автордың кітабын онлайн тегін оқу  Как я был русским государем. Часть первая

Александр Токий

Оглавление

2. 1
3. 2
4. 3
5. 4
6. 5
7. 6
8. 7
9. 8
10. 9
11. 10
12. 11
13. 12
14. 13
15. 14
16. 15
17. 16
18. 17
19. 18
20. 19
21. 20
22. 21
23. 22
24. 23
25. 24
26. 25
27. 26
28. 27
29. 28
30. 29
31. 30
32. 31
33. 32
34. 33

1

Когда объявили конкурс на русского царя, я ушам своим не поверил. В последние годы разговоры о наследниках престола совсем поутихли — и вдруг конкурс. Это было потрясением, словно меня переместили в другую реальность. Рассудок подсказывал, что это может быть розыгрышем, но всё равно справиться с охватившим меня волнением я не мог. Неведомая сила рвалась изнутри, заставляя частым дыханием загонять её обратно. Лицо запылало, в ушах зашумело. Меня поразили в самое сердце. Стать царем было моей сокровенной мечтой. Наверное, не моей только, но моей-то уж точно! Тысячи раз я сладостно представлял себя вершителем судеб. Любая нелепица и глупость вызывали у меня непреодолимое желание стать государем. Иначе исправлять ситуацию я не хотел. Построить великое государство может только царь!

Жена прикрыла дверь, ведущую в комнаты детей, и, чтобы узнать подробности, переключала каналы, но везде шли обычные телепередачи. Она обернулась ко мне, чтобы что-то сказать, но, увидев на моей физиономии царские переживания, осеклась. Молча, не глядя в глаза, она тем не менее продолжала на меня коситься.

В полной тишине мы дождались следующего выпуска новостей. И там слово в слово диктор зачитал то же сообщение. Голова шла кругом. Мысли прыгали одна на другую. Сосредоточиться не удавалось. Очень медленно, напряжённо, будто боясь что-то расплескать, я пошёл на кухню и сварил кофе. Жена, отвернувшись, снова щёлкала пультом по каналам.

— Хрень какая-то, — первым нарушил молчание я, когда кофе слегка вернул меня к действительности. — Какого царя они собрались выбирать? Из кого?

— Из президента, наверное, — понимая моё состояние и боясь рассердить меня, вежливо ответила жена.

— А чего его выбирать? Он и так царь!

Жена молча сидела, не вступая в разговор.

— Что ему, полномочий мало? Он и так всё может.

На счастье жены раздался телефонный звонок. Она взяла трубку:

— Аллё? Привет! Кофе пьёт.

Прикрыв микрофон ладонью, она спросила:

— Гаврилов. Будешь говорить?

Я взял трубку:

— Аллё?

На том конце провода Петька Гаврилов начал восторженно делиться своими впечатлениями о царском конкурсе и спрашивать, что я по этому поводу думаю. Но я всё ещё был раздражён и заторможен.

— Хрен его знает! Завтра, наверное, что-нибудь опубликуют?

— Ну а в цари-то пойдёшь? — всё так же бодро, но с каким-то интимным придыханием спросил он.

— Да я же говорю, хрен его знает, что они там придумали. Подумать надо.

— Ну ладно. Пока! — необычно быстро оставил меня в покое Петька.

Видимо, желание поделиться с другими оказалось сильнее его привычки мучить меня пустыми разговорами.

Когда пошли другие звонки, меня начало охватывать чувство ревности. Я вдруг понял, что это предложение не только для меня, а для миллионов таких же, жаждущих власти. У звонивших в голосе чувствовалась нездоровая заинтересованность. Видно было, что они, как и я, боялись упустить шанс и пытали меня расспросами. Я отвечал кратко и делал многозначительные паузы, будто бы зная какую-то секретную информацию. Собеседники обижались и бросали трубку. Ближе к вечеру я и сам набрался мужества и позвонил приятелю в наше московское представительство. Тот тоже был не в курсе. Правда, хитрый жук, напустил туману: начал лепить что-то про государственное строительство. Но по тону было понятно, что и он ничего не знает.

Разговоры о царе ходили давно. Со страниц газет пытались завязать дискуссии. К этому привыкли. Но чтобы вот так, в лоб, официально и на всю страну?

За ужином дети сидели тихо, видимо, чувствуя наше с женой напряжение. Я хряпнул стопочку, и меня немного отпустило. Жена была необыкновенно доброй, мягкой и заботливой. Мы рассеянно перебрасывались короткими фразами. Я со всем соглашался, поддакивал, ел медленно и старался ни на кого не смотреть. По обыкновению, дочь попыталась приставать с какими-то глупостями, втягивая меня в свои разборки с младшим братом, но жена вмешалась в наш разговор, шикнула на детей, и они ушли в свои комнаты.

А в моей голове была полная мешанина. Непонятно, зачем устраивать вселенский ажиотаж, чтобы выполнить формальность по объявлению царём либо нашего президента, либо кого-то из его окружения? Они вполне могли обойтись решением депутатов. На худой конец могли бы породниться с кем-то из многочисленных наследников. Мало их там царствует в Европах? К тому же жена заметила, что дикторы, зачитывая текст, позволили себе лёгкую иронию. Мне тоже так показалось. То есть какой-то подвох там есть? Только какой? Кто согласится отдать власть вот так просто, без обязательств, пут и крючков? Я попытался позлословить на эту тему, чтобы как-то компенсировать внутреннюю обиду, но жена уже закусила удила и, будто гоголевская городничиха, глядела на меня, как на монаршую особу.

Весь оставшийся вечер в голове крутились мысли только о конкурсе.

Не знаю, как у других, а у меня при проведении разных лотерей вдруг появляется скрытая надежда, что наконец-то мне повезёт. Я втайне покупал пару билетиков и ждал розыгрыша. И чем больше я проигрывал, тем большая надежда у меня появлялась. Вот и в этот раз.

Стоило улечься в постель, как мечты захлестнули моё воображение. По-детски, вновь и вновь я прокручивал картинки своего участия в состязании. Каждый новый сюжет триумфа был совершенней предыдущего. Я придумывал невероятные ходы, которые должны были обеспечить мне успех, специально отодвигая минуту торжества, чтобы растянуть удовольствие. Постепенно мысли рассеялись, появились какие-то абстрактные видения, и я заснул.

Наутро мне в кабинет принесли главную правительственную газету. На первой странице была статья о воссоздании института монархии в России. Ниже красовались герб и царские атрибуты: скипетр, держава и корона. Чуть ниже в калейдоскопическом порядке расположились небольшие портреты русских царей.

Я пробежал глазами передовицу. Написано хорошо. Стабильность, целостность, преемственность, «русский мир». Всё чинно и благородно, как говаривал один из персонажей Зощенко.

На второй странице такой лепости уже не получилось. Крупным шрифтом был набран заголовок: «Закон о Царе Российской Федерации». Бредятина полнейшая! Я стал рассматривать газету. Тираж, издательство, редактор. Всё штатно, но всё равно казалось, что это чья-то шутка. Да и вчерашнее заявление на государственном канале?..

Закон был лаконичным: вводится государственная должность «Царь Российской Федерации».

Бред! Царь — и федерация? Какой идиот это придумал?

Далее расписаны статус, полномочия, взаимодействие, обеспечение и прочая юридическая путаница.

Какие государственные полномочия царя, если в Конституции ничего этого нет в помине? Точно бред!

Я ещё раз перечитал закон и снова ничего не понял. Получается, что вводится дополнительная должность с полномочиями, дублирующими президентские. Я хотел было пойти к юристам, но вовремя одумался. Сразу пойдёт слух, что Юрченко в цари собрался.

— Нет, — решил я. — Подожду, пока само собой выяснится.

Ниже закона мелким шрифтом было опубликовано положение о проведении конкурса. Далее, на третьей странице, — распечатана анкета для соискателей. Как опытный бюрократ, я сразу отметил, что анкета сформирована для обработки машинным способом. Видимо, устроители предполагают, что желающих будет много.

Достав из ящика стола лупу, я принялся рассматривать графы для заполнения. Имя, фамилия и прочие данные — это понятно. Автобиография — тоже. Далее предлагалось описать свою родословную за как можно более длительный период. Таблица родословной была разделена на множество строк, куда нужно было вписывать предков. Справа, как и положено, был столбец для примечаний. Предлагалось указать родственников по отцовской и материнской линиям, где и когда они жили и с кем из царствующих особ были в родстве.

«Это где же искать корни до десятого колена, если всё обрывается коллективизацией, репрессиями и войной? — мысленно усмехнулся я. — С какими монаршими семьями я мог быть в родстве? Чушь какая-то! Кем мне приходятся нынешние цари? Какие цари? Заморские королевны?»

Сладенькие надежды, с которыми я засыпал накануне, постепенно превращались в глупые детские мечты. Отложив газету, я молча уставился в окно. Что я чувствовал? Не знаю. Наверное, мы все немного мазохисты. Но получать какое-то щемящее удовольствие от сознания своей ничтожности — это диагноз!

В кабинет заглянула моя секретарша Настя и с притворной робостью спросила:

— Александр Фёдорович! Можно, сотрудники газету посмотрят про царя?

— Про какого царя? — спросил я.

— Ну там, где про выборы царя?

— А им-то зачем? В цари хотят?

— Ну нет. Просто интересно.

— В обед отдам. Пусть работают.

— Ну Александр Фёдорович! Пожалуйста. Дайте, пожалуйста. Все уже прочитали, только наши не видели.

Ухмыльнувшись, я протянул газету:

— Аккуратней. Посмотрят — верни.

Когда Настюха выскочила из кабинета, в приёмной сразу же загалдели. «Ждали, — подумал я. — Все в цари собрались. Дурачьё!»

Полагая, что уже все охвачены этим событием и в обеденный перерыв будут отчаянно острить на царскую тему, я тоже начал сочинять остроты, чтобы выдать их за экспромт. Но ничего интересного на ум не приходило: надежда и желание стать царём перекрывали всё.

До одиннадцати никто не звонил. От волнения я ходил из одного угла кабинета в другой. Сделав ходку, я останавливался у окна и бессмысленно рассматривал надоевший до чертиков пейзаж. Понимая, что сегодня понедельник, что работа стоит, что мои архаровцы тоже не работают и какая-нибудь каверза обязательно выскочит, я попытался читать бумажки, но ничего не понимал и поделать с этим ничего не мог.

Когда начались звонки, тема была одна: царь! Мало того что задавали одни и те же вопросы, каждый ещё норовил пошутить.

«Хорошее слово — пошутить, — подумал я. — Это значит стать шутом. Надо запомнить. Шут из той же оперы, что и царь».

В столовую для руководства я спустился с большим опозданием. В зале остались такие же, как я, кто принципиально не вписывался в рамки распорядка и постоянно оставался после работы подбирать хвосты. Иногда подобные посиделки нам удавалось выдать за усердие и трудовой подвиг, поэтому в этой части мы были на хорошем счету.

Видно было, что тему выборов уже обсуждали. Получив в моём лице нового слушателя, соратники наперебой принялись воспроизводить озвученные до меня остроты.

«Господи, до чего же банально и однообразно!» — думал я, вспоминая о своих заготовках.

В основном всё крутилось вокруг президента, премьера и группы самых богатых жуликов страны. В состязании остроумия чиновники осмелели до того, что стали обсуждать интимную жизнь некоронованных хозяев державы.

«А ведь всё от зависти, — презрительно думал я, принимая их фантазии и на свой, царский, счёт. — Боже ты мой! И это цвет области!»

А коллеги тем временем принялись строить предположения, как верховные особи будут делить трон, кто кого будет травить и успеет ли старичьё зачать наследников. Над вариантами ржали, потеряв всякую осторожность.

«Шутите? Шуты!» — всё хотелось сострить мне, но я не мог вспомнить, что по этому поводу Пушкин писал царю Николаю.

Когда перемалывать кости москвичам надоело, бритый налысо татарин попытался пройтись по местной знати, но, к своему удивлению, поддержки не нашёл. Гладкая, как большой бильярдный шар, голова его вопросительно крутилась по сторонам, но чиновники угрюмо уткнулись в тарелки, и Шамиль понял, что зашёл слишком далеко. Для спасения ситуации он быстро переключился на себя, заметив, что Чингисхан был рыжим, а он тоже до облысения был рыжим — следовательно, он его потомок и запросто может претендовать на престол. На вопрос, чем он это может доказать, Шамиль выразил готовность снять штаны.

Над этой его шуткой посмеялись. Шамиль же, явно желая замять свой промах, искал, чем ещё повеселить народ, и остановил взгляд на Лёньке Мирмовиче. Шлюня, как ласково называл я Лёньку, отстранённо, не реагируя на других, молча пережевывал свои травяные салаты, которые предпочитал по причине доставшейся ему в наследство предрасположенности к запорам. У меня с Лёнькой были доверительные отношения. Я часто обращался к нему за советом, что тому льстило, но, как правило, его советами не пользовался. Большой мудростью они не отличались, однако обкатанная со всех сторон проблема становилась более понятной. Мне было комфортно с ним. Мои холерические выпады разбивались о его флегматическую занудность, поэтому в минуты острых кризисов я часто обращался к нему.

Относился я к Лёньке с товарищеской теплотой, несмотря на его зацикленность в еврейском вопросе. Защищал от антисемитских выпадов, однако, когда он вдруг начинал задирать свой богоизбранный нос, я ему спуску не давал и старался щёлкнуть по этому носу, однажды даже в прямом смысле. Тогда мы чуть не подрались, и это было мне уроком. Близкие отношения точно так же не терпят фамильярности и тем более распущенности.

— Интересно, — с иронией начал Шамиль, — а евреев к конкурсу допустят на общих основаниях? Или по блату?

Сделав паузу, он с усмешкой спросил:

— Пойдёте в цари, Леонид Борисович? — и хотел уже было засмеяться, но все ждали, что ответит Лёнька.

А Шлюня, дожевав и проглотив зелёную массу, медленно повернулся к ёрнику, облизал пухлые губы и, бесстрастно глядя на него маленькими прищуренными глазками, по-еврейски интонируя, произнёс:

— Если дадут немного шить!

Хохотали все: и те, кто знал анекдот, и те, кто понял по-своему.

После слов Лёньки возникла пауза. Шамиль взглядом искал, кого бы ещё зацепить, но после прокола с местными олигархами осторожничал. Чтобы продолжить еврейскую тему, мне захотелось вставить замечание, что Шамиль и Самуил — это одно и то же, но мои этимологические изыскания у коллег вызывали отторжение, и я не рискнул. Вместо этого я вспомнил, что видел в Историческом музее в Москве бронзовый бюст царя Александра Первого, точь-в-точь похожего на Ромку Галицкого. Сходство было поразительным: те же поджатые губки, лысая башка и хитрая до ехидства рожа. Про ехидство я Ромке, конечно, не рассказывал, но о сходстве всю плешь ему проел.

— Только царь чуть дородней, что ли, — рассказывал я. — Как-то солидней? Рома попроще.

— Выродился, наверное, — заметил злой мальчик Коля по прозвищу Кмызя и, услышав хихиканье, обрадовался, что его шутка была принята.

Крутя головой по сторонам, он громко заржал.

Ромка сделал вид, что не обиделся, и тоже засмеялся. Решив подыграть, он высокомерно возразил:

— Не! Мы не Романовы! Мы — Гедеминовичи!

Все снова засмеялись.

Однако Кмызя не был бы злым мальчиком, если бы не напомнил Галицкому о подарке начальника архива Петрова. Тот к Ромкиному дню рождения составил его генеалогическое древо — от дочерей до крепостных Смоленской губернии. Про крепостных было сказано со злой иронией, и по Ромкиной физиономии было видно, что он уязвлен.

— Да ладно вам, — пришёл на выручку тот самый начальник архива Петров. — Даже если Ромины предки были крестьянами князей Галицких, их наверняка баре таскали в баню. Поэтому Рома и похож на царя–батюшку!

Эта шутка тоже вызвала смех.

Дождавшись, когда хихикнувшая официантка уйдёт на кухню, Петров продолжил:

— Вы зря ржёте. Вы что, из дворян, что ли? Вы что думаете, что ваших колхозных бабок по баням не таскали? Ага! Ждите! Вы все можете претендовать на трон! Уверяю вас! Это надо по внешности смотреть. Вот у Ромы, — повернулся он к Ромке, — лицо царское…

Все притихли.

— А твою бабку, — повернулся Петров к Кмызе, сделал паузу, но то, что хотел, произнести не решился, а только прыснул в тарелку и забился в конвульсиях, прикрыв рот салфеткой.

Обедающие поняли и тоже засмеялись.

— Если только портянку ей на рожу надевали… — обрадованно подхватил Шамиль, — и то только ночью, в темноте и по пьяной лавочке!

Народ в столовой перестал есть, все закатывались смехом.

— Твой дед сам боялся смотреть, — не унимался Шамиль. — Сначала стакан бухнет, и только потом на неё лезет… С закрытыми глазами… Хату никогда не закрывал и собак не держал…

Ромка хотя особым остроумием не отличался, но тоже решил вернуть долг обидчику:

— Это, наверное, в Таганроге царь её увидел. Сразу схимну принял, притворился мёртвым и зарёкся на женщин смотреть.

— Ну да. Её же царю привели как героя войны двенадцатого года, — со смехом подхватил Петров. — Её же специально тогда в Москву заслали французов пугать. А на хрена им страна с такими бабами? Они как её увидели — чесанули в разные стороны. А Наполеон впереди всех… От испуга всё бросил на хрен…

В зале началась истерика. Петров пытался ещё что-то сказать про поручика Ржевского, но слушатели, корчась в судорогах, отмахивались от него.

Глядя на эту истерию, Коля кисло усмехался, но отшутиться не смог. Его попытки что-то сказать только вызывали ещё больший смех. Даже всегда осторожный Шлюня хихикал, поглядывая в Колину сторону. Бедняга, криво улыбаясь, встал, положил на стол деньги за обед и пошёл к выходу.

— Николай, — вслед ему громко сказал я. — Не обижайся ты на этих дураков. Нормальное у тебя лицо.

Но от моих слов истерия вспыхнула с новой силой.

Когда Кмызя ушёл, я попытался пристыдить шутников, но Петров перебил меня:

— Да пошёл он!.. Сам виноват. Не надо было начинать. — И, увидев, что в зал вернулась официантка, замолчал.

— Всё равно, Серёжа. Нельзя унижать. Вы что, соревнуетесь, кто у нового царя шутом будет? — наконец-то вставил я свою заготовку.

— Забыл его спросить, а он что, тоже в цари собрался? — вмешался Шамиль.

— Кто? — переспросил Петров.

— Кмызя.

— Это с его-то рожей? — не унимался Петров.

Прошёл лёгкий смешок, но продолжения не последовало.

Отклонившись от стола, чтобы не мешать официантке убрать посуду, Петров повернул голову ко мне и не без иронии спросил:

— А ты, Фёдорыч, чего молчишь? Сам-то в цари пойдёшь?

Когда-то он претендовал на моё кресло, а как ему сказали, что он эту должность не потянет, то публично моё первенство признал, но на каждом совещании, где мне приходилось выступать, критиковал меня нещадно, цепляясь к каждому пустяку.

— Фёдорычу нельзя, он грек, — осторожно пошутил Шамиль.

Все молча покосились на меня.

— Как раз мне и можно! — безапелляционно ответил я.

— Это с каких это щей? — с ещё большей иронией и, как мне показалось, с ревностью спросил Петров.

— С таких! — с усмешкой ответил я. — Ну, во-первых, — я посмотрел на Лёньку и произнёс с еврейским прононсом, — я всё-таки немного гусский. Во-вторых, если вы изучали историю, то должны знать, что элита в большинстве государств всегда была иноэтничной. Ну какой из русского царь? Русские слишком добрые. Водки попили, колбасы поели и готовы последние штаны отдать. Поэтому у нас в стране только я один могу быть царём.

Петров хоть и улыбался, но по напряжённому взгляду видно было, что он думает, как мне возразить.

— Русские — великая нация! — продолжил я. — Живая душа, вольная. По правилам не живёт, простора просит. Гремучая смесь. Ей хозяин нужен. Честный и справедливый. Такой, как я! Поэтому — увы. Придётся мне этот воз на себя взваливать.

Слушатели перестали звенеть приборами, чтобы не пропустить мои слова.

— Кроме того, какие из вас русские цари, — старался я говорить с иронией, — если вы не знаете, что значит слово «русский».

— А! Ну да! — с уже нескрываемым ехидством воскликнул Петров. — Ты же у нас этимолог! Ра, ура, мура!

— Да, мой друг, Сергей Михайлович! Я широко одарённый человек. В каком-то смысле гений. Вы бы не смеялись, а прислушивались. Этимология не слова изучает, а открывает истину. «Этимон» с греческого — «истина». А истина, друг мой Серёженька, бывает не только в вине, как понимает большинство наших соотечественников. Истина — это знания. А знания — сила! Надеюсь, вы слышали про такие журналы в СССР? Без них бы наши отцы Гагарина в космос не запустили. Но боюсь, что вас, историков хреновых, и этому не учили.

Петров, взяв в руки приборы и широко расставив руки, глядя на меня, ухмыльнулся:

— Ну да! Куда нам, с нашим университетским образованием?

— Университетским? Это что за университетское образование, если вы ни математику, ни физику совсем не знаете? В чём его университетскость? Серёж? В какой такой универсальности? В том, что вы учебники зубрите, не понимая смысла? Что вы можете понимать, заучивая хронологию Скалигера или «Краткий курс ВКПБ»? А потом ещё по десять раз всё переписываете и переистолковываете. Вы с Ромой Галицким можете спокойно взять свои университетские дипломы и засунуть их сам знаешь куда! Вместе с вашими университетскими знаниями…

Официантка поняла, что юмор закончился, и быстро выскочила на кухню.

— Да, да, знаю! Фоменко начитался.

Петров снова откинулся на стуле, но ничего не сказал.

— Да, Александр Фёдорович! — вступил в спор Ромка Галицкий. — Фоменко всё ради бабок раскручивал. Всё это полная чушь.

— Да при чём здесь Фоменко, Ром? Если математик, академик нашёл какие-то несуразности в хронологии — это изучать надо, а не костры жечь. Мы об этимологии говорим. Если вы начитались Фасмера, то какие из вас русские цари? Фасмер свой словарь составлял для немцев, которых планировали расселять на завоёванных русских землях. Какой-то кретин перевёл трофейный словарь на русский и сделал учебным пособием в ваших сраных университетах. Ром! Ну это же факт. Не выдумка, а непреложный факт. Предали вы русский язык! Это ведь вы утверждаете, что русский язык неполноценный? Можно вас, предателей, в цари избирать?

Ромка осёкся, отвернулся и, не зная, что возразить, замолчал.

— Хорошо, что вы мои друзья и учили вас не только истории, — примирительно пошутил я.

Но рожи у Ромки и Петрова были недобрые, и в мою сторону они не смотрели.

— А я, Фёдорыч, электромеханик, — сострил Шамиль.

— Да, электромеханик. Закон Ома помнишь? Электромеханик?

— Сила тока в цепи прямо пропорциональна напряжению и обратно пропорциональна сопротивлению, — заученно протараторил Шамиль.

— Ну это ты с детства знаешь. А что твоё имя значит, так и не понял. Что значит твоё имя, Шамиль? Знаешь? — не удержался я от этимологической прыти.

— Знаю! Это значит «Ша, милая!» — Круглое лицо татарина светилось счастьем.

— Шамиль — это шепелявый Самуил. Или просто Шмиль. Еврейское имя. Так, Лёнь?

Шамиль посмотрел на меня, на Лёньку и весело спросил:

— Значит, я еврей? Спасибо! Лехаим, Леонид Борисович!

После его пассажа Петров и Ромка усмехнулись.

— Так всё-таки что значит? Знаешь? — вызывающе настаивал я, одновременно повернувшись к Лёньке.

— Знаю, конечно! Я — батыр! Богатырь!

— Ну в принципе правильно! — язвительно усмехнулся я. — Если с татарского, то ты точно «ебатыр»!

По залу прошел смешок.

— Херня всё это на постном масле! — скептически пробурчал Петров.

— Ну правильно, Серёжа! Просто вам подумать лень. А ещё в цари собрались. Царь — он должен быть башковитым…

— Как я, — вставил Шамиль.

— Да, как ты. Только татарина царём всё равно не назначат. К тебе сразу турки понаедут. Так что ты своей рыжей мошонкой не тряси, не получится.

На мошонку никто не отреагировал.

— Ром. Хватит дуться. Если меня выберут царём, я сразу сделаю тебя великим князем. И хотя твоего предка Папа Римский объявил первым королём Руси, я зла не держу. Дети за родителей не отвечают. Будешь моим заместителем по царству. И Серёгу не обижу. Будет Серёга графом Петровым. Князь Петров не звучит, а вот граф Петров — это звучит гордо. Граф, фельдмаршал, главный архивариус Российской Федерации, их сиятельство Сергей Михайлович Петров! А? Серёга?

— А меня? — улыбаясь, спросил Шамиль.

— А тебя сделаем верховным муфтием.

— Не, я муфтием не хочу. Я ханом буду.

— Ну ханом, так ханом. Сам свой путь выбрал. Хан Казанский!

— Астраханский и Сибирский, — поспешил добавить Шамиль.

— Ага! Ты ещё скажи, царь польский и грузинский. Ещё и Крым попроси? Хрен вам. И евреям тоже. Крым — греческий остров. Поэтому вы, господа, анкеты не заполняйте, а отправьте письма в мою поддержку.

В зале снова засмеялись.

— А Леонида Борисовича? — с поддёвкой спросил Шамиль.

— О! С евреями ухо нужно держать востро. Евреи — субстанции особая. Скотоводы. Им всё хочется поймать кого-нибудь за яйца и пасти, по завету Всевышнего. А народы пастись не хотят, царства их рушат и гоняют евреев из угла в угол. Издам указ: разработать систему, где бы от евреев пользы было больше, чем вреда. Энциклопедию издадим — «Еврееведение». А Леонида Борисовича назначу смотрящим за евреями в русском царстве.

— Да ты, Фёдорыч, антисемит! — радостно съязвил Петров.

Мне это обвинение Петрова понравилось.

— Лёнь! — обратился я к Шлюне. — Чем вы так запугали нашу интеллигенцию, что прослыть антисемитами они страшатся больше, чем педофилами или изменниками Родины?

Я с улыбкой посмотрел на Петрова:

— Увы, Серёженька! Я не анти, не про и не контра. Я мудрый грек, потомок Александра Великого, которого вам, моим братьям, русским, забывшим свой язык и своих богов, как раз в царях и не хватает. Университетского образования, Серёженька, здесь маловато будет. Здесь нужно мозги иметь. О чём, собственно, и не любимая тобой этимология. А из Лёнчика воспитаю барона Мехлиса, сошью ему мундир комиссарский, дам наган, вот вы у него попляшете!

— Я же говорю, — вставил Петров, — антисемит!

— Давали уже евреям наганы, — пробурчал Ромка Галицкий. — До сих пор прежнего царя найти не могут. Наган — это револьвер. Вот и ждите, когда ревер ад вос… — блеснул он знанием латыни.

— Так нужно, чтобы не вернулось, — возразил я. — Учтём ошибки предшественников.

— Мы Фёдорыча охранять будем, — подхватил Шамиль. — Каждого неблагонадёжного возьмём на учёт, — глядя на Галицкого, закончил он, смеясь.

Мне понравилось, что Шамиль уже видит меня царём, и, как настоящий царь, я решил примирить спорщиков:

— Вот! Первая награда будет Шамилю: «За верность государю»! Ром, запиши, чтобы не забыть. Верность — это и есть доблесть подданного. Царей убивали, убивают и будут убивать. Россия — страна сумасшедше богатая, соискателей много, как тут удержишься? Поэтому первое, что поручу товарищу Мехлису, — вернуть наши деньги, которые с помощью евреев украли во время приватизации. Сто триллионов долларов? Так, Лёня?

— Ты, Сашка, с ума сошёл? Вся Россия столько не стоит. — Шлюня покрутил пальцем у виска.

— Россия бесценна! Ну, цифру подкорректируем, это не самое важное. Главное, чтобы евреи с энтузиазмом отправились занимать рабочие места, где нужен не только умственный, но и физический труд!

— Ты, Фёдорыч, не только антисемит, но и фантазёр!

— Ничего не фантазёр. В Израиле же евреи коровам хвосты крутят. Значит, могут.

Пока я произносил торжественные речи, официантка принесла тарелки с едой, и обсуждение будущего царства на какое-то время затихло. Прервал молчание снова Шамиль. Дуя на вилку с кусочком рыбы, он философски заметил:

— Хорошо, что я электромеханик.

Все, кроме Ромки Галицкого, засмеялись. Ромка же, отвернувшись, разрезал мясо на кусочки.

— Ром, ты на меня не обижайся, — примирительно начал я. — Ну что я могу поделать, если русская культура и русский язык имеют древние корни, которые что-то значат. Разве может язык быть бессмысленным? Огурец зелёный, помидор красный? Это же для дебилов, Ром? Ты же мой любимчик! Ты же умница. Ты же это и без меня знаешь. Чего спорить из-за принципа? Ты же князюшка! Аристократ! То есть стократный ариец!

— Ну Сашка, ты, конечно, жучара! — не удержался Шлюня, тоже пережёвывая кусок мяса.

Мне понравилось, что накал спал, и я решил перейти на Лёньку.

— Вот ты, Лёнь, что ешь? — спросил я.

— Мясо, — ответил Шлюня.

— А какое это мясо? Свинина?

— Нет, ты что! Говядина. С черносливом. — Жуя, Шлюня поднял вилку с куском мяса.

— Ну что такое чернослив, ты сам знаешь. Чёрная слива. Так? А что такое говядина? А, Лёнь?

— Говнядина, — поспешил вставить Шамиль.

— Ну правильно, примерно так. «Гов» — это то же, что и «ков». Что такое «ков», Шамиль? Ну, вспомни! «Ковбой» что значит?

— Пастух. Коровий мальчик.

— Вот! Это корова. А «яд» — это еда. Ты, Лёнька, коровоядный…

— Да хватит уже… — возмутился Шлюня. — Дай поесть нормально.

В это время в столовую шумно вошёл наш начальник, Лёшка Казанцев. Огромного роста полный мужик с богатырским и немного бабьим лицом и громогласным голосом. За ним семенил вертлявый Петька Гаврилов, явно что-то выпрашивая.

— Ну что? Цари! Записались уже? Предатели!

Казанцев в силу роста, должности и темперамента всегда говорил так, будто больше всех знал и понимал.

— Да нет пока, — ответил Петров. — Нам тут Фёдорыч всё мозги парит своей этимологией.

— Что снова придумал, Сань? Чему ты этих бездарей учишь?

Казанцев относился ко мне с уважением, но всегда разговаривал с чувством собственного превосходства. Поэтому, чтобы не выглядеть смешным, натравливал на меня подчинённых, сам выступая арбитром. Он уселся за мой столик, но Гаврилову сесть рядом не позволил, отмахнувшись рукой.

— Ничего я не сочиняю. Пытаюсь объяснить коллегам, на каком языке они разговаривают и что эти слова значат.

— И что? Не понимают? Ты сам-то веришь в то, что говоришь? До четвертого века о славянах и слыхом не слыхивали, а ты говоришь, что это самый древний язык.

— Это у историков не слыхивали.

Казанцев по образованию тоже был историком, и я часто ёрничал по этому поводу.

— А у вас, у официантов разговорного жанра с греко-хохляцким происхождением, историю и русский язык знают лучше?

Казанцева веселили записи в моей трудовой книжке, и это часто было предметом для шуток.

— У каждого, Алексей Георгиевич, свои университеты.

— Фёдорович советует нам засунуть дипломы в одно место, говорит, что мы ни хрена не понимаем, — рассчитывая на поддержку, наябедничал Петров.

Казанцев взял меню и, потрясывая им, после небольшой паузы рассеянно выдавил из себя:

— Да?

— Ну! Говорит, что словарь Фасмера нужно запретить.

— Эй, девочки! Кто там сегодня? — крикнул Казанцев в сторону кухни и, когда испуганная официантка подскочила к нему, глядя в меню, заказал:

— Мне овощи, говядину с картошкой и кисель. Всё.

В столовой раздался хохот.

— Что? — Казанцев оглянулся на смеявшихся.

— Да это, — со смехом начал Шамиль, — Фёдорович назвал Леонида Борисовича коровоядным…

Казанцев ещё не понял, что было до него, и осторожничал, чтобы чего-нибудь не сморозить.

— Сань, ты чего людям аппетит портишь?

— Да это я так, к слову пришлось.

Казанцев любил мои рассуждения, поэтому сначала заулыбался, а потом и засмеялся.

— Лёнь? Ты жадина–говядина? — Он явно был расположен к разговору в ожидании пищи. — Что ты им ещё сегодня втюхивал?

— Да одно и то же, — не удержался Петров.

Дверь в столовую приоткрылась, и в образовавшуюся щель протиснулись Витька Устинов и Вовка Заикин. Это были протеже стареющей начальницы наградного отдела Воробьёвой. Витька, когда-то поступивший по колхозному набору в пединститут, увлёкся там бальными танцами, и это ему очень помогало в учёбе и дальнейшей карьере. К Воробьёвой Витьку привёл совсем не умеющий танцевать ректор пединститута Глазырин, таскавший его за собой на все приёмы и вечеринки. Витька закатил старухе страстное танго с опрокидыванием навзничь и поцелуями в дряблую шею, после которого она немедленно выхлопотала ему небольшую должность в своём отделе. Ректор в качестве отступного получил грамоту и какое-то время приходил к Витьке в кабинет как к себе домой, пока тот не обнаглел и не выставил его. Витькин односельчанин и однокурсник, Вовка, к танцам предрасположен не был, но Витька поставил условие, и Вовку сосватали в управление ЗАГСов.

Казанцев, увидев танцоров, весело возмутился:

— А! Жигалы? Что вы хотели?

— Обедать пришли, — нагло, на правах старшего, заявил Витька. — Нам Людмила Степановна разрешила.

— А что? У нас теперь Людмила Степановна — губернатор?

— Нет. Просто она сама не обедает, поэтому нам разрешила вместо себя.

От Витькиной наглости весёлость Казанцева сменилась на брезгливость.

— А что вы ещё за неё делаете?

По столовой прокатился смешок, и снова установилась напряжённая тишина. Витька замер в нерешительности. Свободных столов не было, а подсаживаться к обедающим начальникам он не решался.

— Идите, мальчики, отсюда, чтобы я вас здесь больше не видел.

Вовка сразу выскочил из столовой, но Витька уходить не спешил.

— Танцор? Тебе что, яйца мешают? И старухе передай, чтобы она сюда больше не приходила. Здесь люди обедают.

— Я думаю, она сама решит, приходить ей или нет. — Рожа у Витьки покраснела, и было видно, что он сильно уязвлён. Но вот так уйти он считал ниже своего достоинства.

— Юноша! У вас мозги перегрелись? Снимите с головы исподнее своей бабушки.

По столовой снова прокатился лёгкий смешок, но ржать никто не отваживался.

— Вы о своих мозгах позаботьтесь. Если они у вас есть… — огрызнулся Витька.

Казанцев покраснел, с шумом встал, сжал в руке фарфоровую солонку и уже хотел было запустить в Витьку, но я перехватил его руку и тоже заорал:

— Виктор, что ты кабанишь? Сказали же тебе, что вам здесь делать нечего.

Мой ор подхватил и Петров:

— Ты глухой, что ли? Урод?

С «уродом» Петров, конечно, погорячился. Уродом Витька не был. Хотя голова его и была уже слегка побита плешью, но лучистые глаза Ихтиандра всё так же кружили голову дамам, и дряхлым, и молодым.

Конфликт Казанцева с Воробьёвой был застарелым. Иногда он затухал, иногда вспыхивал с новой силой. Воробьёва была опытной аппаратчицей. С юного возраста она карабкалась по карьерной лестнице и пользовалась поддержкой начальства. Но со временем и начальников отправили на пенсию, и она постарела и прежнего влияния уже не имела. Как большинство чиновников, продолжателей советских традиций, она старалась извлечь максимум выгоды из своей должности и тащила со службы всё подряд, за что получила прозвище Крыска. Взятки она брать боялась, но была помешана на подарках, а Казанцев, в чьём ведении было контрольное управление, всячески этому препятствовал. По закону стоимость подарка не могла превышать трёх тысяч рублей, и Казанцев на всех совещаниях не уставал напоминать об этом, пугая потенциальных дарителей уголовными делами и увольнениями. Мы знали, что в канун праздников и дня рождения Воробьёвой сотрудники наградного отдела обзванивали потенциальных дарителей, приглашая на лёгкий фуршет, в надежде, что те с пустыми руками не пойдут. В эти дни Казанцев подписывал распоряжение о проведении контрольных мероприятий, после чего контрольная группа перехватывала дарителей в коридорах, опрашивала, изымала, записывала и фотографировала подарки с целью установления подлинной стоимости. А когда кто-нибудь интересовался, что из незапрещённого можно Людмиле Степановне подарить, обычно советовали подарить дешёвенький китайский пылесос. По приказу Казанцева пылесосы пропускались беспрепятственно, поэтому гараж и дача Воробьёвых были забиты новенькими коробками бытовой техники. Воробьёва, не будь дурой, пылесосы передаривала, поэтому у чиновников разных мастей они были в избытке и их тоже передаривали друг другу. Всё это было незаконно, однако причуды Казанцева оспаривать опасались. На самом верху об этом знали, но относились к этому как к драке холопов за остатки барского пирога. Изъятые подарки складировались в кабинете Казанцева и после тщательной проверки, подержанные и слегка потрёпанные, сваливались в мешок из-под сахара, который относили в Крыскин кабинет. Судьба дорогих подарков складывалась по-разному.

Когда Витька ушёл, воцарилась тишина, пока Шамиль притворно не вздохнул:

— Как хорошо, что я танцевать не умею.

Раздался лёгкий смешок.

— А то бы тоже пришлось рейтузы на голове носить.

Тут уже засмеялись все. И Казанцев тоже. Конфликт с танцорами на время примирил чиновников, и Шлюня, вытряхнув в рот остатки компота, выплюнул на блюдце абрикосовую косточку, после чего вытер рот салфеткой, повернулся ко мне и, делая скидку на присутствие Казанцева, начал поучительно разъяснять:

— Все корни, Александр Фёдорович, которые ты тут объявляешь русскими, — это всё в язык пришло из греческого и латыни. А санскрит записали относительно недавно, поэтому говорить, что русский язык древнее, — просто комплекс неполноценности.

Честно говоря, я только этого и ждал. Спровоцировать Шлюню на спор было сложно. Много раз я пытался начинать разговор о происхождении слов, и всегда он высокомерно замолкал, после чего мне хотелось щёлкнуть по его ярко выраженному носу.

— Я знаю, Лёня, почему «и ты, Брут». Все против меня!

— Фёдорыч, я воздержался, — всё веселился Шамиль.

— Что ты знаешь?

— Это у тебя еврейские амбиции в заднице зудят. Не можешь абстрагироваться.

— Юрченко, б…, ты мне тут ещё антисемитизм разведи, — хлопнул ладонью по столу Казанцев.

— При чём здесь антисемитизм? Что вы все так евреев боитесь? Придумали касту неприкасаемых. Нация молодая. Обыкновенные арапы. Скотоводы. Генетики говорят, что там столько всего намешано. Вон Лёня вообще смесь турка с грузином. И к Аврааму они никакого отношения не имеют. Где Сара Исаака надыбала? Может, он вообще наш был? Русский? Что, не так, что ли? Лёнь?

Но Шлюня молчал, а остальные, не прерываясь, ковырялись в тарелках.

— Я могу только по языку судить. У всех еврейских слов русские корни.

— Ты что, Сашка, совсем с ума сошёл? Библии тысячи лет, а русская письменность появилась совсем недавно. — Шлюня сидел поперёк стула лицом ко мне, и было видно, что я его зацепил.

— Ты, Леонид Борисович, на меня не рычи. Говядину я тебе оплачу. А доказать, что весь еврейский язык и вся ваша еврейская мудрость имеют русские корни, я могу в два счёта! За две минуты. Если, конечно, у вас у всех мозги не отсохли.

Казанцев, улыбаясь, с удовольствием усмехнулся и сказал:

— Сань! Давай. Если за две минуты докажешь — я тебе устрою командировку в Москву.

— Только короче, Склифосовский. Работать пора, — не смог скрыть свою ревность Петров.

— Ну, во-первых, — начал я, — Лёнчик прав, что санскрит записан недавно. Это так. Он не первоисточник, а лишь позднее отражение древнего русского языка.

— Подождите, Александр Фёдорович! Вообще-то санскрит положил начало всей европейской цивилизации. О русских тогда и слыхать не слыхивали. — Ромка так же, как Петров, совсем не собирался слушать меня и соглашаться со мной.

— Ром! О цивилизации давай позже поговорим. То, что ты называешь европейской цивилизацией, совсем недавно из таких, как Лёня, абажуры делало. Нашёл цивилизацию!

Казанцеву мой пассаж понравился, и он, покрутив поставленную пере