автордың кітабын онлайн тегін оқу  Впечатлительная Грета — 5. Вечная Мамзель. Романоподобный продукт

Леонид Карпов

Оглавление

Оранжевое настроение

Мадемуазель Грета была натурой впечатлительной и даже истеричной, как позабытый на плите свистящий чайник. Эмоции в ней не просто жили — они клокотали, ежесекундно грозя обдать окружающих кипятком. Она могла впасть в меланхолию лишь оттого, что ее кошка Кики не захотела поиграть с ней, но в тот день мироздание решило нанести удар посильнее.

Возвращаясь от психотерапевта (где целый час бережно препарировались ее бесчисленные фобии), Грета замерла у своего крошечного огородика в саду. На боку гигантской тыквы — плода ее многомесячного бдения и нежных бесед — красовалось вырезанное кем-то нецензурное слово. Для Греты это не было актом вандализма над овощем. Это было публичное осквернение ее души.

Она издала вопль такой ультразвуковой мощи, что птицы в округе мгновенно утратили волю к щебету.

— Боже, как мне пережить эту травму! — рыдала мадемуазель, картинно хватаясь за сердце. — Это же не просто плод, это алтарь моего терпения!

На крик, словно на зов сирены, явился сосед — мужчина, у которого эксцентричные выходки Греты вызывали жгучий интерес. Мадемуазель дала ему прозвище Тропик, поскольку он был ходячим манифестом гавайского стиля.

В тот день на нем была классическая «алоха», от которой у Греты рябило в глазах: огромные, агрессивно-красные гибискусы на ядовито-желтом фоне, перемешанные с зелеными листьями монстеры. Рубашка была расстегнута ровно настолько, чтобы продемонстрировать и загар, и полное отсутствие скромности.

Довершали образ ослепительно-синие шорты, эффектно подчеркивающие загар, и соломенная шляпа, придававшая ему вид беспечного фланера.

— Мадемуазель, к чему этот надрыв? — мягко пропел он, приближаясь с видом опытного укротителя. — Я знаю рецепт исцеления. Давайте пустим этого сквернослова на пирог? Поверьте, месть, поданная с корицей и сахаром, — это чертовски увлекательно.

Близость соседа — молодого, пахнущего льном и летним ветром — подействовала на Грету как электрический разряд. В голове вихрем пронеслись образы: мука на щеках, совместное разделывание оранжевой плоти овоща, случайные касания пальцев… Но привычный демонический дух противоречия взял верх.

— Какой пирог?! — взвизгнула она, переходя на благородный трагический фальцет. — Вы предлагаете мне съесть жертву вандализма?! Это же все равно что пустить на рагу раненого друга!

Она вцепилась в тыкву, словно пытаясь закрыть собой начертанное на ней позорище. Сосед сменил тактику. Он сократил дистанцию до опасного минимума и произнес низким, бархатным полушепотом:

— Мадемуазель, в такие минуты нужно просто… обнять свою тыкву. Растения — эмпаты, они впитывают нашу нежность. Поделитесь с ней теплом, и она исцелится вместе с вами.

Грета замерла, сраженная этой сюрреалистичной глубиной мысли. В ее воображении тут же возникла сцена: она прижимает к груди увесистый плод, а рядом сосед — широкоплечий и сосредоточенный — так же нежно баюкает вторую тыкву. Истерика начала медленно сменяться странным, щекочущим осознанием: ей чертовски не хватало именно этого — тепла, поддержки и капли чистого безумия в ком-то помимо себя.

— Возможно, вы правы, — выдохнула она, утирая остатки туши под глазами. — Давайте сделаем это вместе. Ведь тыква — она как мущина. При должном уходе и капле магии она способна превратиться в карету, готовую умчать тебя прочь от этой пошлой реальности.

И вот, посреди затихающего сада, они склонились над пострадавшим овощем, заключая его в коллективное объятие. Для Греты мир вокруг начал стремительно менять декорации. Ей чудилось, будто над ними взошло огромное, как софит, полнолуние, заливающее сад жидким серебром.

Звезды, словно подвыпившие эльфы, хихикали и подмигивали ей из бездны. Луна одобрительно кивала, а сама Грета уже не чувствовала под собой садового грунта: в своем воображении она стояла в бальном платье из тончайшего шелка, прижимая к себе волшебный артефакт, который вот-вот должен был изменить ее судьбу.

В этот миг Грету пронзило озарение: перед ней не просто жертва хулиганов, а дремлющий артефакт, заряженный энергией ее собственных страданий. Стоило ей поверить в это, как реальность послушно прогнулась. Тыква под ее руками издала утробный хруст, словно потягиваясь после векового сна. С мягким шелестом золотая пыль скрыла огородную грядку, и из хаоса стеблей возникла карета — шедевр из лунного бархата и витиеватой позолоты, сияющая в ночи, как огромный драгоценный фонарь.

С озорной улыбкой принцессы, обретшей свое королевство, Грета вспорхнула на сиденье. Внутри пахло сухими травами и предвкушением чуда. Карета тронулась, мягко покачиваясь на невидимых рессорах и оставляя за собой тыквенные семечки, которые мерцали в траве, словно рассыпанные изумруды.

Грета медленно возвращалась из астрала. Сияние звезд тускнело, карета снова обретала твердую корку и сомнительную надпись, а объятия соседа становились подозрительно осязаемыми. Она отстранилась от овоща, поправляя растрепанные волосы, и посмотрела на мужчину уже более осмысленным, хоть и все еще влажным от слез взглядом.

— Вы… вы так тонко чувствуете душу растений, — выдохнула она, прижимая ладонь к щеке. — Никто раньше не предлагал мне обнять тыкву. Это было так своевременно.

Сосед скромно опустил глаза, стараясь, чтобы в них не промелькнул азартный блеск. Его план был прост как грабли и исполнен с филигранной точностью. Сначала — создать проблему (несколько точных движений ножом в отсутствии Греты), затем — дождаться предсказуемой истерики и, наконец, явиться в роли спасителя-утешителя.

— Я просто не мог видеть, как вы страдаете, мадемуазель, — произнес Тропик, сокращая дистанцию и глядя на нее с той самой «искренностью», которой обучают только опытных сердцеедов. — Эта надпись… это ведь крик чьей-то зависти к вашему очарованию и таланту садовода. Но посмотрите на результат: теперь эта тыква нас объединила.

Он осторожно взял ее под локоть, уводя от грядки, пока у нее опять не случился перепад настроения:

— Пойдемте, мадемуазель. Карета, может, и подождет, а вот мой фирменный настой на травах и беседа о высоком — нет.

Грета шла за ним, слегка покачиваясь от пережитого шока и внезапного прилива симпатии, и в ее голове уже рисовался план их следующего свидания. А сосед довольно ухмылялся под полями шляпы. В конце концов, в любви, как и в огородничестве, все средства хороши, если хочешь сорвать такой спелый плод.

Грета, все еще пребывая в тумане своего магического трипа, послушно следовала за соседом к его террасе. Она чувствовала себя героиней романа, которую только что спасли из лап жестокой реальности.

— Вы такой необыкновенный, — лепетала она, прижимаясь к его цветочному плечу. — Другие бы просто посмеялись или вызвали полицию, а вы… вы предложили мне любовь. К овощу. Это так глубоко!

Тропик галантно пододвинул ей плетеное кресло. В воздухе пахло петуниями и его одеколоном. Он разливал чай, стараясь не выдать торжествующей ухмылки: Грета была «на крючке».

— Видите ли, мадемуазель, — вкрадчиво начал он, пододвигая ей чашку, — истинное искусство обольщения… то есть, простите, утешения, кроется в деталях. Я сразу понял, что обычные слова здесь не помогут. Вам нужен был катарсис.

Грета пила чай, томно поглядывая на мужчину, и ее взгляд упал на его руки. Он как раз изящно отставил мизинец, придерживая сахарницу.

— У вас такие сильные, артистичные руки, — промурлыкала она, но тут ее зрачки сузились. — И… странный маникюр.

На большом пальце соседа, прямо под ногтем, застряла свежая, ярко-оранжевая тыквенная кожура. А на его безупречно синих шортах, прямо у кармана, красовалось небольшое влажное пятно того же подозрительного цвета.

Грета перевела взгляд на тыкву, сиротливо белеющую в сумерках своими свежими срезами, потом снова на шорты соседа. Пазл в ее впечатлительной голове сложился мгновенно, минуя стадию психоанализа.

— Оранжевое пятно… — прошептала она, и ее голос из нежного воркования превратился в шипение перегретого радиатора. — Это не вандалы. Это не завистники. Это ВЫ!

Мужчина замер, судорожно пытаясь прикрыть пятно ладонью, но было поздно.

— Мадемуазель, я могу все объяснить! — начал он, лихорадочно соображая, катит ли «художественная резьба по овощам» на предварительную ласку. — Это был творческий порыв! Я хотел вырезать «Любовь», но… нож соскользнул!

— Соскользнул?! Шесть раз подряд, буква за буквой?! — Грета вскочила, опрокинув стул. — Вы осквернили мой символ надежды, чтобы затащить меня пить этот ваш травяной сбор?! Вы — монстр! Садовый маньяк!

Тропик понял: либо он сейчас проявит чудеса красноречия, либо сахарница станет последним, что он увидит в этой жизни. Он не двинулся с места. Напротив, он картинно опустил голову, приняв вид человека, раздавленного собственной страстью.

— Да! — воскликнул он, едва не сорвав голос на драматический шепот. — Да, это сделал я! Вызовите полицию, Грета! Скорее, пусть меня закуют в наручники, потому что я опасен! Я безумен от того, что вы каждый день разговариваете с овощем, с кошкой, со своими нарядами, с кем угодно, но не замечаете соседа, который готов ради вашего взгляда выполоть все сорняки в этом районе!

Грета занесла сахарницу над головой, но замерла. Логика врага была пугающей, но по-своему лестной.

— Вы… вы испортили тыкву из ревности? — ее голос дрогнул, гнев начал смешиваться с опасным для ее рассудка любопытством.

— Я хотел привлечь ваше внимание! — продолжал Тропик, видя, что сахарница медленно опускается. — А то слово… это был крик души! Это была метафора того, как я себя чувствую, когда вы проходите мимо, не глядя на меня! Ну хорошо, признаю, я переборщил с метафорой, но ведь вы наконец-то обняли меня… то есть тыкву!

Грета тяжело дышала. Она посмотрела на оранжевое пятно на его шортах, потом на его загорелое лицо, освещенное мягким светом террасы. В ее голове снова закружились кареты, полнолуние и сказочные принцессы. Грань между «он подонок» и «он ради меня пошел на преступление» в ее сознании была тоньше бумажного листа.

— Вы чудовище, сударь, — наконец произнесла она, ставя сахарницу на стол, но не отнимая от нее руки. — Настоящее, неотесанное чудовище. Но… — она сделала паузу, наслаждаясь моментом, — ваша карета была очень удобной.

Сосед облегченно выдохнул и рискнул сделать шаг к ней:

— Мадемуазель, если вы меня простите, я клянусь: завтра на месте того ужасного слова я вырежу целый сонет Шекспира. Или просто посажу для вас десять новых тыкв.

В глазах Греты гнев сменился тем специфическим блеском, который бывает у женщин, осознавших масштаб своей власти над мужским безумием.

— Сонет? — переспросила она, выгибая бровь. — Шекспира? Сударь, вы хоть представляете, сколько калорий я сожгла, рыдая над этим овощем? Моя психотерапия стоит дороже, чем весь ваш урожай кабачков!

Тропик, почуяв очередную смену ветра, немедленно включил режим «кающегося грешника»:

— Я готов на любые репарации, мадемуазель! Мой сад — ваш. Мои руки — ваши. Моя честь… ну, то, что от нее осталось после акта вандализма, — тоже у ваших ног.

Грета подошла к нему вплотную. Атмосфера на террасе накалилась до предела. Она посмотрела на его яркую рубашку, на загорелую грудь, видневшуюся в расстегнутом вороте, и внезапно хитро прищурилась:

— Хорошо. Я прощу вас. Но при одном условии.

— Каком? — Тропик затаил дыхание, ожидая либо требования руки и сердца, либо счета на крупную сумму.

— Мы сейчас же идем в сад, — торжественно провозгласила Грета. — Вы берете нож и прямо под тем ужасным словом, которое вы так старательно вырезали, дописываете: «…сказала Грета и уехала на бал».

Сосед оторопел:

— И это все? Просто дописать?

— Нет, не все, — Грета кокетливо поправила бретельку платья. — После этого вы лично превратите эту «карету» в изысканный десерт. И если пирог окажется хотя бы на долю менее волшебным, чем ваша ложь про «энергию растений», я заставлю вас обниматься с этой тыквой до самого Хэллоуина. В одиночестве.

Мужчина расплылся в улыбке. Это был триумф.

— Слушаюсь, мадемуазель! Считайте, что кулинарная магия уже началась.

И вот, под насмешливыми взглядами звезд, они вдвоем вернулись к грядке. Пока Тропик, прикусив язык от усердия, дописывал на боку овоща «цитату» Греты, сама мадемуазель стояла рядом, победоносно скрестив руки на груди. Ей казалось, что луна подмигивает ей еще ярче, чем прежде.

В конце концов, какая разница, была ли карета настоящей, если кучер оказался таким симпатичным мерзавцем?

На следующее утро они оба уже были в саду. Грета решительно хлопнула ладонью по оранжевому боку тыквы, отчего нецензурная надпись согласно вздрогнула.

— Мы употребим ее внутрь, сударь. Это будет акт поглощения моей прошлой травмы!

Сосед, подхватив двухпудовый «арт-объект», кряхтя потащил его к кухне. Его ярко-синие шорты опасно натянулись, что не укрылось от внимательного взгляда Греты, которая теперь смотрела на него не как на спасителя, а как на трофей.

На кухне воцарился хаос. Мужчина орудовал огромным шефским ножом, безжалостно расчленяя символ ее надежд. Грета же, водрузив на голову поварской колпак (который в ее интерпретации выглядел как корона), отвечала за специи.

— Больше корицы! — командовала она, щедро рассыпая коричневый порошок. — Корица подавляет горечь предательства! И добавьте имбиря, чтобы жечь сердце так же, как ваши слова о сонетах!

Мужчина потел, чистил, парил и взбивал. В какой-то момент он понял, что его хитроумный план «подката» превратился в тяжелую смену в горячем цеху под руководством безумного шеф-повара. Но стоило ему взглянуть на Грету, которая с упоением дегустировала сырую тыкву, макая ее в мед, как усталость отступала.

Через час дом наполнился густым, удушающе-сладким ароматом. Когда пирог был извлечен из духовки, он выглядел божественно: золотистая корочка, под которой скрывалась нежная мякоть бывшей «кареты».

— Ну что же, — прошептал Тропик, разливая по бокалам ледяное белое вино. — За бал?

Грета взяла вилку, вонзила ее в кусок пирога и замерла. Она посмотрела на соседа, на его испачканную мукой цветочную рубашку и на свои руки, пахнущие мускатным орехом.

— Знаете, сударь, — произнесла она с набитым ртом, прикрыв глаза от удовольствия. — Если бы вы просто пригласили меня на чай, я бы, скорее всего, отказалась. Но эта тыква… она действительно сделала мой вечер.

Она прожевала и добавила с той самой озорной улыбкой, которая заставила соседа окончательно потерять голову:

— Только в следующий раз, если захотите пригласить меня на свидание, попробуйте вырезать что-нибудь поприличнее. Например, сердечко.

Тропик рассмеялся, понимая, что его авантюра окупилась сторицей. В саду за окном щебетали птицы, а в мусорном ведре тихо покоилась кожура с остатками надписи, ознаменовавшей начало этих странных, но определенно нескучных отношений.

Чемпионка

Мадемуазель Грета обладала редким даром превращать серую обыденность в пышный театральный перформанс, где драма неизменно соседствовала с фарсом. Ее впечатлительность граничила с истерикой: в мире Греты любое событие раздувалось до масштабов античной трагедии или бродвейского шоу.

Например, как-то вечером кошка Кики не соизволила встретить хозяйку в прихожей, Грета восприняла это как акт вероломного предательства. Весь вечер и всю ночь она провела в безутешных рыданиях, оплакивая свое одиночество и коварство пушистой фаворитки.

Однажды ее прошила шальная мысль: путь к мужскому сердцу вымощен кубиками идеального пресса. Не прошло и тридцати минут, как она впорхнула в магазин спорттоваров, готовая к рекордам. Вид глянцевых плакатов с атлетичными телами подействовал на нее магически.

— О боги! — вскричала она, указывая на стену. — Какие немыслимые мышцы! Я жажду такие же! Немедленно!

К ней тут же поспешил консультант — воплощение спортивного задора. На нем были лимонные шорты, не скрывающие ни единого мускула натренированных ног, и ультрамариновая футболка с принтом в виде мяча, который, казалось, вот-вот выпрыгнет прямо на покупательницу.

Образ дополняли неоновые кроссовки и технологичные часы, сурово отсчитывающие секунды до начала новой тренировки. Ярко-оранжевая кепка венчала этот взрыв цвета.

Грета, ослепленная этим зрелищем, почувствовала, как волна вдохновения переходит в неистовый экстаз. Она принялась метаться по рядам, словно в поисках не просто гантелей, а сакрального артефакта, способного в одночасье подарить ей новое тело и новую жизнь. Ее глаза горели лихорадочным блеском: спорт перестал быть целью, он стал ее новой одержимостью.

— Мне необходимо что-то твердое! — провозгласила она тоном оперной дивы, требующей признания. В этом возгласе слышался поиск не просто инвентаря, а стального стержня для собственной души.

Заметив на полке гантели, Грета решительно вцепилась в них, но тут же охнула: металл оказался предательски тяжелым. Ее холеные руки дрогнули, а лицо исказилось в гримасе искреннего ужаса перед лицом физического труда.

— У вас все получится, мадемуазель, — подбодрил ее продавец, лучась профессиональным оптимизмом. — Это всего два килограмма — сущий пустяк для начала.

— О нет, это невыносимый груз! — выдохнула Грета, драматично приложив руку к груди. — Быть может, есть что-то более… поэтичное? Скажем, йога? Пилатес? Что-то, подчеркивающее мою природную хрупкость?

Продавец, которого она окрестила Маркизом де Гантелем, мгновенно подстроившись под настроение клиентки, разложил на прилавке коврик пурпурного цвета. Грета коснулась мягкого материала, и воображение тут же нарисовало ей картину: она замирает в сложнейшей асане, а толпа поклонников завороженно следит за каждым изгибом ее тела.

— А если я совершу оплошность? — вдруг вскрикнула она, представив, как с грохотом рушится из позы лотоса. — Весь мир будет смеяться над моим падением!

— Ну что вы, мадемуазель, — голос продавца стал бархатным, — в спорте не бывает падений, бывают лишь новые старты.

Фантазия Греты сделала новый вираж: вот она в неприлично обтягивающем трико демонстрирует чудеса гибкости, а вокруг — живое кольцо из атлетов, готовых подхватить ее при малейшем колебании.

— И они действительно бросятся мне на помощь, если я покачнусь? — кокетливо промурлыкала она, стреляя косым глазом из-под ресниц.

Продавец слегка смутился, но выдержал натиск:

— Не сомневаюсь. В такой… выразительной экипировке вы вряд ли останетесь без поддержки. Желающих подставить плечо будет в избытке.

Поймав этот двусмысленный комплимент, Грета окончательно уверовала в свою спортивную гениальность. Перед ее внутренним взором уже не просто женщина, а ожившая статуя: рельеф мышц, четкий, как линии на античном мраморе, и ягодицы, упругостью напоминающие неспелые персики, достойные лучших обложек глянца. Она чувствовала себя не просто покупательницей, а шедевром, который вот-вот явят миру.

Грета продолжала упоительно «лепить» себя в мыслях, словно податливую глину: здесь она изящно подтянула бедра, тут добавила дерзкого объема груди (неоспоримому венцу ее будущего образа) и, наконец, высекла на животе безупречный мраморный пресс. Из зеркала на нее взирало божество — фитнес-дива с лукавым прищуром, словно сошедшая с экрана дорогого рекламного ролика.

Мадемуазель кокетливо подмигнула своему отражению, твердо зная: перед таким триумфом плоти и харизмы не устоит ни один принц, даже самый искушенный.

Очнувшись от сладких грез, Грета милостиво указала на розовые гантели, коврик и тот самый облегающий комплект, который должен был возвести ее достоинства в абсолют. Она инспектировала покупки с видом полководца, принимающего парад, уже чувствуя себя без пяти минут чемпионкой мира.

На пороге Грета эффектно притормозила. Обернувшись к продавцу, она одарила его своей самой многообещающей улыбкой и промурлыкала:

— Знаете, спорт — это ведь прежде всего закалка характера… Если я решу взойти на пьедестал, вы возьмете на себя роль моего наставника?

Маркиз де Гантель, окончательно дезориентированный этим напором, лишь густо покраснел и судорожно кивнул. Удовлетворенная произведенным эффектом, мадемуазель выплыла на улицу. Она шла по тротуару летящей походкой, предвкушая великие свершения не только на коврике для йоги, но и на полях любовных сражений, где ей теперь точно не было равных.

На следующее утро «спортивный режим» мадемуазели Греты начался с того, что она два часа выбирала наиболее фотогеничный ракурс для своего нового коврика. Когда идеальный угол был найден, а солнечный луч художественно упал на розовые гантели, Грета облачилась в ту самую облегающую форму. Зеркало подтвердило: она — опасное оружие массового поражения.

— Кики, смотри и учись, — бросила она кошке, которая с явным скепсисом наблюдала за хозяйкой из-за угла. — Сейчас ты увидишь рождение легенды.

Грета грациозно опустилась на коврик, намереваясь принять позу «собаки мордой вниз», которую видела в журнале. Однако на полпути реальность бесцеремонно вмешалась в ее фантазии. Оказалось, что коврик обладает коварной способностью скользить, а собственные конечности отказываются складываться в изящный узел.

— О боже! — вскрикнула она, когда ее ладонь поехала вперед, и Грета вместо духовного просветления едва не впечаталась носом в ворс ковра. — Это не йога, это покушение на убийство!

Она замерла в крайне нелепой позе, задрав одну ногу и отчаянно балансируя. В этот момент ее воображение тут же услужливо дорисовало сцену: она беспомощно запуталась в собственных ногах, дверь выламывают мускулистые спасатели во главе с тем самым продавцом из магазина, и он, подхватив ее на руки, шепчет: «Мадемуазель, ваша гибкость свела меня с ума!»

Эта мысль так ее воодушевила, что Грета решила закрепить успех гантелями. Сделав три энергичных взмаха, она почувствовала, как в мышцах появилось странное жжение.

— Уф… Кажется, я перетренировалась, — пропыхтела она, аккуратно укладывая снаряды на место. — На сегодня достаточно. Мой пресс уже наверняка стал тверже, а переутомление вредит цвету лица.

Она подошла к зеркалу и внимательно изучила свой живот. Ей искренне показалось, что один «кубик» уже робко наметился где-то в районе талии. Довольная собой, Грета решила, что лучшим завершением тренировки станет восстановительный сеанс — огромная чашка какао и эклер. Ведь чемпионка должна восполнять энергию!

Развалившись в кресле, она уже планировала свой завтрашний визит в магазин. Ведь ей жизненно необходим напульсник… и, возможно, наставник.

На следующий день мадемуазель Грета вновь возникла на пороге магазина, словно видение из глянцевого журнала, посвященного жизни «высшего спортивного общества». На этот раз ее облик венчали огромные солнцезащитные очки и шелковый платок, повязанный поверх кепки — Грета была убеждена, что атлеты мирового уровня обязаны сохранять инкогнито.

Заметив за стойкой Маркиза де Гантеля, она направилась к нему с грацией пантеры, которая только что слегка потянула лапу на йоге.

— О, сударь! — воскликнула она, драматично снимая очки. — Нам необходимо обсудить стратегию моего триумфа. Вчерашняя тренировка показала, что мой потенциал огромен, но… инвентарь требует дополнений. Мои запястья молят о защите!

Мужчина, уже начавший привыкать к этой театральной буре, предложил ей пару белоснежных махровых напульсников. Грета примерила их с таким видом, будто надевала фамильные бриллианты.

— Как мягко… — промурлыкала она, любуясь своими руками. — В них я чувствую себя королевой корта, даже если корт — это мой ковер в гостиной. Но скажите, сударь, — она подалась вперед, понизив голос до заговорщицкого шепота, — этот кистевой эспандер… он действительно сделает мои пальцы стальными, но при этом сохранит их аристократическую нежность?

Маркиз де Гантель, едва сдерживая улыбку, заверил ее, что эспандер — лучший друг будущих чемпионок.

— Прекрасно! — Грета щелкнула пальцами. — Берем все. И помните наш уговор о наставничестве? Я чувствую, что готова к серьезным нагрузкам. Например, завтра я планирую продержаться в позе лотоса целых три минуты. Если я не выйду на связь к полудню — знайте, я пала жертвой собственной целеустремленности!

Покинув магазин с новым пакетом сокровищ, Грета шла по улице, ловя на себе взгляды прохожих. Она была абсолютно уверена: напульсники светятся ярче, чем витрины бутиков, а ее завтрашняя «тренировка» (которая наверняка снова закончится чаепитием с Кики) — это лишь временное затишье перед мировой славой.

Субботнее утро в центральном парке было слишком спокойным, пока в него не ворвалась Грета. Она решила, что домашнее заточение губительно для ее спортивного гения — мир обязан был увидеть эти белоснежные напульсники в действии.

Мадемуазель выбрала самую людную аллею, неподалеку от площадки, где суровые мужчины подтягивались на турниках. Расстелив свой коврик пурпурного цвета прямо под вековой липой, она приняла позу, которую сама называла «Спящая нимфа перед прыжком», а учебники по йоге — «Никак».

— Главное — дыхание, — громко прошептала она, чтобы проходящий мимо симпатичный бегун обязательно это услышал. — Вдох — грация, выдох — победа!

Грета решительно подняла ногу, намереваясь изобразить ласточку, но тут ее взгляд упал на группу молодых людей скейтерской наружности. В ее голове мгновенно созрел план: зачем просто стоять, если можно эффектно «нуждаться в помощи»?

Она слегка качнулась, ее лицо изобразило высшую степень спортивного изнеможения, и Грета начала медленно клониться в сторону ближайшего молодого человека в широких штанах.

— О, небеса! Мой вестибулярный аппарат не выдерживает накала страстей! — воскликнула она, картинно заваливаясь назад.

Скейтер, проявив чудеса реакции, подхватил ее под локоть:

— Осторожнее, мадемуазель, у нас тут асфальт жесткий.

— О, вы мой спаситель! — Грета заглянула ему в глаза, мгновенно забыв о йоге. — Это все из-за чрезмерного рвения. Мой тренер — между прочим, настоящий маркиз — предупреждал меня, что моя страсть к рекордам может быть опасна!

Она выпрямилась, поправила напульсник и бросила на толпу победный взгляд. Половина парка уже наблюдала за «чемпионкой». Грета поняла: миссия выполнена. Спорт официально покорен, пришло время для более важных дел.

Свернув коврик, она направилась к ближайшему киоску с мороженым. В конце концов, великая атлетка заслужила свою порцию углеводов за героическое выживание в условиях дикой природы парка.

Вальс в искривленном пространстве

Впечатлительная мадемуазель Грета иногда вздрагивала даже от нежного шелеста листвы, вскрикивая так, будто ее внезапно царапнула кошка. Окружающие звуки казались ей оглушительными; порой чудилось, что мир вокруг ведет свою собственную, чересчур громкую жизнь.

Стоило ей услышать о капризах природы — будь то гроза, ливень или просто свежий бриз, — как фантазия Греты пускалась вскачь. Когда прогнозировали дождь, она на всякий случай принималась собирать «чемоданчик для потопа»: зонт, тяжелые резиновые сапоги и сменный комплект платья. В своих грезах она уже видела, как небесные хляби разверзаются, превращая улицы в бушующие реки, а ее саму — в отважную героиню приключенческого романа, спасающуюся бегством.

Однажды мадемуазель решила развеяться и отправилась в комнату смеха. К выходу она готовилась так, словно ей предстоял бенефис в кабаре. Голову венчала исполинская шляпа-кактус, усыпанная стразами и перьями. При каждом шаге кактус покачивался и безмолвно ворчал: «Грета, не забудь меня полить!»

Ее ярко-розовое атласное платье обвивало фигуру, точно глянцевый питон. Подол был густо расшит разнокалиберными пуговицами, которые при ходьбе задорно щелкали, имитируя игру кастаньет.

На канареечно-желтых туфлях пристроились гигантские банты — такие пышные, что, казалось, они вот-вот воспарят вместе с хозяйкой. «Будешь грустить — улетим!» — угрожающе подрагивали они на солнце. Завершала ансамбль сумочка в форме банана, из которой вызывающе торчал букет полевых цветов.

Грета вошла в зал кривых зеркал, затаив дыхание в предвкушении чуда. Свет мягко бликовал на изогнутых поверхностях, обещая магию. Но, едва взглянув в первое же зеркало, мадемуазель в ужасе всплеснула руками:

— Боже мой, кто это?! Я что, тайно перешла на пельменную диету?

Оптическая иллюзия безжалостно добавила ее силуэту добрую пару пудов, превратив Грету в наливную сдобную булочку. Мадемуазель схватилась за сердце, но вовремя нащупала в сумочке заветную стограммовую плитку нидерландского шоколада. Тревога отступила.

— Мущина — он как кривое зеркало, — философски подытожила она, бросив презрительный взгляд на «пельменное» отражение. — Всегда врет, даже когда молчит!

Следующий зеркальный холст преобразил ее до неузнаваемости, вытянув ноги до бесконечности. Грета так и застыла:

— Вот это фокус! Настоящая супермодель, только подиума не хватает.

Она кокетливо притопнула, но отражение вдруг запуталось в собственных ходулях и нелепо покачнулось.

— Караул! — пискнула Грета. — Ноги такие длинные, что я забыла, как ими управлять!

В соседнем зеркале произошло и вовсе немыслимое: двойник Греты дерзко подмигнул ей.

— Какая наглость! — возмутилась мадемуазель, поправляя шляпу-кактус. — Ты что, намекаешь, что я перебрала с утренним ликером?

В ответ отражение бесцеремонно показало язык. Вместо того чтобы обидеться, Грета расхохоталась — градус абсурда в комнате наконец-то совпал с ее внутренним ритмом.

Но настоящий триумф ждал ее впереди. Очередное зеркало превратило ее бюст в нечто монументальное и величественное.

— Ого! — выдохнула Грета, поправляя воображаемое декольте. — С такими «достопримечательностями» я могу не только привлекать внимание, но и диктовать условия мировой политике!

В ее воображении тут же развернулось целое полотно: утро, чашечка кофе и она — обладательница форм, способных довести до грехопадения самого сурового отшельника.

Грета уже видела, как открывает собственный дом моды, где подиумом станут городские бульвары, а ее тело — главным арт-объектом. Она представляла, как прохожие замирают, не в силах отвести взгляд от ее ослепительного образа и «огромных глаз», сияющих внутренним пожаром.

Однако в самый разгар триумфальных видений в голове Греты всплыла старая, как мир, фраза: «Главное в человеке — его внутренний мир». Эта аксиома всегда служила ей якорем, не давая окончательно улететь в стратосферу собственных фантазий. Страхи и комплексы, еще утром казавшиеся неподъемными валунами, вдруг съежились до размеров гальки.

— Ну и пусть я только что была похожа на карикатуру в кулинарной книге! — решительно заявила она своему искаженному силуэту. — Уверенность в себе — вот лучший корсет, а самоирония — самая дорогая помада!

Напоследок она бросила взгляд на то самое дерзкое зеркало, которое снова попыталось состроить ей глазки.

— Какая неисправимая наглость! — Грета шутливо погрозила п