотложных арестов. Уже поэтому можно предположить, что троцкизм пустил в армии глубокие корни и пришла пора их выпалывать.

…Ежов разложил на столе принесённые с собой бумаги и приступил к докладу. Он знал, чем озабочен вождь и начал именно с этого. Ещё с Гражданской Сталину сильно досаждал Тухачевский. А также Якир и Уборевич. Но больше всего — Тухачевский. Книжки писал о себе, любимом, воспевал свои подвиги. Намекал, что это он из-за Сталина не взял Варшаву. Ну, подвиги-то у него были, да только в основном на пьяном и женском фронте. Ещё в начале двадцатых Особый отдел ГПУ Западного края докладывал, что польская разведка интересуется его похождениями. Такого донжуана и бонвивана против воли можно было склонить к сотрудничеству. Но московское ОГПУ никаких выводов не сделало. Дальше — больше. В 35-м тиснул в «Военном вестнике» статейку, в которой позволил себе нескромные выпады в адрес Германии и непрошеные советы в адрес Франции и Чехословакии готовиться к отражению германской агрессии. Затем поездка в Лондон на похороны Георга Пятого. Невиданный шквал комплиментов в западной прессе: «Красавец-маршал», «Военный гений революции», «Красный Бонапарт». Рассуждения об обострившейся борьбе за власть в СССР и шансах «кандидата в Наполеоны». Да товарищу Сталину святым надо было быть, чтобы читать обзоры печати и делать вид, что вся эта болтовня его не касается!

Недавно, разгребая оставшиеся после Ягоды завалы, обнаружили весьма интересный материал. В своё время из одного не очень надёжного германского источника поступила информация о существовании в верхах Красной армии антисоветского заговора, возглавляемого неким генералом Тургаевым. Оказалось, под этой фамилией в двадцатые годы в командировках в Германии в рамках тогдашнего сотрудничества между Рейхсвером и РККА бывал не кто иной, как Михаил Тухачевский. Ягода начертал на донесении: «Попытка скомпрометировать Тухачевского. В архив». Разумеется, теперь в НКВД задались вопросом, отчего Ягода не придал значения этому сигналу. Ежов доложил о находке Сталину и дал поручение начальнику ГУГБ Агранову проконсультировался у Артура Артузова, руководившего в те времена Контрразведывательным, а затем Иностранным отделом.

Оказалось, это была не единственная информация на Тухачевского. Дело в том, что в двадцать втором или двадцать третьем году он был введён в качестве очередной подсадной утки в операцию «Трест», осуществлявшуюся в рамках контригры против белой эмиграции. Наличие такой видной фигуры в «белогвардейском подполье» на территории СССР должно было по замыслу чекистов придать ему больший вес в глазах парижских и берлинских контрагентов. Но так сложилось, что линия с Тухачевским не получила — якобы? — развития. Однако сохранились следы в архивах спецслужб и со временем стали доноситься отзвуки запущенной дезинформации. Обо всех перипетиях «Треста» и «Синдиката» и отдалённых последствиях этих грандиозных игр не знал даже всеведущий Агранов…

Сталин слушал с прежней нахмуренностью, но видно было, что с интересом. Сопел папиросой, потом раздавил её в пепельнице, прервал Ежова взмахом руки.

— Якабы! То-та что — якабы… Ты, Никалай, в адвакататы сабрался, шьто-ли? Сматри, дарожка скользкая!

Ежов вздрогнул. Ещё бы, на эту дорожку ступил когда-то Ягода, поскользнулся и сломал себе шею… Но даже Ежов понимал, что решительно во всём поддакивать шефу так же опасно, как и саботировать его указания. Тем более если речь идёт о тузах вроде Тухачевского. Тем более что Хозяин никогда не высказывается до конца и волю его приходится угадывать. Прав, прав Агранов, работать надо с предельной аккуратностью…

— Да я же… Товарищ Сталин, я…

— Ищите! Капайте. Нужны матерьялы. Далжны быть матерьялы, я эта предчувствую. Шьто Путна и Примаков? Прадалжают упорствовать?

— Так точно, товарищ Сталин. Ещё один промах Ягоды. Надо было сразу после ареста на раскол брать, а теперь либерализм боком выходит.

Комкор Путна и командарм Примаков сидели с августа прошлого года. Ежов и сам пока не решался широко применять ускоренные методы следствия. Но намёк Сталина, у кого брать нужные материалы, был ясен. Более того, с благословения Хозяина только что были подписаны ордера на арест всего руководства Уральского военного округа во главе с командующим комкором Гарькавым и его заместителем комкором Василенко.

— А шьто ты делаешь па линии ачищения НКВД? — всё так же глядя исподлобья, спросил Сталин.

— Товарищ Сталин! Я прошу санкции Политбюро на арест Молчанова.

Начальник СПО после Агранова и впоследствии заместитель Ягоды Молчанов особенно упорно вставлял палки в колёса следствию по делу троцкистско-зиновьевско-каменевского террористического центра. На пару с Ягодой решили поиграть в политику, дурачки. Вскоре после смещения Ягоды отправлен был руководить Наркоматом внутренних дел Белоруссии.

— Малчанава? И толька?!

Сталинские глаза сверкнули тигриной желтизной. Ежова бросило в пот. Откуда-то из тёмных глубин памяти всплыли читанные в отрочестве в какой-то книжке рассказы из древней истории. Нарком вдруг представил себя гладиатором на арене, растерзанным хищником. Своими глазами увидел он собственные потроха, вывалившиеся на песок арены, и даже услыхал рёв опьянённой кровью толпы.

Жёлтые искры в глазах вождя погасли, он усмехнулся в усы, вытащил из ящика письменного стола приспособление вроде перочинного складного ножика, взял трубку и принялся её чистить.

— Сматри, Никалай. Ты в манастырь игуменам паступи. А нам таких наркомав и дарам не нада!

— Товарищ Сталин! — взмолился Ежов. — Товарищ Генеральный секретарь! Да ведь от него потянутся нити к троцкистскому подполью… Враг хитёр и хорошо законспирирован!

— Ладна, ладна… Будет тыбе санкция. Ягоду тоже прыбери, хватит ему на свабоде балтацца… И вот шьто. Артузава тоже к себе забирай абратна. Абнаглел, скандалы устраивает. Варашилав жалуется. Тоже на Палитбюро праведём. В распаряжение НКВД. Там пасмотрим, шьто с ним делать.

— Слушаюсь, товарищ Сталин! — Ежов торопливо делал пометки в блокноте.

Сталин поднялся и принялся мерно расхаживать вдоль стола для заседаний, поучая наркома, монотонно вбивая ему в голову программу действий. Ежов слушал, повернувшись к нему вместе со стулом.

— …Так шьто НКВД на хаду придётся чистить. Камиссариат па ходу дела сам себя ачищать должен, без атрыва ат праизводства. На тыбе, Никалай, двайная атветственнасть, бальшая атветственнасть. Понял?

— Понял, товарищ Сталин!

— В свете такой пастановки задач — шьто ты думаешь а работе Спецатдела ГУГБ?

И смотрел настороженно, по совиному.

О конфликтах Глеба Бокия со Сталиным Ежов был извещён предостаточно, знал, что Бокий Хозяина откровенно презирает, а потому ответил уверенно:

— Много об себе полагает Глеб Иваныч! Только и слышно от него — меня, мол, сам Ленин на это место поставил…

— Знаю, слыхал, — как бы смягчился Сталин. — Нада же… Какое кащунства — Ленина всуе паминать!

Глеб Иванович Бокий давно сидел занозой у многих. Его Спецотдел числился не столько отделом ГУГБ НКВД, сколько при ГУГБ и НКВД и мог поставлять информацию напрямую в ЦК, минуя непосредственное руководство. Занимаясь шифрами, дешифровкой, прослушиванием радиоэфира и телефонных сетей, а также охраной государственных секретов и непосредственной охраной советских дипломатических представительств за рубежом, Спецотдел Бокия владел такими тайнами, по сравнению с которыми вся прочая таинственность выглядела напускной и не совсем серьёзной. Была у Глеба Ивановича и своя особая папка, людьми осведомлёнными почтительно именуемая «чёрной», куда он складывал такие сведения о высшем руководстве, которым могли позавидовать даже Ягода и Ежов с их досье. Но всем этим деятельность и вес Спецотдела не исчерпывались. Бокий имел заместителя «по науке» — Евгения Гопиуса, который руководил целой сетью лабораторий и мастерских, не только обеспечивавших потребности Спецотдела в радиоаппаратуре, но и проводивших исследования в самых разных областях науки и техники. Среди них была и лаборатория нейроэнергетики Всесоюзного института экспериментальной медицины, занимавшаяся изучением биологического электромагнетизма. А отсюда был один шаг до исследований гипноза, телепатии, и даже — спиритизма, мистики и оккультизма, и этот шаг давно был сделан…

Но всё это ещё бы ничего. Главная проблема заключалась в том, что руководитель этой лаборатории Александр Барченко создал не более не менее как ложу, названную высокопарно «Единым трудовым братством», в которую вовлёк и Глеба Бокия и даже –страшно сказать — авторитетнейшего главу Орграспредотдела ЦК Ивана Москвина, вытащившего из дерьма и воспитавшего, между прочим, самого Колю Ежова. «Братство» ставило своей целью объединение человечества на идеях коммунизма, отрицания классовой борьбы, соблюдения иерархии и уважения к религиозным культам. Во как! И всё это при НКВД и внутри ВКП (б).

Агранов с Ягодой давно и подробно освещали Хозяину всю эту художественную самодеятельность, да «братья» особо и не конспирировали. Агранов, много возившийся с интеллигентами и пропитанный изрядно духом образованщины, считал это своего рода интеллигентской блажью. Однако бывшему семинаристу Сталину особо претил отчётливый масонский душок, исходивший от Братства. Масоны всегда начинают с уважения к религиозным культам, а заканчивают сатанизмом.

Ничего, мы с Колей и чёрту рога обломаем, если понадобится.

— С тебя, Никалай, и тут асобый спрос будет, кагда начнём эт-та асинае гнездо варашить! Сматри не падведи.

— Я готов, товарищ Сталин! Ближе интересов партии для меня ничего нету!

И правда, Ежов старался не вспоминать теперь о застольях в семье Москвина, на которых супруга Ивана Михайловича уговаривала его, Ежова, бывшего туберкулёзника, кушать побольше, ласково называла «воробушком»…

— То-та же. Шьто там ещё у тебя?

Ежов стал докладывать о миссии заместителя начальника ИНО Шпигельгласа, отправленного в Париж с широкими полномочиями по части мокрых дел. Назревала необходимость похитить или ликвидировать генерала Миллера, возглавившего после ликвидации генерала Кутепова белогвардейский «Российский общевоинский союз». Попутно строились планы ликвидации проживавшего в Париже сына Троцкого Льва Седова, к которому подбирались агенты Марк Збаровский и Сергей Эфрон. Ликвидаторы НКВД наводняли Париж, Европу, весь мир! Тут же как бы к слову пришлось доложить о письме из Парижа с информацией о вербовке немцами неизвестного русского в отеле «Эксельсьор»…

Стоило напомнить Сталину об испанских делах, как настроение его моментально испортилось. События на другом краю Европы грубо вторгались в реальность, грозя разрушить и без того хрупкую внешнеполитическую комбинацию, которую он кропотливо выстраивал с начала тридцатых годов. Приход нацистов к власти в Германии явился большой удачей, которую, впрочем, он готовил при содействии и участии германских коммунистов. Русский перевод «Майн Кампф» в серенькой обложке «для служебного пользования» был тщательно проштудирован, и оставалось лишь помочь автору реализовать заложенные в книге идеи. Если Гитлер будет по прежнему утверждать, что Франция со времён Версальского мира является главным врагом немцев, то так тому и быть. Пусть от версальской системы останутся рожки да ножки. Следовало вновь искать пути к русско-германскому сближению. Следовало по старой доброй традиции вновь разделить Польшу, это уродливое детище Версаля, и обеспечить фюреру прочный тыл в его схватке с французами. А там — посмотрим, пусть сначала как следует потреплют друг дружку. Секретнейшие переговоры заместителя советского торгпреда в Берлине с рейхсминистром и президентом Рейхсбанка Ялмаром Шахтом о торговом соглашении велись в обход Наркоминдела и полпредства. Торговля как всегда должна была проложить дорогу к политическому сближению…

Испанские события могли этому помешать. Победа над франкистами разномастных республиканцев в союзе с анархистами, троцкистами и коммунистами способна была насмерть перепугать Европу. Европейские страны, забыв о разногласиях, могли объединиться против того, кого наверняка сочли бы виновником поражения Франко, против него, Сталина, против СССР.

Положа руку на сердце, Сталин мог бы сказать, что больше симпатизировал Франко, чем тому сброду, который ему противостоял. Тут и своя гражданская война оставила весьма противоречивые впечатления, что уж говорить об испанской. Но что оставалось делать? Не окажи он поддержку Республике, что бы подумало о нём всё прогрессивное человечество, будь оно неладно? Так уж сложилось, судьба будто в насмешку поставила его в один ряд с троцкистами и анархистами. Теперь следовало в высшей степени осторожно выкручиваться из опасной ситуации, открыто не бросая непрошенных союзников на произвол судьбы. Впрочем, этой бестолковой республиканской коалиции чего не поставляй, кого ни отправляй к ним на помощь, проку не будет. Хорошо хоть успели вывезти из Мадрида испанское золото до того как началась серия диверсий. Не дай-то бог шальная торпеда отправила бы на дно «золотой галеон».

Мысль о золоте и коллекционных испанских винах, также вывезенных в Москву в залог поставок, вернула утраченное было душевное равновесие. Как истый грузин Сталин вино уважал, хотя и водочки не чурался. Сознание собственной правоты и прозорливости также способствовало тому, что на этот раз нарком избежал нагоняя. Всё же не зря он, Сталин, накалял шпиономанию. Без бдительности не построишь коммунизма не только во всём мире, но даже в отдельно взятой стране. Чистить её ещё и чистить!

— Правильна, Никалай. Эт-та ты правильна решил. Эту гниду нада вычислить. Толька патарапись. Работы — навалам, некагда сопли жевать. Шьто там ещё у тебя? Давай, дакладывай…

Бутылка водки стояла у Николая Ивановича в кабинете прямо в тумбе письменного стола. Вернувшись к себе на Лубянку, он первым делом достал её, схватил стоявший рядом с графином стакан, налил с бугром и шарахнул залпом без всякой закуски.

5

Незадолго перед этим заместитель начальника разведывательного управления Наркомата обороны Артузов явился на прием к начальнику управления Урицкому.

Цепь событий, приведших к этому визиту, началась в далёком счастливом 1934 году. А может быть, ещё раньше, в безоблачном 1932-м. Или даже в 1927-м, представлявшемся теперь, десять лет спустя, и вовсе нереальным. Именно тогда по резидентурам военной разведки прокатилась первая волна провалов. Толчок последовал со стороны англичан. Британское правительство, Сикрет интеллидженс и служба контрразведки продемонстрировали своё могущество, организовав аресты советской агентуры в восьми странах от Англии и Франции до Китая. Потом, правда, шторм стих и несколько лет агентурные сети работали стабильно. Но в 32-м провалы начались снова. Австрия, Германия, Финляндия, Латвия… Причём иногда руководство разведупра узнавало о провалах только из газетных сообщений. К 1934 году ситуация обострилась настолько, что проблема удостоилась обсуждения на Политбюро.

Причины происходящего были, в общем, ясны. Главная — острый кадровый голод, приводивший к тому, что к сотрудничеству привлекались люди сомнительные по своему прошлому и связям или же иностранные коммунисты, идейные, но малоопытные и как правило успевшие неоднократно «засветиться» в полиции. Недостаток кадров был результатом пренебрежения к собственным людям, которым работа в разведке зачастую не приносила ни продвижения по службе, ни даже достатка и бытовой устроенности. Дело усугублялось огромным количеством задач и недостаточным профессионализмом высшего командного состава самого разведупра.

Нельзя сказать, что в ИНО ОГПУ под руководством Артузова дела обстояли совсем уж блестяще, но более авторитетного специалиста по разведке в то время в распоряжении Сталина не было. В пользу Артура Христиановича говорили успешно проведённые громкие разведывательные и контрразведывательные операции, огромный стаж работы и солидный опыт. И когда встал вопрос об усилении руководства военной разведкой, Сталин принял решение назначить Артузова по совместительству заместителем начальника разведывательного управления.

Правда, Артузов не был военным. Об этом он и напомнил на совещании у Сталина, где присутствовали также наркомы Ягода и Ворошилов. Новое назначение не сулило лично ему ничего кроме головной боли.

Но приведённый в ответ аргумент Генерального секретаря исключил любые возражения.

— Са времён Ленина в нашей партии существует парядак, шьто камунист не должен атказываться работать на том пасту, на каторый его назначают. Вы, таварищ Артузав, далжны будете стать нашим партийным окам в ваеннай разведке.

И без того нерадостное лицо Ворошилова при этих словах омрачилось ещё больше.

Разумеется, работать, пытаясь усидеть на двух стульях, оказалось невозможно и со временем пришлось совсем перейти в Наркомат обороны. Относиться к делу спустя рукава Артузов не привык, а потому провёл глубокую реорганизацию разведуправления, создал при нём полноценную разведшколу, добился приравнивания работы разведчиков за границей к службе в действующей армии. Но преодолеть в короткий срок основные пороки системы не смог и он.

В феврале 35-го провалилась датская резидентура связи, занимавшаяся доставкой в СССР нелегальной почты от разведывательных резидентур в других европейских странах, в первую очередь в Германии. Руководил ею старый опытный работник разведупра Улановский, который тем не менее (а может, как раз поэтому) грубо нарушал установленные ещё в середине двадцатых годов запреты на вербовку иностранных коммунистов. Запреты запретами, но людей остро не хватало, особенно с подлинными документами, со знанием языков и обычаев. Правила нарушались повсеместно, причём и в ИНО ОГПУ-НКВД и в разведупре. Если задания выполнялись, вступал в действие принцип «победителей не судят».

Но в Копенгагене в очередной раз «не прокатило». Местная полиция вела наблюдение за одним из завербованных Улановским коммунистов-датчан, и дело кончилось тем, что была накрыта конспиративная квартира, которую использовали в частности для хранения и передачи почты и приёма следовавших транзитом агентов. Согласно классическому рецепту, описанному ещё Александром Дюма, полиция устроила на квартире «мышеловку» и в несколько дней переловила всю резидентуру во главе с Улановским. А дальше вообще началась форменная комедия.

Возвращался из Германии старый работник разведупра Давид Угер. Приняв одну из германских резидентур, он ехал обратно на родину с докладом, и решил навестить Улановского, через явку которого прошёл по дороге туда. Естественно, был на проваленной квартире взят за известное место.

Следующим погорел резидент Максим Максимов, успешно проработавший перед тем в Германии более двух лет. Он также возвращался домой через Данию, ни с кем не должен был там видеться, но, зная адрес, решил навестить друзей.

Обычай навещать друзей как у себя на родине был очень популярен, и вскоре в крепкие объятия полиции угодил работник центрального аппарата разведупра Львович, возвращавшийся после инспекционной поездки по Европе. Вслед за ним был взят на нехорошей квартире агент разведупра американец Леон Джонсон.

Артур Христианович, исполнявший в тот момент обязанности начальника, имел очень неприятный разговор с Ворошиловым и вынужден был написать подробный доклад о произошедшем. Доклад ушёл Сталину с сопроводительной запиской наркома, в которой тот постарался побольше очернить именно Артузова, с назначением которого в свою «епархию» так и не смог смириться.

«Свидание резидентов» стоило начальнику разведупра Берзину карьеры в разведке. Впрочем, вскоре началась испанская эпопея и Берзин отбыл реабилитироваться в Испанию. Человека на вакантное место начальника подыскать не могли долго. В конце концов выбран был командарм Урицкий, участник Первой мировой и Гражданской, дважды краснознамёнец, с послевоенным академическим образованием и некоторым опытом работы в разведке, побывавший в двадцатых годах в Германии и Чехословакии.

Тучи над Артузовым и несколькими чекистами, приведёнными им из ИНО в разведуправление Наркомата обороны, продолжали сгущаться. Если учесть общую гнетущую обстановку в стране после убийства Кирова и застарелую неприязнь военных к НКВД, положение их к началу 37-го становилось критическим. Новый начальник, ещё один кавалерист-рубака, две войны не слезавший с седла, своего зама возненавидел с первых дней совместной работы. И за интеллект, и за мягкий стиль общения с подчинёнными. Сложилась и развивалась классическая ситуация — глупый начальник при толковом заме, и для Семёна Урицкого с его чисто военной психологией и амбициями она была невыносима. Но вот сообразить, что, утопив Артузова, он утонет и сам поскольку мало что смыслит в порученном деле, ума Урицкому недоставало.

Подбираясь к Артузову, шеф разведупра атаковал его выдвиженцев, бывших чекистов, начальников двух ведущих отделов Карина и Штейнбрюка. Особенно уязвим был умница Штейнбрюк, бывший офицер австрийского Генштаба, военнопленный, вставший на сторону советской власти. С осени 36-го шли аресты иностранных коммунистов и уж он-то как нельзя более подходил на роль врага. Урицкий с самого начала старался руководить отделами через голову Артузова, причём в своей кавалерийской манере, с разносами и выволочками по каждому даже мелкому поводу. Когда дело дошло до намёков на политическую неблагонадёжность Штейнбрюка, руководившего агентурной разведкой в странах Европы, Артур Христианович почёл своим долгом решительно вмешаться.

С некоторых пор кабинет начальника, находившийся по традиции рядом с кабинетом зама, будучи отделён общим предбанником, стал почти недоступен. Лощёный порученец вежливо, но твёрдо, тая в глазах дерзкий холодный огонёк, отвечал, что шеф занят и просил не беспокоить, или что он собирается на совещание к наркому, или… На этот раз Артузов не сдержался и резко осадил мальчишку:

— Если товарищ командарм занят, извольте записать на приём! По личному вопросу!

Порученец слегка «прижал уши» и пообещал доложить.

…В разговоре Артур Христианович сразу постарался взять инициативу в свои руки.

— Товарищ командарм! Я знаю Штейнбрюка много лет и надеюсь, что моё мнение может считаться объективным. Свой выбор он сделал давно и нет никаких оснований сомневаться в его преданности партии и нашему делу.

В ответ на это Урицкий иронически хмыкнул.

— «Сделал давно…» Ваше мнение, будь оно хоть трижды объективным, ещё не доказательство. Где доказательства?

— Простите, не понял. Доказательства чего?

— Не притворяйтесь!

— Семён Петрович! Разве многолетняя добросовестная служба — не есть доказательство преданности партии и советской власти? И если у вас есть доказательства обратного, мне кажется, это вам следует первым предъявить их.

— Крестится надо, когда кажется. Предъявим, не сомневайтесь. Чем вы можете объяснить медленное продвижение агентурной работы на важнейшем германском направлении?

— В первую очередь — трудностями объективного характера. После смены власти в Германии условия работы там кардинально усложнились. Нацисты в короткий срок сумели создать эффективную политическую полицию и контрразведку.

— Это я слышу не впервые. Что ваш подопечный сделал для преодоления этих самых объективных трудностей?

— Позвольте заметить, что предшественник Штейнбрюка Стигга добился ещё меньшего. Вся созданная им агентурная сеть посажена или перевербована.

— Нечего оправдываться чужим разгильдяйством!

Артузов глубоко вздохнул.

— Семён Петрович… Я уже имел случай беседовать с вами о методах вашего руководства. Неужели вы не видите, что бесконечные внушения и нахлобучки не приносят пользы, особенно в разведке? Они, разумеется, необходимы, но надо хотя бы чередовать их со спокойной воспитательной работой. Полагаю, это и в строевых частях практикуется.

— Вы ещё будете мне рассказывать, что и как в строевых частях?! — вспылил Урицкий.

— Разумеется, нет, товарищ командарм, — тон Артузова был подчёркнуто спокоен. — Я человек не военный, и всегда это подчёркивал, вы прекрасно знаете. И никогда я не смогу занять вашей должности, ибо для этого в первую очередь необходимо знание специфики военного дела. Я и мои товарищи пришли из НКВД сюда отнюдь не в поисках положения, продвижения или популярности.

— И что же? — высокомерно спросил начальник.

— Вы прекрасно знаете, кто меня направил сюда и зачем. Я являюсь не просто вашим, так сказать, аппаратным замом. Меня обязали, — Артузов голосом выделил это слово, — всё то полезное, что я знаю по работе в органах ОГПУ, передать военной разведке, дополняя, а иногда и поправляя вас.

— И что же? — опять спросил Урицкий. Тон его звучал уже угрожающе.

— Простите, но ваше отношение ко мне свидетельствует о том, что вы не видите во мне ближайшего сотрудника, советчика и товарища, каким, я в этом не сомневаюсь, хотел видеть меня в разведывательном управлении товарищ Сталин.

Урицкий скривил губы в издевательской усмешке и медленно, как бы крадучись, поскрипывая щегольскими сапогами, подошёл почти вплотную к своему заму. Вполголоса произнёс:

— Намекаете на высочайшее покровительство? Имеете наглость прикрываться не чем-нибудь, а именем товарища Сталина? Так это зря. Времена изменились, дорогой Артур Христианович. Поверьте, мнение о вас изменилось тоже… И не в лучшую сторону.

Артузов вспыхнул.

— Семён Петрович! Я никогда не опущусь до того, чтобы козырять чьим-либо покровительством, тем более… И вовсе не о покровительстве идёт речь, а, повторяю, о конкретных поручениях, данных мне высшим руководством партии.

— Знаем мы, как вы выполняли поручения партии…

Артузов опустил глаза и склонил голову.

— Ну тогда вот что… — произнёс он через силу. — Вижу, что моё дальнейшее пребывание в должности вашего заместителя потеряло всякий практический смысл. А потому прошу… В общем, выражаясь военным языком, прошу отставки… с этой должности. Готов в дальнейшем выполнять любую работу. Прошу доложить наркому товарищу Ворошилову.

Урицкий торжествующе осклабился.

— Ваша просьба будет немедленно удовлетворена!

— Только вот что, Семён Петрович… — Артузов поднял голову, посмотрел в глаза начальнику долгим пытливым взглядом и тихо спросил:

— Вы действительно уверены, что без меня вам будет лучше?

Что-то промелькнуло в глубине глаз командарма. Но он поджал губы и сухо ответил:

— Вы свободны. Я вас больше не задерживаю!