Peter Cheyney

YOU’D BE SURPRIZED

 

Перевод с английского Игоря Иванова

 

Серийное оформление Вадима Пожидаева

Оформление обложки Владимира Гусакова

 

Чейни П.

Вы не поверите! : роман / Питер Чейни ; пер. с англ. И. Иванова. — СПб. : Азбука, Издательство АЗБУКА, 2025

 

ISBN 978-5-389-31009-4

 

16+

 

Роман Питера Чейни «Вы не поверите!» о расследованиях агента ФБР Лемми Коушена. У питтсбургского «стального короля» пропадает сын. Через какое-то время выясняется: это не очередной побег молодого сумасброда из родительского дома, а похищение, причем довольно странное. Похитители почему-то не торопятся назвать сумму выкупа и вообще не дают о себе знать. А тут еще дочь без памяти влюбляется в русского графа, красавца и «настоящего полковника», и отправляется к избраннику в Париж. Казалось бы, очередной скандал в благородном семействе. Но на дворе 1940 год, и «стальной король» занимается производством оружия для Англии…

 

© И. Б. Иванов, перевод, 2025

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Азбука®

ГЛАВА 1
Старая знакомая

Вы не поверите!

Быть может, ребята, с отборной руганью у вас все о’кей — в нужный момент подберете крепкое словцо. Но вот что я скажу: даже если бы вы подслушали, как доктор Геббельс, поужинав эрзац-бифштексом, бормочет под нос всякое о мис­тере Черчилле, то не поняли бы и половины выражений, которые срывались у меня с языка в этом плавании.

Я человек нейтральных взглядов. Настолько нейтральных, что даже если думаю: «Герр Гитлер кривой, а Пизанская башня рядом с ним — эталон вертикали», я не скажу об этом и глухому. И будучи нейтральным, всякий раз, когда вижу фотографию герра Геринга в свеженьком мундире, издаю звук, вроде бы выражающий восхищение, но больше похожий на треск рвущейся ткани.

Я большой наивный лопух. Готов поверить, что Уинстон Черчилль потопил «Атению» [1], Польша вторглась в Потсдам, а Джо Сталин — всего лишь олух, пытающийся кое-как доучиться в колледже. Для меня неопровержимый факт, что чехи по злобе объявили войну самим себе, а Австрии нра­вится быть частью Венгрии. Обо всем этом знаю из речей доктора Геббельса. Кто я такой, чтобы утверждать, будто ­доктор — стопроцентный врун, рядом с которым Анания [2] ­выглядел бы жалким дилетантом, блефующим ради мелочи перед двумя подслеповатыми старушками из Общества трезвости и рукоделия?

Повторяю: я придерживаюсь нейтральных взглядов.

А еще я обожаю шведов. В полном восторге от шведского капитана грузопассажирского парохода, который заставляет судно выписывать кренделя, чтобы увернуться от торпед, выпускаемых с подводных лодок. Зачем их выпускают? Да просто парни у торпедных аппаратов хотят подружиться. Не отказался бы поговорить с ними о нейтралитете... с помощью обрезка водопроводной трубы!

Темень на борту просто жуткая. Стоит кому-нибудь чирк­нуть спичкой, и кажется, будто начался салют в честь Дня независимости. А так — ни черта не видно. Хотя, по правде говоря, и смотреть особо не на что. Всякий раз, когда я пытаюсь пройти по верхней палубе, из темноты обязательно выныривает особа женского пола, кидается мне на шею и спрашивает, не знаю ли я, где ее каюта. Отвечаю дамочке, что не в курсе, ведь, разок окинув ее взглядом в судовой столовой, я решил сохранять полный нейтралитет.

Думаю, вы со мной согласитесь: в темноте почему-то теряются исключительно дамочки со скучными физиономиями и фигурами, похожими на каракули школьника в тетради по геометрии. А вот те, у кого и формы что надо, и походка волнующая, и вообще все при себе, редко сбиваются с пути. Стоит им хотя бы на минутку заблудиться — и кто-то непременно найдет их раньше вас.

Впрочем, может, вы, ребята, и сами образованны по части дамочек, и беды от них испытали на своей шкуре. Тогда и объяснять не надо, что с логикой эти милые создания не дружат и часто вытворяют штуки, выходящие за рамки здравого смысла. Я бы даже сказал так: женщины с незапамятных времен пытаются подчинить мужчин. А пошло все с Евы, которая не давала Адаму самостоятельно разбираться с фрук­тами. Стоило бедняге засмотреться на яблоки, как она тут же намекала: мол, неплохо бы начать с чистого листа. Думаете, здесь не было умысла? Как бы не так. С нее и зародилась пресловутая женская логика, что передается по наследству каждой цыпочке, едва та появляется на свет.

Любой парень, у которого негусто с серым веществом, а опыта совсем никакого, может столкнуться с самыми непредсказуемыми выкрутасами дамочки.

Хотите верьте, хотите нет, но как-то вечерком рассказывал я историю своей жизни одной блондиночке. Дело было в Саратоге. Она слушала завороженно — ни дать ни взять кошка, попавшая в погреб со сливками. В какой-то момент дамочка бросает на меня жаркий взгляд, от которого Казанова шлепнулся бы на собственную задницу, и говорит:

— Лемми... Дорогой, в тебе есть что-то такое... Я просто не могу сопротивляться. Ты для меня ну прямо Марк Антоний. Мужчина мечты!

Потом вдруг захватывает мою шею в полунельсон, которому позавидовал бы Гаккеншмидт [3], припечатывает ротик к моему, и... в этот момент звонит телефон.

Вернувшись, она смотрит так, словно я успел превратиться в окаменевший кусок дерьма, и ледяным тоном заявляет:

— Пошел прочь, Лемми Коушен! Убирайся, пока я не съездила тебе по роже!

На мой вопрос о том, что случилось, она отвечает:

— Мне позвонил муж и похвастался, как весело проводит с тобой время на боксерских состязаниях в «Мейбери». Мужчины! Для вас нет ничего святого!

Думаю, вы и сами понимаете, логики у той миленькой цыпочки было не больше соринки: в глаз попадет, и не заметишь.

Я тяжело вздыхаю, встаю с койки, выпиваю стакан канадского ржаного виски и выбираюсь на главную палубу. Ветер поутих, но вокруг тьма — хоть глаз выколи. Естественно, плывем без огней. Проходя мимо капитанской каюты, слышу, как капитан ругается по-шведски. Слов я не понимаю, но интонация великолепно передает мои чувства.

Захожу в радиорубку. Там сидит старший радист Ларсен, симпатичный блондин с большими голубыми глазами, невинными, как у младенца.

— Скажите, Ларсен, скоро ли причалим? — спрашиваю.

— Не знаю, мистер Хикори, — отвечает он, растягивая гласные. — Капитан говорит, будем в Гавре около девяти. Пока вокруг чисто. Больше никаких торпед.

Быстро соображаю. Может, получится провернуть задуманное. Как бы то ни было, попробовать стоит — я не из тех, кто любит терять время.

— Вот что, приятель, — говорю радисту, — пошлите на бе­рег пару радиограмм. Это срочно.

Беру бумагу и пишу:

 

МИСС ДЖЕРАЛЬДИНЕ ПЕРРИНЕР
ОТЕЛЬ ДЬЕДОНН ПАРИЖ ФРАНЦИЯ ТЧК
СЕГОДНЯ ПРИЕЗЖАЮ ПАРИЖ ИЗ ГАВРА ТЧК НАДО СРОЧНО ВСТРЕТИТЬСЯ ПОЛОВИНЕ ПЕРВОГО НОЧИ ВЕСТИБЮЛЕ ЗИДЛЕР-КЛУБА ГРЕЧЕСКОЙ УЛИЦЕ ТЧК ПРИКРЕПИТЕ ПЛАТЬЮ ТРИ ГАРДЕНИИ ЧТОБЫ Я ВАС УЗНАЛ ТЧК НИКОМУ НИ СЛОВА ТЧК ВСТРЕЧА ПРОСЬБЕ ВАШЕГО ОТЦА ТЧК ХИКОРИ ИЗ ТРАНСКОНТИНЕНТАЛЬНОГО ДЕТЕКТИВНОГО АГЕНТСТВА ТЧК

 

РОДНИ УИЛКСУ ОТЕЛЬ РОНДО
БУЛЬВАР СЕН-МИШЕЛЬ ПАРИЖ ФРАНЦИЯ ТЧК
СЕГОДНЯ ПРИЕЗЖАЮ ПАРИЖ ТЧК Я САЙРУС ХИКОРИ ИЗ ТРАНСКОНТИНЕНТАЛЬНОГО АГЕНТСТВА НАНЯТЫЙ УИЛЛИСОМ ПЕРРИНЕРОМ ДЛЯ ПОИСКОВ БАДДИ ТЧК РАДИРОВАЛ ДЖЕРАЛЬДИНЕ ПРОСЬБОЙ ВСТРЕЧЕ ПОЛОВИНЕ ПЕРВОГО ЗИДЛЕР-КЛУБЕ ГРЕЧЕСКОЙ УЛИЦЕ ПОДЪЕЗЖАЙ ТУДА ТЧК ПОКА ТЧК КОУШЕН ТЧК ИДЕНТИФИКАТОР ФБР Б47 ТЧК

 

Ларсен обещает отправить незамедлительно. Возвращаюсь в каюту и решаю подремать. Признаюсь вам, парни, я не в восторге от этого задания, а когда мне что-то не нравится, предпочитаю ложиться спать. Отдыхаешь, в голове проясняется, и это не стоит тебе ни цента.

Просыпаюсь с ощущением, что меня отравили во сне. Язык будто кусок истоптанного ковра. Немного подумав, понимаю: надо глотнуть. В бутылке вроде еще осталось. Выбираюсь из койки, наливаю порцию, затем надеваю плащ и выхожу на палубу. Там людно. Зажегся свет, хотя и туск­лый. Пассажиры с надеждой посматривают на часы. Обычное состояние, когда путешествие близится к концу.

В углу нахожу стюарда рядом с моим багажом. Он со­общает, что через пятнадцать минут причалим. Даю ему на чай, закуриваю сигарету. Затем подхожу к лееру, нагибаюсь и смотрю на нижнюю палубу. С краю на скамейке расположилась дамочка.

Света палубного фонаря хватает, чтобы увидеть ее лицо. Всматриваюсь и мысленно кручу пальцем у виска. Я же не на лайнере плыву, а на занюханном пароходишке. Как же ­получилось, что за все эти дни она мне ни разу не попалась на глаза?

На дамочке элегантный дорожный костюм с большим меховым воротником, который словно ласкает ее хорошенькое лицо. Модная замшевая шляпка надета чуть набекрень, а из-под нее выглядывает изысканная прическа, обрамляющая одно ухо. И черт возьми, какие ножки!

Я, знаете ли, всегда питал слабость к ножкам. Один парень, любитель древней истории, рассказал мне про древнеримскую блондинку по имени Мессалина. Фигурка у нее была такая, что парни, отвергнутые ею, лишались рассудка и кончали с собой. Не знаю насчет Мессалины, а вот ноги этой дамочки могли бы вынудить весь состав гестапо сигануть с причала в море.

Будь у меня такие бесподобные ножки, я бы помчался в Берлин и послал визитную карточку Адольфу, после чего тот объявил бы мир всем странам и отдал Верхнюю Силезию эскимосам — просто так, шутки ради.

Пока я кручу-верчу в голове эти мысли, малышка решает закурить сигарету. Она чиркает зажигалкой, и тут я стискиваю зубы, чтобы не завопить. Цыпочка на палубе — не кто иная, как Хуанелла Риллуотер. Одна из самых крутых малышек. Лет восемь назад она помогла своему мужу Ларви Риллуотеру проникнуть в хранилище банка, соорудив адскую машинку с часовым механизмом.

Отхожу от леера и пытаюсь понять, что к чему. Получается, Хуанелла плывет на этой шведской посудине вместе со мной. Возможно, совпадение, но более чем странное. Знай вы Хуанеллу, поняли бы. Если малышку на чем-то зациклит, ее и с места не сдвинешь. Однажды в ее очаровательную голову влетела мысль, что она запала на Лемми Коушена.

И тут судно резко качнуло. Сую руку в кучу багажа и нащупываю укулеле.

Вытаскиваю сию миниатюрную гитару. Не знаю, рассказывал ли вам, что, вообще-то, я очень поэтичная натура. Ко­гда не гонюсь за очередным преступником, мне в голову приходят прекрасные мысли насчет дамочек и не только.

Беру пару негромких аккордов. Смотрю по сторонам — никого. Тогда нагибаюсь к лееру и затягиваю сентиментальную песенку, выбранную для Хуанеллы:

Хуанелла оглядывается. Затем поводит плечом. Я продолжаю:

Хуанелла встает, подходит к перилам, задирает голову и смотрит на меня:

— Эй... Ты никак мнишь себя Бингом Кросби? [4]

Потом узнает меня, пятится, словно удивлена, и кричит:

— Ты так всех на пароходе перепугаешь! Да превратиться мне в фруктовый лед, если это не Лемми Коушен! Ой, Лемми, ну хоть что-то приятное в бесконечном плавании. Я...

— Говори потише, Хуанелла. И сделай милость, позабудь, что меня зовут Лемми Коушен. Сейчас я мистер Сайрус Хикори из Американского трансконтинентального детективного агентства.

Спускаюсь на нижнюю палубу и подхожу к Хуанелле.

— Ага, — говорит она и лукаво улыбается. — Так и есть. Держу пари, ты опять гонишься за каким-нибудь безобидным недотепой, который никому не сделал зла. И как обычно, ничего толком не понимаешь, но пытаешься разобраться. И вот еще что, — продолжает она. — Впервые слышу, чтобы федерал косил под частного детектива. Значит, тебе поручили непростое дельце.

— Может, да, а может, нет, — отвечаю я. — Но, знаешь, мне тоже интересно, что ты делаешь на этом судне. Мы оба прекрасно помним, как в прошлом году я добился для твоего благоверного Ларви отсрочки исполнения приговора. А ведь его взяли за ограбление банка, если вдруг забыла. Это была плата за помощь в деле о формуле отравляющего газа. Но сделка была с условиями, и вы на них согласились. Одно из них: ни тебе, ни Ларви нельзя покидать юрисдикцию федерального суда. Сейчас ты грубо нарушаешь требование. Это первое. Второе. Как агент ФБР, я должен знать, чем ты собираешься заниматься во Франции. Война того и гляди перекинется сюда. Не хватает, чтобы еще ты встряла в эту кашу. И третье. Прошу занести в протокол. Едва увидев тебя, я понял, что с годами ты становишься только красивее. Стоит Ларви догадаться о моих мыслях — точно получу дубиной по башке.

Хуанелла улыбается и поправляет локон. Затем подходит еще ближе и говорит тоном победительницы:

— А скажи-ка, Лемми, вот что. Может ли сильный и крепкий парень — да еще и федеральный агент — хоть на минуту забыть о работе? Может ли он хоть ненадолго побыть просто человеком? Вежливым, чутким. Как считаешь, если бы несчастная дамочка вроде меня, с бурным прошлым, о котором она сожалеет каждый будний день и дважды по воскре­сеньям... изо всех сил постаралась быть хорошей, дал бы этот обаятельный парень ей шанс? Я вот о чем...

— Послушай, Дездемона, — говорю ей, призвав на помощь все самообладание и глубокое знание творчества Уильяма Шекспира, — если всех парней, которые купились на твои речи, поставить в ряд, он обогнет земной шар и соединится концами. Когда захочется на кого-то надавить, вначале сама ляг под вальцы и почувствуй, каково другим от твоих ухищрений. Со мной, дорогуша, этот номер не пройдет, поскольку я жертва воспалившихся гланд и к тому же нахожусь на зада­нии. И уж точно не стану устраивать любовные драмы на ниж­ней палубе хлипкого парохода — еще не хватало, чтобы это корыто перевернулось.

— Понятно, — угрюмо заключает Хуанелла. — Думаю, дело в другой дамочке. Ну почему так? — с грустью вопрошает она. — Ларви не в счет. Он так приклеился ко мне, что не оторвешь. Но всех парней, к которым меня тянет, непременно уводят из-под самого носа. Почему?! — драматически вос­клицает Хуанелла. — Неужели это судьба?

И тут она внезапно бросается на меня — как раз в тот момент, когда судно кренится, — и прежде, чем я соображаю, что к чему, крошка уже обвила меня руками и целует так, будто это ее последняя ночь на земле.

Я отрываю ее от себя и усаживаю на палубную скамью:

— Послушай, Хуанелла. Все это очень мило, но ничего тебе не даст.

— Почему же? — возражает она. — У меня останутся воспоминания. Например, твоя очаровательная физиономия, перепачканная помадой модного оттенка.

Мои мозговые колесики крутятся с повышенной скоростью. Хуанелла очень хитрая штучка, и есть сильное подозрение, что весь спектакль она разыгрывает, чтобы отвлечь меня от расспросов. Достаю платок и оттираю все следы губной помады. Я бы не назвал оттенок модным.

Хуанелла смотрит на меня и улыбается во весь рот.

— Лемми, ты же такой шутник, — говорит она. — Неужели всерьез задаешь эти вопросы?

Она бросает взгляд, от которого даже бронзовая статуя расплавилась бы.

— Знаешь, Лемми, — продолжает она, — я вовсе не против мужской грубости. Но только не твоей. На тебя я запала.

— Черта с два ты на меня запала, Хуанелла, — возражаю ей. — Не увиливай в сторону, малышка. Вопросы я задал не просто так. По-моему, слишком уж поразительное совпадение, что мы оказались на этом пароходе одновременно. Тебе не помешает объясниться.

— Не строй из себя глупенького, Лемми, — мотает головой она. — Я села на пароход по той же причине, что и ты. Сейчас в Европе война, и плавать на крупных лайнерах опасно. При других обстоятельствах я бы не поняла, как единственный и неповторимый Лемми Коушен... пардон, Сайрус Хикори мог бы оказаться на этом «маргариновозе». Назову еще одну причину. Мне не хотелось, чтобы Ларви знал, куда я отправляюсь. Думаю, он догадывался, что я собираюсь свалить из Нью-Йорка. А когда я узнала про свободные места на этой посудине, то без лишних раздумий купила билет и поднялась на борт.

— Стало быть, у тебя возникли трения с Ларви? — спрашиваю я. — И что же такого ты натворила, Хуанелла?

— Я-то ничего. А вот Ларви увлекся какой-то блондиночкой. Ну я и подумала: когда он наиграется и захочет вернуться, возвращаться будет не к кому.

Я киваю, хотя не верю ни одному слову Хуанеллы. Ларви Риллуотер так сильно ее любит, что на других дамочек даже не смотрит.

На палубах становится шумно: пароход приближается к причалу. Лично я очень рад возможности вновь оказаться на суше.

— Думаю, бесполезно спрашивать о том, какое дело погнало Сайруса Хикори во Францию, — с усмешкой говорит Хуанелла.

— Правильно думаешь. А скажи, Хуанелла, где ты собираешься остановиться?

Она выдерживает паузу и беззаботным голоском отвечает:

— Пока не знаю, еще не решила. Сначала осмотрюсь.

— Тогда осматривайся побыстрее. Если вздумаешь сесть на вечерний поезд до Парижа, попадешь туда около полуно­чи. Не лучшее время, чтобы выбирать отель. Но ты, наверное, и сама это знаешь.

Она кивает:

— Пожалуй, заночую в Гавре, а в Париж поеду завтра.

— О’кей, малышка. Но позволь кое-что напомнить. Ты не имела права ускользать из-под юрисдикции федерального суда.

— Да неужели? А откуда ты знаешь, что у меня нет разрешения?

Вопросик скользкий. Я ведь действительно этого не знаю. Так что предпочитаю промолчать.

— Счастливо, Хуанелла, — говорю ей. — Будь хорошей девочкой и не промочи ножки.

Она улыбается и подтягивает меховой воротник поближе к лицу.

— И тебе счастливо, большой мальчик, — отвечает она. — Когда выберу отель, помещу объявление в «Американском экспрессе». Может, у тебя появится желание как-нибудь заглянуть на коктейльчик.

— Я бы не прочь, — в тон отвечаю я. — А что Ларви на это скажет?

— Ему об этом знать необязательно. Не помню, чтобы он читал все от корки до корки. Так что можешь не беспокоиться. Девушке иногда надо расслабиться.

Мы обмениваемся рукопожатием.

Возвращаюсь туда, где стюард оставил мой багаж.

Скажу откровенно: я очень недоволен внезапным появлением Хуанеллы. Возможно, это и совпадение, однако мне не дает покоя мысль, что Ларви и его очаровательная женушка были замечены в Нью-Йорке в компании с обаятельными, но лихими парнями. А те ребята давно занимаются похищением людей. Сами понимаете, в байку, что она мне рассказала, я не верю ни на грош.

Судно пришвартовалось. Матросы опустили сходни, и пассажиры двинулись на берег. У меня появляется идея. Хватаю один чемодан, нахожу стюарда, даю ему десять долларов и прошу протащить остальной багаж через таможню и доставить к поезду. Затем возвращаюсь в корабельную радиорубку. Ларсена там нет, зато его помощник развалился в кресле и пускает клубы дыма из трубки, пахнущей шотландской пикшей.

— Хочу у вас спросить, — начинаю я. — На пароходе плыла пассажирка по имени Хуанелла Риллуотер. Вы, случайно, не знаете, во время плавания она отправляла радиограммы? Или может, ей присылали?

Парень отвечает, что не знает, а вот Ларсен совсем недавно получал радиограмму, и кажется, там была фамилия Риллуотер. Даю ему двадцать долларов и сообщаю, что горю желанием взглянуть на копию. Парень роется в папке. Копии там нет. Он считает, что Ларсен унес ее с собой. У старшего радиста есть такая привычка. Потом положит в папку. Помощник предлагает дождаться Ларсена, который скоро должен вернуться.

Я киваю и выхожу, поскольку хочется посмотреть, что еще задумала Хуанелла. Спускаюсь на причал. Там не протолк­нуться. Верчу головой по сторонам. Миссис Риллуотер и след простыл. Торчу на причале еще несколько минут — вдруг появится. Потом возвращаюсь на борт и иду в радиорубку. Ларсен на месте. Спрашиваю про радиограмму. Он достает из кармана листок и протягивает мне.

Едва взглянув на текст, улыбаюсь до ушей. Прав я был насчет Хуанеллы! Вот что написано в радиограмме:

 

МИССИС ХУАНЕЛЛЕ РИЛЛУОТЕР
БОРТ ПАРОХОДА ФЕЛЬС РОНСТРОМ ТЧК
ПОЛНОЧЬ ПАРИЖ ПРИБЫВАЕТ САЙРУС Т. ХИКОРИ ИЗ ТРАНСКОНТИНЕНТАЛЬНОГО АГЕНТСТВА ТЧК ПОЗНАКОМЬТЕСЬ ХИКОРИ МНЕ ЛЮБОПЫТНО ТЧК УДАЧИ ТЧК ВАШ ДРУЖОК ТЧК

 

Вот те на! Похоже, кто-то увидел радиограмму, которую я послал Джеральдине Перринер, и надоумил Хуанеллу следить за мною. Так я и предполагал, что эта малышка села на шведскую посудину с вполне определенной целью.

Ясно как божий день, что отправитель радиограммы ни ухом ни рылом не знает о нашем с Хуанеллой знакомстве. И о скором появлении Лемми Коушена в Париже он тоже не имеет ни малейшего представления. Меня считают Сайрусом Хикори, частным детективом. А вот Хуанелла, едва столкнувшись со мной на палубе, сразу слиняла. Хорошо, что заметил ее вовремя.

В четверть первого ночи выхожу из отеля и иду в сторону Греческой улицы. Я предложил Джеральдине встретиться в «Зидлер-клубе», потому что там нас точно не узнают. Вторая причина: там же я назначил встречу Родни Уилксу.

Идя, раздумываю о порученном деле и пытаюсь понять, что же такого могло случиться с Бадди и почему эта куколка Джеральдина так себя ведет.

Здесь вынужден кое-что вам пояснить. Бадди Перринер, двадцати одного года от роду, — сын Уиллиса Т. Перринера, «стального короля» из Питтсбурга. Джеральдина Перринер — старшая сестра Бадди, ей двадцать шесть.

Бадди и Джеральдина одинаково сумасбродны и непредсказуемы. Денег у них столько, что за всю жизнь не потратишь. Обоих тянет общаться с сомнительной публикой, которая вечно околачивается вокруг богатеньких отпрысков. Однажды Джеральдина знакомится с русским парнем — графом Сергеем Нароковым. Или Сержем, как он себя именует на французский манер. Сдается мне, никакой он не граф, а просто пускает пыль в глаза. Но Джеральдина влюбляется в него по уши и заявляет папаше, что собирается выйти замуж за Сержа. Старик Перринер взрывается и ставит ультиматум: если она не порвет с этим красавчиком, он не только лишит ее денег, но и запрет в психиатрической лечебнице. Забыл сказать: Серж Нароков гордится своей принадлеж­ностью к казакам. И слово «красавчик» — не преувеличение. Он настолько хорош собою, что даже бреется без зеркала, дабы не засмотреться на собственное отражение.

Бадди Перринер — братец Джеральдины — тоже запал на этого русского хлыща. Считает его настоящим мужчиной и образцом для подражания. Джеральдина сообщает суженому, что, если они поженятся, отец не только не даст за ней приданого, но и вообще лишит наследства. Нарокову на это плевать. По его словам, даже если бы Джеральдина была продавщицей из магазина «Все по 10 центов», он бы и тогда очаровался ею. Он безумно влюблен в Джеральдину и до сих пор не верит, что такое происходит наяву. Тем не менее он все же советует невесте попытаться переубедить отца, а пока, чтобы не злить Перринера-старшего, они решают повременить со свадьбой и ограничиться помолвкой.

Парочка крутит любовь, а тем временем Бадди Перринер исчезает. Поначалу отец не беспокоится: его чаду свойственны такие выверты. Побесится и вернется. Однако на этот раз «стальной король» ошибся. Сын исчез бесследно.

Ситуация и так не из приятных, но герр Гитлер усугубляет ее, жестоко ударив по Польше. Великобритания пытается указать прыткому придурку его место. Услышав об этом, Нароков начинает распевать русские песни, которые звучат так, словно он хлебает теплое масло. Граф заявляет всем и каждому, что Россия вступит в войну вместе с Англией и Францией, а потому его долг — находиться на полях сражения... Я этому парню не верю. Все его «боевые подвиги» ограни­чиваются перебранкой в Питтсбурге со старухой, которую он вытолкнул из трамвая на конечной остановке.

Джеральдина купилась на его речи. Она считает Сержа героем и все такое. А этот пройдоха, глотнув водки, объявляет о намерении отправиться во Францию и вступить в Иностранный легион. Пока граф в пути, Джо Сталин, всплывший на поверхность, словно гневливый кит, заявляет, что он ни с кем воевать не намерен, а сам тихонечко оттяпывает крупный кусок Польши.

Теперь Джеральдине не до охов-вздохов. Казак ее мечты усвистал во Францию. От Бадди по-прежнему никаких вестей. Старый Уиллис Перринер начинает ходить кругами и обращается в Федеральное бюро расследований с просьбой найти сына. Директор ФБР поручает поиски Родни Уилксу — парню сообразительному и ушлому в подобных делах.

Однако раньше, чем Уилкс успевает что-либо сделать, Дже­ральдина уплывает в Нью-Йорк, а через неделю шлет папочке из Парижа телеграмму. Так и так, папуля, поехала к своему ненаглядному Сержу, поскольку жить без него не могу.

Вот тут-то у Уилкса и появляется идея. Он уверен, что исчезновение Бадди — не более чем спектакль. Парень рванул в Париж, рассчитывая недурно провести там время. А вскоре и сестрица с женишком появятся. Расчет у всех троих такой: старик Перринер будет настолько взбудоражен затянувшимся исчезновением сына, что ему уже плевать на брак Джеральдины с русским волокитой. Более того, узнав, что Бадди жив и здоров, Перринер-старший согласится хоть черта поцеловать. А потому благословит молодых и отвалит им пару миллионов долларов.

Такие вот дела. Уилкс отправляется в Париж — проверять свою теорию. Но у него не больно-то получается, и вскоре директор поручает задание мне. Словом, я должен сменить Уилкса и взять все в свои руки.

Знаете, я всегда верил, что лучший способ выполнить порученное дело — это играть в открытую. Еще на пароходе я решил поговорить с Джеральдиной напрямую и подтолк­нуть ее к раскрытию их замыслов. Вот и посмотрим, верны ли догадки Уилкса.

Но я не собирался отправляться на задание как Лемми Коушен. Нет, джентльмены. Я появлюсь в Париже под именем Сайруса Т. Хикори — частного детектива из Трансконтинентального детективного агентства. Объясню почему.

Если Джеральдина, Серж и Бадди двинули в Париж с целью уломать Перринера-старшего и вырвать у него согласие на женитьбу, они не станут раскрываться перед федералом. Узнав, что делом занялось ФБР, они насторожатся, а может, и струхнут. Не уверен насчет Сержа, а брату и сестре Пер­ринер должно быть известно, что агента ФБР не очень-то поводишь за нос. Но если они поверят, что я всего-навсего частный детектив, нанятый Уиллисом для поисков Бадди, то скорее откроются и попытаются меня подкупить, чтобы держал язык за зубами.

Такие вот дела.

ГЛАВА 2
Еще по маленькой

Время — двадцать пять минут первого. Иду по Греческой улице и смотрю во все глаза, чтобы не налететь на фонарный столб. Не знаю, как вам, а мне темные парижские улицы не прибавляют радости.

У Парижа есть свои особенности. Одни мне по душе, от других пробирает дрожь. Вообще-то, на нервы я не жалуюсь, и, как вы уже поняли, меня не так-то легко напугать. Но ко­гда тусклый свет фонарей отбрасывает причудливые тени, в воздухе словно висит напряжение. Я ведь говорил про свою поэтическую натуру? Или нет?

Я очень верю в окружающую обстановку, особенно когда дело касается женщин. Почему? Не раз убеждался, что дамочки острее реагируют на обстановку, чем большинство парней. Была у меня одна работенка в Агуаскальентесе. Таких мест много, но я говорю про то, где горячие не только источники. Попалась мне там жгучая штучка, мексиканочка с испанскими кровями. Сумасбродная цыпочка, которой что прошлый четверг, что Рождество — один черт. Своевольная особа, до жути взрывная и с шестидюймовым ножичком в чулочной подвязке на случай, если ей вдруг не хватит слов.

Так вот, цыпочка по имени Кончита решила, что запала на меня, а другая куколка, от которой я сбежал неделю назад, вдруг сообщает Кончите: дескать, не раскатывай губу, он и те­бя облапошит. Эта «доброжелательница» услужливо сообщает обладательнице шестидюймового ножичка, что пока она считала себя моей единственной, я вовсю пялился на девицу, которая танцует и поет в местном варьете.

Услышав это, Кончита выпучивает глаза, словно рас­серженная крокодилица. Такого вынести она не в силах. Она хватает отцовское шестизарядное ружье, оставшееся со времен войны с испанцами, и выходит на охоту за Лемми.

Я в это время как раз стою под холодным душем в местном казино. Массажист, который ко мне неплохо относился, сообщает: мол, Кончита шастает вокруг с ружьем. Обстановка настолько наэлектризованная, что хватило бы на работу моторов канатной дороги.

Быстро соображаю и принимаю решение: заворачиваюсь в мексиканское пончо и надеваю сомбреро массажиста. Затем отдаю ему модный льняной костюм, который пару дней назад выиграл в покер у местного хмыря. Сдвигаю сомбреро так, чтобы прикрывало один глаз, и задворками пробираюсь на вокзал.

Сажусь на первый поезд, идущий через эти места. А в парня, которому я отдал костюм, всадили на рынке две пули. Он тоже умел чувствовать обстановку, но выводы сделал неправильные. Зато мне в таком деле важна каждая мелочь. Особенно если хватает мозгов разобраться в обстановке раньше, чем она разберется с тобой.

Иду, продолжая думать о Джеральдине Перринер. Слышал я, что малышка не только хороша собой, но и своеволия ей не занимать. Если так оно и есть, не удивлюсь, когда она устроит в клубе внеочередное празднование Дня независимости.

«Зидлер-клуб» находится в конце улицы, отделенный двориком. С тех пор как был тут в последний раз, заведение почти не изменилось. Я почему-то ожидал увидеть массу солдат, но ошибся. Все тот же вестибюль в турецком стиле с мягким красным светом. Все те же завсегдатаи — никчемная публика: на одних у полиции уже есть досье, на других вот-вот появится.

Отдаю гардеробщице плащ и шляпу и иду в самый конец вестибюля. Там на турецкий манер устроены ниши — уютные закутки со столиком и несколькими стульями в каждом. В последней нише, откинувшись на спинку стула, сидит дамочка. К ее платью прикреплены три гардении.

Вот я и увидел Джеральдину!

Могу вам сказать: у Сержа Нарокова губа не дура. Природа щедро одарила эту цыпочку.

Она среднего роста, в облегающем черном вечернем платье. Со спинки стула небрежно свисает большая меховая горжетка. Воротник платья, как любят выражаться писатели, изящно обрамляет подбородок Джеральдины. Кожа цвета пастеризованного молока, большие глаза. Парикмахер, делавший ей прическу, явно умеет обращаться с завивочными щипцами. Признаюсь, парни: если бы мне довелось рухнуть в угольную шахту вместе с этой дамочкой, я и не подумал бы кричать, даже услышав приближение спасателей. Лежал бы у ее ног, как собачонка.

Вхожу в нишу:

— Добрый вечер. Меня зовут Сайрус Хикори. Рад познакомиться, мисс Перринер.

Она смотрит на меня и улыбается. Улыбка грустноватая — такая сведет с ума любого впечатлительного парня. Голос низкий и мягкий, слова произносит неспешно и четко — прямо как ведущая радиоэфира.

— Присаживайтесь, мистер Хикори, — приглашает Джеральдина. — И мне приятно познакомиться с вами.

Предлагаю отпраздновать встречу и уже потом переходить к разговорам. Подзываю официанта и заказываю себе ржаного виски, а Джеральдине коктейль «Кловер-клаб». Дождавшись возвращения официанта с заказом, я задергиваю портьеру, усаживаюсь напротив Джеральдины, протягиваю ей сигарету и закуриваю сам.

— Вот что, мисс Перринер, — начинаю я. — Мы с вами не станем тратить время на разные вежливые пустячки. Давайте сразу к делу.

— Конечно, мистер Хикори, — соглашается она. — Думаю, сэкономлю вам немало времени. Поверьте, я хорошо понимаю отношение папы к нам с Сержем. Папа его сразу невзлюбил. Спрашивается почему? Всего лишь потому, что Серж русский и вдобавок граф. Папа старомоден, признает только американцев и ненавидит титулы. По его мнению, Серж про­с­то-напросто авантюрист, нацелившийся на деньги семьи Перринер.

Она стряхивает пепел, сверкая бриллиантами колец.

— Естественно, папа не прав. Но он не желает слушать мои доводы, а уж тем более доводы Сержа. Он нам не верит. — Джеральдина награждает меня улыбкой. — Однако он может поверить вам.

— Вы так думаете? — спрашиваю я, изображая удив­ление. — Насколько понимаю, вы предлагаете встретиться с этим русским парнем, составить мнение о нем и, если он мне понравится, так и сказать вашему отцу?

— Совершенно верно. И будет замечательно, если встреча состоится как можно скорее. Еще лучше, если вы самым тщательным образом проверите происхождение Сержа. Ему нечего скрывать.

— Возможно, возможно, мисс Перринер, — отвечаю я. — Но сейчас я не настроен это обсуждать. Скажите, разве вы не забыли о ком-то важном? О Бадди?

Джеральдина утыкается взглядом в стол. Успеваю заметить слезы, блеснувшие в ее глазах.

— Это жестоко, мистер Хикори, — говорит она. — Конечно, я очень волнуюсь за Бадди. Я просто обожаю брата, но почему-то меня не покидает уверенность, что с ним все в порядке. Бадди далеко не впервые исчезает из дома. Могу насчитать не менее дюжины случаев, когда он куда-то уезжал и никто не знал, где он и чем занимается.

— Может, и так, — замечаю я, — но ничего подобного раньше не было. Даже если Бадди и удирал куда-то, всегда находился человек, который был в курсе, где ваш брат и как проводит время. А сейчас прошло больше четырех месяцев, и ни слуху ни духу. Он словно испарился.

— Знаю, — рассеянно отвечает Джеральдина. — Но я тут думала...

— О чем? — перебиваю ее.

Дамочка подается вперед:

— Мистер Хикори, я ничуть не удивлюсь, если в один прекрасный день Бадди явится домой в солдатской форме.

— О’кей. То есть вы полагаете, он хочет последовать примеру Кермита Рузвельта [5] и отправиться на войну, вступив во французскую или английскую армию. Допустим, так и есть. Но тогда зачем ему скрываться?

Она пожимает плечами.

— Джеральдина, нам пора поговорить начистоту. Из-за пропажи Бадди ваш отец на грани помешательства. Он и за вас тревожится, но знает: худшее, что может случиться, — брак с русским казаком. Однако с Бадди все обстоит куда серьезнее. Если б вы видели, в каком состоянии я застал вашего отца в Нью-Йорке, то не были бы так спокойны. В голо­ве мистера Перринера засела странная мысль, и когда я расскажу, что именно он надумал, возможно, ваши чувства к Сержу перестанут быть слишком пылкими.

Джеральдина больше не улыбается.

— Я слушаю, мистер Хикори.

— Расклад такой. От вашего отца я узнал, что Бадди собирался работать в правлении «Питтсбургской сталелитейной компании». Хорошая должность, о которой его сверст­ники могут только мечтать. И как раз в это время вы зна­комитесь в Нью-Йорке с Нароковым. Похоже, вы с ним влюбляетесь друг в друга. Потом знакомите брата с Сержем. Трансконтинентальное детективное агентство провело расследование. Выяснилось, что с того момента русский граф делал все, чтобы находиться рядом с Бадди. Серж участвовал в тех же развлечениях, посещал те же места, что и ваш брат. Мы предполагаем, что мистер Нароков проводил с Бадди даже больше времени, чем с вами. С чего бы вдруг такой интерес к парню? Вывод напрашивается сам собой. Ваш отец считает: вся эта игра в любовь с вами была лишь прикрытием. В действительности Нароков изучал характер и привычки Бадди, чтобы потом провернуть его похищение и вытрясти из мис­тера Перринера, скажем, пару миллионов долларов в качестве выкупа.

— До чего нелепая мысль, — пожав плечами, заявляет Джеральдина. — Уверяю: папа вбил себе в голову какую-то чепуху и сам в нее поверил. Когда вы своими глазами увидите Сержа и пообщаетесь с ним, вы убедитесь в смехотворности предположений папы.

— О’кей, Джеральдина. Возможно, скоро мы все выясним. А теперь ответьте на вопрос: когда вы познакомились с Нароковым, это был его первый приезд в Америку?

— Да, — отвечает она. — Он давно хотел побывать в Штатах, но как-то не складывалось.

— Понятно, — говорю я, кое-что прикидывая в уме. — Сегодня... точнее, вчера вечером я послал вам с борта «Фельса Ронстрома» радиограмму с предложением встретиться здесь. Вы были одна, когда ее получили?

— Нет, — отвечает она, явно удивленная вопросом. — Я была с Сержем на ужине в моем отеле.

— И вы показали ему радиограмму?

— Да. Показала. Там не было ничего секретного. Что вас удивляет?

Улыбаюсь во весь рот:

— А вы, случаем, не знакомы с Хуанеллой Риллуотер? Очень обаятельная и смышленая дамочка и весьма недурна собой. Замужем за Ларви Риллуотером. Вам это имя тоже ничего не говорит?

— Нет, — отвечает Джеральдина. — Впервые слышу об этих людях.

— О’кей, — говорю я и закуриваю новую сигарету. — Нам не понадобится много времени и сил на проверку происхождения Нарокова. Она уже сделана. Этим занимался мой напарник из Трансконтинентального агентства, частный детек­тив Родни Уилкс. Он прибыл в Париж раньше меня и провел кое-какое расследование. Ему я тоже посылал радиограмму, пригласив на эту встречу. Жду его с минуты на минуту. Думаю, с его появлением разговор станет куда интереснее. Возможно, Уилкс расскажет все о вашем сердечном друге и его прошлом.

Джеральдина вновь пожимает плечами и улыбается. Кстати, парни, я говорил, что дамочка она очень даже красивая?

Затем я встаю, сообщаю ей, что должен ненадолго ее покинуть, выхожу из ниши и двигаю к входным дверям. Спрашиваю швейцара, появлялся ли здесь невысокий круглолицый джентльмен по фамилии Уилкс. Тот неуверенно отвечает, что народу проходит много, но, кажется, минут двадцать назад он видел человека, похожего на моего знакомого.

Возвращаюсь в нишу.

— Уилкса пока нет, — вру Джеральдине. — Но давайте подождем еще немного. Он обязательно подойдет. Наверное, ему сюда непросто добираться по темным улицам.

Джеральдина кивает, откидывается на спинку кресла и, как мне показалось, успокаивается.

Глядя на дамочку, задаю себе вопрос: а не ошибся ли старик Перринер, решив, что ее поведение — всего лишь уловка? Пусть Джеральдине всего двадцать шесть, но назвать ее наивной и ветреной дурочкой язык не поворачивается. О таких говорят: взрослая не по годам. Непохоже, чтобы кто-то мог напрочь вышибить из нее здравый смысл, тем более ли­по­вый русский граф.

Раздавливаю окурок в пепельнице и лезу в карман за портсигаром. И вдруг рукав задевает что-то, воткнутое в подлокотник кресла. Опускаю глаза — и меня прошибает: это же булавка для галстука, которую я подарил Родни Уилксу четыре года назад! Мы тогда расследовали ограбление в одном из филиалов «Ассоциации западных банков». Подарок ему очень понравился. Какой бы галстук Родни ни повязывал, он всегда прикалывал эту штучку. Я молча высвобождаю рукав, достаю портсигар и вынимаю сигарету.

Пока закуриваю, смотрю на булавку. Она загнана в обивку правого подлокотника кресла так, что выступает лишь головка. Тот, кто ее втыкал, явно рассчитывал, что я замечу свой подарок.

Перевожу взгляд на Джеральдину. Она привалилась к спин­ке кресла, глаза полузакрыты. Цыпочка почти счастлива. Спрашиваю, не желает ли она еще выпить. Отказывается. Говорю, что я не прочь промочить горло, после чего встаю, отдергиваю портьеру и выхожу из ниши, словно в поисках официанта.

Официанта я действительно нахожу, делаю заказ, а сам иду в гардероб. Там пытаюсь шутить с гардеробщицей на своем скверном французском, а сам оглядываю шляпы, вися­щие на крючках у нее за спиной.

У каждого мужчины собственная манера носить шляпу, и Родни тут не исключение. Он предпочитает мягкие фетровые темно-серого цвета и на каждой загибает спереди поля, отчего выглядит похожим на юнца.

А вот и его шляпа. Висит в конце третьего ряда.

Получается, Родни Уилкс не опоздал на встречу. Он пришел в клуб раньше меня и, судя по всему, не уходил. Булавку, естественно, воткнул он, рассчитывая, что я ее увижу и пойму: он был в этой нише. Родни не свойственно паниковать. Раз уж подал мне такой сигнал, значит понимал, что из клуба ему не выбраться.

Курю, прислонившись к стене, и пытаюсь сообразить, что к чему. Затем возвращаюсь к Джеральдине и говорю ей, как мне надоело ждать Уилкса. Словом, я опять ее ненадолго оставлю и позвоню, узнаю, вышел ли он из дома. Она соглашается. Снова иду к гардеробу. Напротив него коридорчик, ведущий в мужской туалет. Свет из вестибюля не достает до конца коридорчика, и потому там темно. Спускаюсь на три ступеньки вниз, открываю дверь туалета, включаю свет и снова закрываю. Ничего примечательного. Такие туалеты встретишь в любом клубе. Напротив входной двери — другая, наполовину открытая. Она ведет в кладовку. Вижу корзины, заполненные грязными полотенцами для рук. Вхожу в кладовку, шарю по стене в поисках выключателя и не нахожу. Вытаскиваю зажигалку и чиркаю колесиком.

Вот он, Родни. Лежит в углу, упершись головой в стену. Поза скрюченная, как будто сильно прихватило живот. Взглянув на его губы, замечаю коричневое пятнышко.

Закуриваю сигарету. Понимаю, что на этом все расследования для Родни закончились.

Увиденное мне не нравится. Ничуть. У писателей подобная ситуация называется зловещей, или как-то в этом роде. Стою, смотрю на Родни, не подающего признаков жизни. Душа парня переместилась туда, куда попадают души отравленных федералов. Ему уже не надо думать о Джеральдине Перринер, а вот мне надо. Все мысли крутятся вокруг нее.

Передвигаю корзину с грязными полотенцами так, чтобы входящие в туалет не увидели тела. Затем мою руки и немного кручусь перед зеркалом, разглядывая физио­номию. Обожаю это делать, когда мне надо в чем-то разобраться.

Ставлю холодный гамбургер против всего барбадосского рома, что Уилкса отравили не где-нибудь, а в этом клубе. И пока о его смерти не знает никто, кроме самого отравителя. Правильнее сказать, отравительницы. Я уже не сомне­ваюсь, что это Джеральдина Перринер подлила Уилксу яда, пока он сидел в кресле, в котором потом оказался я, и вел с нею разговоры при зашторенном входе в нишу.

Пытаюсь представить, как все было. Родни почувствовал себя плохо. Возможно, он не сразу понял, что его отравили. Может, решил, что это всего лишь снотворное. С каждой минутой ему становилось все хуже. Он хотел убраться отсюда, но одновременно понимал: надо подать сигнал мне и со­общить, что он здесь. Тогда Родни воткнул булавку в обивку подлокотника и шатаясь побрел в мужской туалет.

На него никто не обратил внимания. В «Зидлер-клубе» полно парней под кайфом, и, пока они никого не трогают, на это закрывают глаза.

Вспоминаю недавние слова Джеральдины: когда принесли радиограмму, она ужинала с Сержем. Серж видел текст и потому знал, что она отправится на встречу со мной. Но зачем ей понадобилось травить Родни, если это действительно была она?

Самая очевидная причина: Родни что-то нарыл на ее женишка и собирался передать сведения мне. Джеральдина во что бы то ни стало хочет выйти за Сержа. Она понимает: если Родни поделится собранными сведениями с ее отцом, старик, как и грозился, лишит ее денег. Вот она и решает вывести Родни из игры раньше, чем он встретится со мной.

Как вам такой расклад? Для меня он донельзя паршивый. Понимала ли Джеральдина, как сильно рискует, подмешивая Родни отраву? А если бы он испустил дух прямо в нише? И еще, откуда она узнала, кем на самом деле был Родни? Как пронюхала, что он агент ФБР? Родни вообще не должен был вступать с этой дамочкой в разговор до моего появления. От него требовалось появиться в клубе и поторчать неподалеку от входа, пока не увидит меня.

Значит, Джеральдине самой пришлось вовлечь Родни в разговор. Придумать какую-нибудь липовую историю, ради которой он согласился уединиться с нею в нише и задернуть портьеру. Возможно, она знала, что яд не убьет его сразу, но заставит почувствовать себя плохо и он отправится в туалет. Но чем больше я убеждаю себя, что близок к пониманию произошедшего, тем настойчивее мой взгляд в зеркале говорит: «Лемми, это все чушь собачья». Разве Джеральдина не уверяла, что Серж чудесный парень и она совсем не возражает против любых проверок его, как она выразилась, «происхождения»? А ведь она дамочка неглупая и должна соображать, что смерть Родни только усилит мой интерес к Нарокову.

Нет. Родни убили потому, что его нужно было стремительно убрать с доски. Невзирая на риск, вывести из игры еще до моего появления. Причина более чем ясна: Родни добыл сведения, и если они станут известны мне, то могут существенно подпортить жизнь Джеральдине и Нарокову. Повторяю: невзирая на риск, им нужно было спешно устранить Родни.

Можно, конечно, допустить, что Родни отравили еще до приезда Джеральдины в «Зидлер», но шанс просто ничтожный, и его я отбрасываю. Швейцар говорит, что вроде помнит, как Родни входил в клуб, причем не так давно. Однако Джеральдине хватило времени, чтобы заметить его, вовлечь в раз­говор, зазвать в нишу и плеснуть отравы в выпивку.

И тут мне в голову приходит совершенно невероятная мысль. Возможно, полный бред, но если догадка подтвердит­ся, это кое-что прояснит.

Что, если старик Перринер очень даже прав? Давайте взглянем на все его глазами. Допустим, вначале Нароков знакомится с Джеральдиной, рассчитывая вскружить ей голову, влюбить в себя и жениться. Он видит богатенькую, избалованную девицу, которая привыкла получать все, что ­хочет, и уверен: ее отец смирится с браком.

Но не тут-то было. Нароков убеждается, что папаша Перринер вовсе не лопух и разбирается в людях. Но граф не ­унывает — у него есть запасной план. Если Бадди Перринера похитят, старик станет сговорчивее. Согласится «стальной король» на брак дочери с Сержем — отлично. Не согласится — ему пришлют записочку с требованием скромного выкупа в пару миллионов долларов. Однако записка придет не от Нарокова. Это сделает кто-то другой, чтобы репутация благодетельного казака-героя осталась незапятнанной.

То-то будет весело, если окажется, что в похищении Бадди и шантажировании его отца участвуют Хуанелла и Ларви Риллуотеры!

Они бы не побрезговали таким развлечением. Если моя догадка верна, то понятно, почему Хуанелла оказалась на бор­ту «Фельса Ронстрома» и поплыла во Францию, а также почему ей прислали радиограмму с вопросом обо мне и за подписью «ваш дружок».

Джеральдина говорила, что показала радиограмму Нарокову. Значит, это он отправил сообщение Хуанелле. О’кей. Предположим чисто теоретически: с Бадди что-то приключилось. Возможно, о первоначальном плане похищения Джеральдина вообще не знала. Скорее всего, она даже не догадывалась, что его увезли по запасной схеме. А потом Нароков вдруг обнаруживает: у него на хвосте висит Уилкс и тому много чего известно о русском удальце.

М-да... шикарная подстава для Джеральдины! Нароков понимает, что влип по полной. Похищение и вывоз человека за границу — федеральное преступление, за которое дают пожизненное, отправляя мотать срок в Алькатрас. Серж прекрасно об этом знает. Но кто может на него настучать? Бадди? Вряд ли. Его держат в таком месте, откуда не вякнешь. Остается Родни Уилкс.

Я вполне допускаю, что любовь к Нарокову застилает Джеральдине глаза. Она готова на все, только бы спасти его от пожизненного. В том числе и на убийство Уилкса готова. Мне хорошо знакома эта особенность женского характера. Если дамочка по уши втюрилась в парня, она пустится во все тяжкие, лишь бы его удержать.

Возвращаюсь в нишу. На лице Джеральдины все та же спокойная, обворожительная улыбка. Заказанная выпивка давно ждет, однако я даже не притрагиваюсь к стаканчику. Делаю досадливую физиономию и говорю Джеральдине:

— Черт знает, куда запропастился этот Уилкс. Звонил на квартиру и еще в пару мест, где он мог задержаться. Там он не появлялся. Думаю, ждать дальше бесполезно.

— Я тоже так думаю, — отвечает она и надевает плащ. — Мистер Хикори, и что вы теперь намерены делать?

Я улыбаюсь:

— Время уже позднее. Но работа есть работа. Мне хочется поскорее ее закончить и вернуться в Нью-Йорк раньше, чем у Гитлера закончатся подводные лодки. Вы не против, если мы отсюда поедем к вашему жениху? После всего, что вы о нем рассказали, мне просто не терпится увидеть парня, способного так вскружить вам голову, даже если он русский граф.

Она смеется:

— Почему бы нет? Конечно, поехали к Сержу. Он будет рад с вами познакомиться. Но чтобы не застать его врасплох, я вначале позвоню.

Я целиком с нею соглашаюсь. Джеральдина встает, и мы идем к телефонной будке на другой стороне вестибюля. Будка тоже в нише. Открыв Джеральдине дверь, замечаю обычный аппарат, а не телефон-автомат.

Закрываю дверь и спешу к ближайшему официанту. Показываю парню пятидесятидолларовую купюру:

— Если у этой линии есть параллельный аппарат и вы меня к нему проведете, полсотни ваши.

— Прошу сюда, месье, — говорит он и улыбается. — Иногда мне тоже любопытно послушать, о чем говорят леди.

Официант ведет меня в служебную комнату, где на столе стоит параллельный аппарат. Отдаю парню пятьдесят зеленых, и он исчезает.

Снимаю трубку. Послушав пять секунд, все понимаю. Я не рассчитываю услышать что-либо интересное, поэтому быстро возвращаюсь к будке и жду, когда Джеральдина закончит разговор.

Вскоре она выходит. Говорю вам, на вид — сама невинность. Разве такая способна на подлости?

— Серж очень обрадовался, — сообщает Джеральдина. — Он нас ждет.

Отвечаю, что готов с ним познакомиться. Прошу швейцара вызвать такси, и мы ждем на улице. Когда машина подъезжает, распахиваю дверцу и забираюсь вслед за Джеральдиной.

На улице жуткая темень. Вскоре соображаю, что мы едем в сторону площади Оперы. Джеральдина кутается в плащ и придвигается, ее коленка словно ненароком касается моей. Я улавливаю запах духов. Аромат очень тонкий. Меня подобные духи всегда наводят на мысль: каких неожиданных выкрутасов можно ждать от дамочки, которая выбирает имен­но такую марку? Я уже упоминал: природа щедро одарила Джеральдину. Про таких говорят — родилась с серебряной ложкой во рту. Смотреть на нее одно удовольствие. И при всем этом дамочка не обделена мозгами.

— Должно быть, у частного детектива очень увлекательная жизнь, — говорит она. — И полным-полно волнующих моментов. Так, мистер Хикори?

Я улыбаюсь и говорю «да». Порой волнующих моментов даже слишком много.

Она подвигается еще ближе. Слышу ее негромкое ды­хание.­

Я никак не реагирую. Бывало у меня немало таких моментов с дамочками. И надеюсь, еще будет. Но целовать Джеральдину — все равно что целовать зеленого ужа. Только у ужей нет яда, а эта дамочка сочится им с головы до пят.

ГЛАВА 3
Ночной кавардак

Подъезжаем к шикарному многоквартирному дому. По привычке смотрю на часы. Половина второго. Расплачиваюсь с шофером. Джеральдина ключом отпирает дверь парадной. Поднимаемся на электрическом лифте [6] на третий этаж. Проходим по коридору в самый конец. Джеральдина нажимает кнопку звонка.

Я не ошибся: дом действительно роскошный. Ковры даже в коридоре, причем не какое-то истертое старье. И стены не обшарпанные, что редко увидишь в парижских домах. Похоже, деньги у Сержа водятся. Может, кто-то открыл ему кредит?

Джеральдина еще несколько раз жмет кнопку, но нам по-прежнему не открывают. С виноватой улыбкой она смотрит на меня и пожимает плечами.

— У Сержа свои странности, — говорит она. — Когда я звонила, он сказал, что будет рад нас видеть. Но не дождался, выскочил куда-то. Ничего, скоро вернется.

Джеральдина достает из сумочки другой ключ. Входит первой и включает свет в прихожей. Я следую за ней и прикрываю за собой дверь.

Попадаю в просторную гостиную с низким потолком. Такое ощущение, что Сэм Голдвин [7] снимал здесь лучшие сцены из «Тысячи и одной ночи». Все дорогое и колоритное. Пол покрыт черным лаком, а посередине лежит плотный белый ковер — не меньше пятнадцати квадратных футов. Ступаю по нему и будто увязаю в снегу.

В большом камине полыхает огонь. Золотистые портьеры на окнах наглухо задвинуты. По обе стороны от камина стоят массивные бело-золотистые кресла, а перед ним — такой же диван. Диван настолько велик, что если бы Гитлер его увидел, непременно захотел бы оккупировать. Повсюду мягкие подушки. Цвета подобраны удачно — декоратор не зря ест свой хлеб. Густо висит сладковатый запах духов. Кажется, сам Али-Баба потрудился над созданием обстановки, прежде чем затребовать две тонны шербета и гаремных танцовщиц.

Снимаю плащ и кладу на спинку стула. Джеральдина подходит к большому столу, уставленному бутылками, графи­нами и бокалами. Она щедро наливает мне виски, а себе ­немного водки. Потом снимает шубу и подходит. Я стою спиной к огню. Джеральдина подает бокал и смотрит из-под ресниц:

— За ваше здоровье, мистер Хикори!

Я улыбаюсь.

— Благодарю вас, леди, — отвечаю и беру бокал. — Жаль, что мы не застали Сержа. Почему он покинул квартиру, зная о нашем скором приезде? Мне так хотелось с ним поговорить.

Джеральдина опускается на колени и кочергой ворошит дрова в камине. Еще раз убеждаюсь, какая потрясающая у нее фигура.

— Сергей — человек порывистый, — говорит она, глядя через плечо. — Потому-то я его и обожаю. Порывистые, темпераментные мужчины сводят меня с ума. Возможно, вам это покажется странным, но так оно и есть.

Она откладывает кочергу, встает и оборачивается ко мне. На губах играет непонятная улыбка. И вдруг на меня, словно груда кирпичей, сваливается догадка: дамочка под кайфом.

— Мистер Хикори, а вы темпераментны? — спрашивает она.

— Нет, леди, — с улыбкой отвечаю я. — Что угодно, только не это. А вот Родни Уилкса, судя по всему, вы таковым посчитали! Возможно, он показался даже слишком темпе­раментным для вас и вашего сердечного дружка... Что ска­жете?

Джеральдина отходит и садится на диван, продолжая улыбаться. Но улыбка словно нарисована — холодная, кукольная.

— Как прикажете понимать ваши слова? — спрашивает она.

Достаю портсигар, закуриваю. Смотрю на нее и тоже улыбаюсь:

— Прежде всего, если вы Джеральдина Перринер, то я любовница Муссолини. В «Зидлер-клубе» вы очень старательно разыгрывали спектакль, но он не удался. Слушайте дальше. Незадолго до моего прихода в клуб вы отравили Родни Уилкса. Я нашел его в кладовке возле мужского туалета. Родни лежал на полу среди грязных полотенец. Еле-еле добрался туда после того, как вы подмешали отраву в выпивку. Но он сумел меня предупредить, оставил краткое послание.

— Да ну? — невозмутимо спрашивает она. — И что же он написал?

— Ничего. Он воткнул булавку для галстука в подлокотник кресла, в котором потом сидел я. Эту булавку я подарил ему несколько лет назад. Расчет был прост: увидев ее, я получу сигнал.

Достаю из пиджачного кармана булавку и показываю Джеральдине.

Она пожимает плечами, затем встает и идет к столу с напитками. Я слежу за ней, как кот за мышью. Открыв ящичек, она достает сигарету и закуривает. Потом поворачивается и прислоняется к столу, пускает дым и смотрит на меня. Самообладание и сейчас не покинуло ее. Ну просто ледяное спокойствие, совсем как у эскимосов.

— Вы мне интересны, — признается она. — Похоже, у вас больше мозгов, чем обычно бывает у частных детективов.

Она глубоко затягивается, глотает дым и выпускает через ноздри, которые чуть дрожат. Все в этой дамочке — лицо, походка, манера курить... все наполнено невозмутимостью, однако чувствуется, что под маской прячется тигрица.

Она отходит от стола и направляется ко мне. Дойдя до середины ковра, останавливается, держа сигарету в поднятой руке. Зрелище великолепное. Умеет она себя подать.

— С чего вы решили, что я не Джеральдина Перринер?

— Это было несложно. Я заметил, что в будке вместо телефона-автомата обычный аппарат. Дал официанту пятьдесят долларов, чтобы отвел меня к параллельному аппарату. Там услышал, как вы говорили по-русски. Возможно, вы русская, и этим объясняется медлительность французской речи. Чтобы не наделать ошибок.

— Au contraire [8], — возражает она. — Я не русская и не хотела бы ею быть. Я француженка и очень этим горжусь.

— О’кей, — усмехаюсь я. — Надеюсь, принадлежность к французской нации вам поможет. Вот бы оказаться здесь, когда вы будете заливаться на все лады, убеждая судью, что убийство Родни Уилкса — это crime passionel [9]. За умышленное убийство дают пожизненное даже таким смазливым дамочкам, как вы. И даже во Франции. Возможно, вашу прелестную головку оттяпают гильотиной.

— Возможно.

Она огибает диван и подходит к камину. Бросает недокуренную сигарету в огонь. Потом упирается бледными руками в каминную полку и смотрит на языки пламени. Искоса поглядываю на нее. Чувствуется, дамочка что-то затевает.

В такой позе она проводит минуты две, показавшиеся мне двумя годами. Ее поведение настораживает — уж больно красивая и самоуверенная.

Потом разгибается, отходит от камина и поворачивается ко мне, награждая пристальным взглядом. Теперь она ­совсем близко. Я чувствую ее дыхание и улавливаю запах духов. Он перестает мне нравиться. Слишком уж назойливый. Нанюхается парень таких ароматов и свихнется раньше, чем сообразит, что с ним происходит.

Она начинает говорить. Голос все тот же: низкий, грудной, но теперь в нем появилась странная вибрация.

— В вас есть что-то невероятно притягательное, — говорит она. — Не только ум, но и опасность. Я даже побаиваюсь, и именно это делает вас еще интереснее.

Слегка улыбаюсь.

— Итак, мы говорим о деле, — уточняю я. — Я вас внимательно слушаю... пока.

Она поворачивается и медленно идет к столу. Берет чис­тый бокал и наливает туда немного ржаного виски, разбавляет содовой из сифона и подносит мне. Движения такие, словно она подает бриллианты британской короны или что-то в этом роде. Умеет дамочка эффектно себя вести.

— Вам не стоит бояться. В бокале нет ничего опасного. Всего лишь виски с содовой.

Она улыбается и возвращается туда, где стояла — напротив меня. Ее взгляд становится изучающим.

— Да, друг мой, — продолжает она. — Мы говорим о деле, как вы изволили выразиться. Выскажу мое предложение. Можете не бояться, что нас прервут. Серж сегодня не вернется. Во всяком случае, я его не жду.

Залпом выпиваю виски с содовой.

— Очень жаль. Его присутствие сделало бы наше общение еще интереснее. Согласны?

— Шутки потом. Сейчас я говорю серьезно. Здесь, в этой квартире, лежит крупная сумма денег. Она в вашем распоряжении. И еще кое-что. Я тоже в вашем распоряжении. Себя включила лишь потому, что чувствую к вам странное притяжение. Не припомню, чтобы кто-то из мужчин вызывал у меня такие эмоции.

Я молчу. Шея под воротником того и гляди вспотеет. Пытаюсь разгадать маневр дамочки. Может, она рассчитывает, что Нароков все-таки вернется и спасет ее? Или пытается сыграть на мужском тщеславии, считая меня лопухом? Или говорит правду? Дамочка обладает такими гипнотическими способностями, что вполне может заставить призрак Джорд­жа Вашингтона безоговорочно поверить, будто он — президент Рузвельт.

Награждаю ее вежливой улыбкой:

— Леди, я бы советовал оставить эти уловки. У меня, знаете ли, есть очень необычная особенность: я предпочитаю доводить порученное дело до логического завершения. Дамочки уже пробовали на мне свои чары. Но во время работы я стараюсь не отвлекаться на всякие побочные штучки-дрючки. Правильнее сказать, почти не отвлекаюсь. Вот если бы вы не отравили Родни Уилкса, глядишь, я бы и попался на ваши ухищрения, развесил бы уши и, быть может, спятил от ва­шего обаяния. Возможно, я бы даже скинул одежду и полез на стенку или стал бы откусывать горлышки от бутылок... не знаю, какие еще сумасбродства вытворяют парни, потерявшие из-за вас голову. Но не в этот раз, малышка. Вам говорили, что ФБР не церемонится?

Она кивает и шепчет:

— ФБР. То есть Федеральное бюро расследований. Его-то Серж и боялся. Боялся, что все может оказаться слишком серьезным и тогда вмешается ФБР. Его опасения подтвердились. Значит, вы агент.

— На этот раз угадали правильно.

— И вам не хочется подумать над моим предложением? — простодушно спрашивает она.

— Ничуть, куколка. Пойдемте-ка из этого уютного гнездышка.

— Я не против, — отвечает она, улыбаясь так, словно я предложил наведаться в ночной клуб. — И куда мы направимся?

— Сядем в такси и прокатимся в «Сюрте насьональ» [10]. Хочу представить вам пару полицейских. Очень приятные люди. От них я узнал, что камеры предварительного заключения стали намного комфортабельнее.

Дамочка слегка улыбается, затем надевает шубу. Потом смотрит на ногу, приподнимает подол платья и говорит:

— Какой ужас! Поехала петля на чулке. Недопустимо, чтобы меня арестовали со спущенной петлей. Месье, вы поз­волите сменить чулки?

Знакомый трюк! Решила попробовать на мне?

— Нет, леди. Вы ничего не будете менять. Даже если лифчик в дырках и комбинация надета задом наперед, я глаз с вас не спущу. И потом, там, куда мы поедем, вряд ли будут разглядывать ваши чулки.

— При всем мужском обаянии вам не понять, каково женщине, когда у нее на чулке стрелка. Женщина становится беспомощной. Однако... придется заниматься неприглядными делами в вашем присутствии.

Она слюнит палец, что обычно делают дамочки, когда ­поехала петля на чулке. Потом отворачивается и приподни­мает платье. С такими ножками ее бы вне конкурса взяли в бродвейское ревю Зигфельда. Разгадываю маневр, но поздно. В подвязку чулка засунут автоматический пистолет два­дцать второго калибра.

Кажется, я говорил, что лакированный пол устлан большим белым ковром? Я заметил, что ковер просто лежит на полу. Пока дамочка выхватывает пушку, я прыгаю к нему, хватаюсь обеими руками за край и что есть силы тяну на себя.

Дамочка опрокидывается, но успевает выстрелить. Пуля попадает в руку, и, хотя калибр мизерный, я теряю равно­весие и падаю. Надо бы заранее догадаться, что у малышки где-то припрятана скорострельная игрушка.

Раньше, чем я успеваю встать, она уже у двери. Щелкает выключатель, становится темно. Ну и вляпался! Я ничего не вижу, а она может палить в свое удовольствие. Камин у меня за спиной. Кидаюсь к дивану и слышу ее слова:

— Au revoir... [11] мой дорогой.

Она трижды стреляет в диван. Слышу, как пара пуль ударяет в каминную полку. Потом хлопает входная дверь, а секунд через десять — дверца лифта. Сбежала ведьма.

Я включаю свет и наливаю виски. Затем снимаю пиджак и осматриваю рану. Так и есть, пуля угодила в левое предплечье, чудом не задев артерию. Учитывая, что стреляла ­дамочка, находясь почти вверх тормашками, делаю вывод: обращаться с пистолетом умеет.

Перевязываю руку носовым платком и попутно задаю себе вопрос: ну не сукин ли я сын?

Надеваю пиджак и наливаю еще порцию. Удивительно, как эта особа ничего не подмешала в виски.

Потом подхожу к телефону, звоню в «Сюрте насьональ» и прошу позвать Эруара.

Он обещает приехать немедленно.

Сажусь перед камином и придумываю несколько прозвищ для этой адской кошки.

М-да, недооценил я ее.

Около трех ночи мы едем в полицейской машине к «Зидлер-клубу». Старший инспектор «Сюрте насьональ» Эруар — приятный парень с хорошим чувством юмора. Он признался, что моя история — желанная перемена после нескончаемой ловли шпионов, которой он занимается с самого начала войны.

Перед этим мы заехали в американское посольство, где я предъявил служебный жетон и официально попросил фран­цузскую полицию разрешить мне действовать по-своему. Га­зетчикам незачем знать об убийстве Родни Уилкса, поскольку это никак не поможет расследованию.

Эруар успел заскочить в полицейскую картотеку «Сюрте» и попросил установить личность дамочки, стрелявшей в меня. По его мнению, это не так уж и трудно, поскольку французская полиция очень внимательно следит за иностранцами. Когда Нароков приехал в Париж, его проверяли со всех сторон, поскольку он русский. Местное отделение полиции приглядывает за ним и за теми, кто бывает у него на квартире. Бравых французских фликов стоило бы наградить медалями за их рутинную, но очень нужную работу. Эруар считает, что шансы опознать дамочку достаточно велики.

Он крайне удивлен, когда выкладываю свою просьбу. Даже если полиция установит личность преступницы и узнает, где она затаилась, я не хочу, чтобы ее задерживали. Сейчас поймете почему. Дамочка каким-то образом связана с На­роковым, иначе у нее не было бы ключей от его квартиры. Если полиция ее сцапает, граф перетрусит и сбежит. Все наши усилия пойдут прахом. Джеральдина Перринер — я имею в виду настоящую — начнет бегать кругами, а мы вообще перестанем что-либо понимать.

Эруар соглашается. Сейчас самое разумное — не предпринимать никаких действий. Пусть дамочка думает, что ей удалось меня одурачить.

Рука жутко болит, хотя врач был настроен оптимистично и пообещал скорое выздоровление. И все же, когда мы подъезжаем к «Зидлеру», чувствую себя довольно паршиво.

У входа уже стоит полицейский фургон, а у двери кладовки нас встречает полицейский. Эруар предлагает вывезти Родни в корзине для грязных полотенец, чтобы не шокировать публику.

А в клубе продолжают развлекаться. Из ресторана, находящегося по другую сторону вестибюля, доносится музыка местного оркестра. К нам приближается сам Зидлер, владелец клуба. Коротко объясняем, что нам нужно. Потом с Эруа­ром идем в гардероб и заводим разговор с гардеробщицей.

Эруар быстро осматривает помещение. Шляпа Родни ­по-прежнему висит там, где я ее видел. Эруар спрашивает гардеробщицу, помнит ли она человека, который пришел сюда в мягкой фетровой шляпе с загнутыми вверх полями. Нам везет: такие шляпы — редкость, и эта сразу привлекла ее внимание. Девица вспоминает Родни и то, как поля странной шляпы, загнутые вверх, делали его лицо круглым, мальчишеским.

Еще бы ей не помнить Родни: ведь он дал ей двадцать пять франков! Эруар спрашивает за что. Оказывается, за разре­шение сделать звонок с ее телефона. Родни появился в клубе примерно в десять минут первого и спросил, можно ли отсюда без лишнего шума позвонить в отель «Дьедонн». Гардеробщица догадалась: Родни не хочет, чтобы кто-то слышал разговор. И любезно разрешила воспользоваться аппаратом на стойке.

Пытаюсь понять, зачем Родни понадобилось звонить из гардероба. Куда проще было бы пройти в будку, как сделала лже-Джеральдина. Уж там-то никто не подслушает. Догадываюсь: Родни не хотел покидать вестибюль, чтобы не пропустить приход дамочки, а из будки он бы ее не увидел.

Эруар спрашивает гардеробщицу, не слышала ли она телефонный разговор Родни. Слышала, но лишь часть. Намеренно отошла в другой конец, чтобы не мешать. Родни просил не приезжать сюда, как уславливались ранее, пообещав объяснить причину позже.

Так-так. Уже понятнее. Родни знал: к половине первого сюда явится эта чертова кошка. Он хотел отменить приезд в клуб настоящей Джеральдины Перринер и, должно быть, имел на то чертовски серьезную причину.

Итак, агент Родни Уилкс довольно рано приезжает в «Зид­лер-клуб» и из гардероба звонит Джеральдине Перринер, держа под наблюдением входную дверь. Ему необходимо узнать, появится ли дамочка, которую он ждет. Теперь вопрос: зачем ему все это? Для чего отменять приезд Джеральдины Перринер, если известно, что я подъеду к половине первого и мне нужно встретиться с ней? Ответ довольно прост: похоже, Родни что-то разнюхал о дамочке, которая потом его отравила. Возможно, она сказала Уилксу, что располагает важной информацией по делу, которым мы занимаемся. По мнению Родни, есть смысл вначале выслушать дамочку, а потом уже встретиться с Джеральдиной Перринер. И он звонит настоящей Джеральдине, отменяет ее приезд и обещает перезвонить позже.

О’кей. Появляется эта гадина. Она тоже приезжает раньше половины первого. К ее платью прикреплены три гардении. В клуб она прибыла с намерением быстренько вывести Родни из игры, а затем дождаться меня, прикинувшись Джеральдиной Перринер. Она зазывает его в нишу, точно зная: отравив Родни, лишит меня шанса поговорить с ним.

Дамочка подливает в его выпивку какую-то дрянь, которая должна подействовать быстро. Ей нужно смахнуть Уилкса с доски еще до моего появления. Родни начинает крючить. Он кое-как добирается до туалета, где и отдает концы, а преступница ждет меня, поскольку я значусь вторым в ее списке.

Мы с Эруаром немного выпиваем, и я покидаю клуб. Он обещает утром прислать мне в отель временное поли­цейское удостоверение. По его мнению, оно не будет лишним. Выхожу на улицу, ловлю такси и прошу отвезти в отель «Дьедонн».

Пока еду, снова думаю о Джеральдине Перринер. Хотите верьте, хотите нет, но сегодняшние ночные приключения поколебали мои представления о дамочках. Я уже ни в ком не уверен и принял твердое решение. До тех пор пока это дело не будет закрыто и отправлено в архив, я не поверю ни одной встретившейся дамочке, даже если за спиной у нее будут ангельские крылышки, а на шее — позолоченная рамка с по­хваль­ной грамотой «Ассоциации молодых христианок».

Я не раз убеждался: события выпадают мне в трех экземплярах. Это касается и людей, и Джеральдина Перринер — не исключение. Значит, дамочек, с которыми я встретился в течение вчерашнего вечера и сегодняшней ночи, тоже будет три. С двумя я уже пообщался. Вначале с Хуанеллой Риллуотер — чудной брюнеткой. Потом с другой цыпочкой, едва не ухлопавшей меня в квартире Сержа Нарокова. У той волосы красивого рыжего оттенка. И теперь Джеральдина. Высокая, стройная блондинка с чудной кожей персикового оттенка. Вид у нее растерянный и заспанный. Понятное дело: будешь зевать и удивляться, если тебя поднимут с постели среди ­ночи.

Она стоит перед камином в гостиной своего номера в оте­ле «Дьедонн». Я сижу в кресле и курю сигарету. Левая рука на перевязи. Поймав взгляд Джеральдины, объясняю, что руку повредил упавший чемодан, когда наш теплоход швартовался к причалу. С дамочкой веду себя очень осторожно. О случившемся в клубе и квартире ее жениха — ни гугу. Но говорю, что ей по моей просьбе звонил Родни Уилкс и попросил не приезжать в «Зидлер-клуб».

Осторожно спрашиваю, доводилось ли ей встречаться с мистером Уилксом. Говорит, что нет.

Тогда излагаю ей ту же историю, какую рассказал самозванке, выдавшей себя за Джеральдину. То есть я Сайрус Т. Хикори из Трансконтинентального детективного агентства. Меня нанял ее отец, сильно обеспокоенный судьбой дочери. Намекаю о возможной связи между графом Нароковым и исчезновением Бадди Перринера.

Выслушав рассказ, Джеральдина молчит. Затем идет к столу, берет пачку сигарет, угощает меня и закуривает сама. Садится в кресло напротив и внимательно смотрит. Кстати, у нее тоже потрясающие ноги. И тут же моя левая рука ­отзывается болью. Знаете, а это даже полезно — побаиваться дамочек с красивыми ногами. Как здорово было бы для ­душевного спокойствия встретить женщину, чьи нижние ко­нечности похожи на ножки стола.

Джеральдина нарушает молчание. Говорит медленно и чет­ко, будто каждое слово может быть понято неправильно:

— Мистер Хикори, у отца, к сожалению, весьма искаженные представления о происходящем. Не думайте, будто я не понимаю его точку зрения. Но в одном я уверена: насчет Сержа он ошибается.

Черта с два старик Перринер ошибается. Расскажи я сейчас Джеральдине, что у одной красотки есть ключ от квартиры Нарокова, вряд ли она останется такой спокойной.

— Если я правильно понял, вы не видите никакой связи между желанием русского графа жениться на вас и исчезновением брата?

Она кивает:

— Именно так я и думаю. Не усматриваю даже малейшей связи. Неужели эта мысль возникла у вас лишь потому, что Бадди обожал Сержа? Это, скорее, говорит в пользу моего жениха.

Джеральдина стряхивает пепел. На ее губах появляется легкая улыбка.

— Увы, мистер Хикори, в Америке все еще жив нелепый предрассудок. Американка с капиталом и жених-иностранец? Значит, перед нами авантюрист по версии добропорядочной публики.

— Согласен, водится за нами такое, — поддакиваю ей. — Но если Серж Нароков не авантюрист, это довольно просто доказать. Любой достойный человек имеет происхождение, говорящее в его пользу. У него есть семья и близкие, род занятий, счета в банках.

— Все это у Сержа имеется, — возражает Джеральдина, словно удивляясь, что я говорю о столь очевидных вещах. — Мистер Хикори, когда вы встретитесь с Сержем, ваше мнение о нем изменится. — Она снова улыбается. — И вы обя­зательно проникнетесь к нему симпатией, познакомившись с его сестрой.

У меня в мозгу что-то щелкает.

— Так у него есть сестра? И что она собой представляет?

— Столь очаровательную особу вы еще не встречали, — убежденно отвечает Джеральдина. — Знаете, мы, женщины, редко бываем довольны своим цветом волос. Всегда хочется чего-то другого. Я сейчас о натуральном оттенке. Так вот, я бы многое отдала, чтобы иметь такие волосы, как у Эдванны Нароковой. Этот рыжий — как с полотен Тициана. И красива она не только шевелюрой.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не вскрикнуть. Вот оно что! Значит, дамочка, отравившая Родни Уилкса, а потом едва не застрелившая меня в квартире Сержа, — его сестрица ­Эдванна. Ангел с чудесными волосами и лицом и с удивительным характером!

На это я бы ответил так: если мне когда-нибудь приспичит жениться, я скорее пойду под венец с парочкой страстных горилл, чем с демоницей вроде Эдванны. Почему? Да потому, что с гориллами можно рано или поздно найти общий язык.

— Мисс Перринер, допускаю, что так оно и есть. Однако наличие у Сержа очаровательной сестры еще ни о чем не говорит. Я знаю немало мошенников, у которых прекрасные и благодетельные сестры. Что скажете на это?

Она невозмутимо улыбается:

— Серж не богат, но и не беден. Мне незачем играть ­перед вами, мистер Хикори. Говорю совершенно искренне: если отец не согласится на брак или лишит меня содержания, это не особо расстроит Сержа. Тогда мы просто будем жить на его доходы.

Я киваю:

— Но вы пока не замужем. И насколько понимаю, не торопитесь сочетаться браком с Сержем?

— Я бы так не сказала. Мы оба хотим как можно скорее пожениться.

— В таком случае, надеюсь, прежде чем отправиться под венец, вы все же дадите мне шанс кое о чем спросить.

Мысленно одергиваю себя: я сейчас не Лемми Коушен, а частный детектив Хикори.

— Видите ли, мисс, — продолжаю я, — мое агентство получило определенные инструкции от мистера Перринера. Если окажется возможным дать положительную оценку вашему жениху, я охотно это сделаю.

Джеральдина улыбается:

— Уверена, мистер Хикори, что оценка будет честной. — Она встает. — Какая же я рассеянная хозяйка. Даже не спросила, желаете ли вы выпить. Поэтому спрашиваю сейчас.

Отвечаю, что не прочь. Она идет к серванту, наливает вис­ки, разбавляет содовой и приносит мне.

— У меня, мисс Перринер, такой вопрос. Когда минувшим вечером вы получили мою радиограмму с борта «Фельса Ронстрома» с просьбой о встрече в половине первого в «Зидлер-клубе», вы ее кому-нибудь показывали?

Глаза Джеральдины слегка округляются.

— Конечно, — отвечает она. — Радиограмму я показала Сержу. Он ужинал со мной здесь. Ваше послание принесли вскоре после ужина.

Итак, я узнал то, что хотел. Радиограмма, полученная Хуа­неллой Риллуотер, была послана Нароковым после того, как Джеральдина показала ему мою. Ему захотелось узнать, что я за птица. Паршиво будет, если я не доберусь до Хуанеллы раньше, чем она встретится с русским красавчиком и сообщит, что никакой я не Сайрус Хикори, а Лемми Коушен из ФБР. Раскрываться прямо сейчас совсем не в моих интересах.

Допиваю виски и закуриваю новую сигарету.

— Простите, мисс Перринер, что донимаю вопросами, но есть два момента, которые мне очень хочется прояснить.

— Задавайте любые вопросы, — великодушно разрешает она. — Постараюсь помочь, насколько это в моих силах.

— Вы когда-нибудь встречались с некой миссис Риллуотер? Она вполне могла назваться другим именем.

Рассказываю, как выглядит Хуанелла.

— Нет, — качает головой Джеральдина. — Эту женщину я никогда не встречала.

Смотрю на любимое чадо старика Перринера. Она смот­рит на меня. Похоже, говорит правду.

— О’кей, мисс Перринер. — Я встаю. — Не буду больше утомлять вас вопросами. Да и рука разболелась. Найду какую-нибудь тихую гостиницу и завалюсь спать. Давайте заключим что-то вроде договора: ничего не делать за спиной друг друга и быть честными.

Говоря это, мысленно смеюсь над собой. Ну и врун же я! Поведи я себя честно с цыпочкой, она бы грохнулась в обморок несколько раз подряд.

Она тоже встает. На ней кружевной халатик. Говорю вам: Джеральдина — аппетитная штучка.

— Мистер Хикори, я намерена быть с вами предельно ­искренней, насколько это возможно. Мне всего-навсего хочется, чтобы создавшаяся ситуация разрешилась и я бы смогла выйти замуж за Сержа, не разгневав отца. Естественно, я очень беспокоюсь за Бадди. Но мне почему-то кажется, что с ним все в порядке и он скоро объявится.

Говорю ей, что тоже на это надеюсь, и тянусь за шляпой.

— Мистер Хикори, я ответила на вопросы. А теперь можно задать вам вопрос личного характера? Вас это не обидит?

Я отвечаю, что ничуть. Интересно, куда она клонит.

— Вы женаты? — спрашивает Джеральдина.

Она пристально смотрит мне в глаза. Симпатичный вопросик. С чего дамочку заинтересовало, женат ли я? Ну что ж, запудрим ей мозги.

— Да, — отвечаю я. — Замечательная жена и семеро детишек. Мы живем на птицеферме в Милуоки.

— Как интересно. И жене нравится, что вы так подолгу отсутствуете? Должно быть, разлука не лучшим образом действует на нее и детей.

— Не могу сказать, — пожав плечами, отвечаю я. — Я выбрал ремесло частного детектива и занимаюсь своей работой.

И все-таки куда она клонит?

— Мистер Хикори, а вам нравится быть частным детективом?

— По правде говоря, не знаю. Как-то не задумывался об этом. Таков мой способ зарабатывать на жизнь. Делаю то, что поручают.

Она кивает, потом спрашивает:

— И это хороший заработок?

— Так себе, — снова пожимаю плечами. — А почему вы спрашиваете?

Она награждает меня очаровательной улыбкой:

— Мистер Хикори, нам с вами нужно снова встретиться и поговорить. Думаю, мы сумеем помочь друг другу. Я ни в коем случае не хочу вас обидеть, но мне почему-то думается, что агентство платит меньше, чем вы того заслуживаете.

Улыбка и сейчас играет на ее губах. Так-так. Похоже, сейчас дамочка протянет мне тысячедолларовую купюру в обмен на игру по ее правилам и выполнение ее прихотей.

— Вы весьма любезны, мисс Перринер, — говорю ей. — И очень заботливы. Но подобные темы не обсуждают среди ночи, когда обоим хочется спать. Возможно, я загляну к вам днем.

— Конечно, мистер Хикори. Обязательно приходите. Я буду рада вас видеть, и Серж тоже. Хочу, чтобы вы поскорее с ним познакомились. Увидев его, сразу убедитесь, насколько это замечательный человек.

Желаю ей спокойной ночи и ухожу. Сажусь в такси и прошу шофера отвезти меня в «Гранд-отель» на бульваре Монмартр — тихое местечко, где никто не знает мистера Лем­ми Коушена.

Пока мы тащимся в темноте, думаю про этого парнишу Нарокова, у которого красивая сестрица и который так охмурил Джеральдину, что она не мыслит и дня без него.

Наверное, сам Нароков тоже не лишен обаяния. Как гово­рят, фамильная черта.

Привлекательные ребятишки... на мою голову!

ГЛАВА 4
Взятка

Просыпаюсь в полдень, когда уже вовсю светит солнце. Рука отчаянно болит, но могло быть и хуже. Ночью врач основательно прочистил рану и сделал все, чтобы она не воспалилась. Действовал он жестко, однако обещание сдержал. Надеюсь, судьба мне подыграет и рука не доставит особых хлопот.

Сажусь на постели, звоню, чтобы принесли кофе, и погружаюсь в раздумья. Пока что успехи более чем скромные.

Счет явно не в мою пользу. Родни Уилкс, что-то знавший, мертв и уже ничем не поможет. Эдванна Нарокова смылась.

Эта дамочка, отравившая одного парня и собиравшаяся ухлопать меня, не покинула Париж. Нет, затаилась где-то и поджидает с высунутым раздвоенным языком и писто­летом. Этот пистолет припрятан за подвязкой того самого чулка, на котором якобы спустила петля. Если это правда, надеюсь, дамочка натрет себе ногу при ходьбе.

Возможно, вы подумаете, что я свалял дурака, отговорив Эруара от поисков этой стервы, однако, полагаю, только так и можно играть дальше.

Мы имеем дело с особой, которая не остановится ни перед чем. И такая мелочь, как два убийства за ночь, для этой очаровашки сущий пустяк.

И о чем же это говорит? Какая грандиозная идея лежит в основе всего?

Одно ясно как божий день: происходит нечто очень странное и пахнущее серьезным преступлением. Сами пораскиньте мозгами. Предположим, Серж Нароков матерый мошенник, нацелившийся на деньги Перринера. Допустим, я прав, и похищение Бадди Перринера играет в его схеме лишь второстепенную роль. Ну и... что тогда?

Нароков знает, и его сестрица, адская кошка Эдванна, тоже знает, поскольку сдается мне, что они действуют сообща... Словом, оба в курсе, что Джеральдина крепко втюрилась в Сержа. Втюрилась, я в этом уверен, так как услышал от нее самой. Тогда зачем милейшим Нароковым понадобилось убивать людей?

Джеральдина заявляет, что в любом случае выйдет за Нарокова. О’кей, если она не знает, что Бадди похитили и где-то спрятали сообщники ее жениха, то этим парням нечего опасаться.

А коли так, Сержу нужно как можно скорее жениться на Джеральдине. Это свяжет всех по рукам (возможно, и по ногам тоже). Бадди понимает, что сестра собирается замуж за Сержа, и будет молчать. Он не станет кричать на каждом углу, что его похитил муж родной сестры. Женившись, Наро­кову достаточно будет приказать сообщникам, чтобы от­пустили Бадди. Когда парень вернется домой, русский граф заявит, что был в полном неведении.

Допустим, Родни Уилкс добыл сведения о причастности Нарокова к похищению Бадди. Он мог бы даже доказать вину Сержа. Но и в этом случае граф мог бы просто разыграть неосведомленность. Сказать, что все его мысли были заняты только женитьбой на Джеральдине и больше он никуда не совался. А влюбленная по уши Джеральдина простит мужа и убедит Бадди держать язык за зубами.

Но зачем Эдванне понадобилось убивать Родни? Этот вопрос по-прежнему не дает мне покоя.

Еще момент. Вы помните, что перед тем, как Эдванна устроила спектакль со спустившей петлей и пальнула в меня, я ей сказал: «ФБР не церемонится». В ответ услышал: «ФБР. То есть Федеральное бюро расследований. Его-то Серж и боялся. Боялся, что все может оказаться слишком серь­езным и тогда вмешается ФБР. Его опасения подтвердились...»

Так и сказала. Заметьте, она даже не пыталась осторожничать, поскольку уже решила пострелять по живой мишени, зовущейся Лемми Коушеном. Она думала избавиться и от меня!

И каков ответ? Нароков боялся не напрасно, потому что такими делами уже занимается ФБР. Думаю, он с самого начала знал, что похищение человека с вывозом за границу — преступление федерального уровня.

Выходит, страх перед Федеральным бюро расследований не покидал его с самого начала. Такое ощущение, что они с Эдванной каким-то образом пронюхали о принадлежности Родни к федералам. И все равно получается бессмыслица. Значит, будь мы с Родни настоящими частными детективами, они бы не убили его и не попытались убить меня? Глупость полнейшая!

Ну и чертовщина!

А при чем здесь Хуанелла Риллуотер? Еще одна дамочка, доставляющая мне головную боль. Каким боком Хуанелла вписывается в их схему?

Расклад такой. Никто, кроме Уиллиса Перринера и ФБР, не в курсе, что я отправляюсь на «Фельсе Ронстроме» во Францию под именем Сайруса Т. Хикори. С борта посылаю две радиограммы: Джеральдине и Родни Уилксу в отель «Рондо», где он остановился. Хуанелла плывет на том же пароходе. Возможно, она еще раньше заметила меня и узнала, но никаких радиограмм не посылала, иначе Ларсен бы сообщил. Однако спустя менее двух часов после того, как я передал сообщение Джеральдине, кто-то отправляет радиограм­му Хуанелле. Подписано: «Ваш дружок». Просят выйти со мной на контакт. Любопытство берет верх? И куда все это нас заведет?

Если вы не считаете это дело запутанным и странным, тогда я — тетка Вильгельма Завоевателя.

Напрашивается единственное объяснение. «Ваш дружок» — не кто иной, как Нароков. Едва Джеральдина рассказала ему о радиограмме, он тут же послал Хуанелле свою. Но даже если и так, какой ему в этом смысл? Если они с Эдванной уже решили прикончить Родни и меня, зачем дергать Хуанеллу и любопытствовать насчет моей персоны?

Когда я доберусь до Хуанеллы, я поговорю с этой да­мочкой, и она выложит все, что помнит. А помнит она немало!

Собираюсь вставать. И тут в дверь номера стучатся. Входит Эруар. Если б вы его увидели, то не поверили бы, что он полицейский. Кто угодно, только не французский коп. Худощавый, в очках и с бородкой клинышком. Но парень он хороший и дело свое знает.

Когда-то мы с Эруаром занимались расследованием дела шайки международных фальшивомонетчиков и вели­колепно сработались. У него развито воображение, а если человек ­обладает воображением, он способен понять, что тебе нужно.

Он садится. Я звоню, чтобы ему принесли кофе, и предлагаю сигарету. Эруар склоняет голову набок и начинает говорить:

— Вот что, mon veiux [12]. Утром у меня был долгий разговор с префектом полиции. Он готов выполнить вашу просьбу. Разумеется, ему не очень понравилась идея пока не трогать женщину Нарокова, однако я сумел его убедить, что так нужно для вашего плана.

— Замечательно. Спасибо. Значит, пока все так, как дого­варивались.

— Именно. Сегодня я без лишнего шума займусь тщательной проверкой всего, что связано с жизнью во Франции Сержа и Эдванны Нароковых. Я уже поручил надежному человеку из «Сюрте» узнать, где остановилась Хуанелла Риллуотер, и не спускать с нее глаз. Любые поступающие сведения буду немедленно сообщать вам.

Я горячо благодарю его за помощь. Эруар выкуривает еще одну сигарету, выпивает кофе и уходит.

Подхожу к окну и смотрю вниз. По противоположной стороне улицы, залитой солнцем, гуляют две хорошенькие дамочки. Интересно, почему, когда какой-то стране угрожает война, дамочки всегда выглядят красивее, чем в мирные дни? Появится время — обязательно поразмышляю над этим.

А вот мне дальше прохлаждаться в спальне просто стыдно. В такие дни, как этот, колесики в мозгу должны крутиться на полную мощь. Надо действовать.

С этой мыслью... возвращаюсь в кровать.

Просыпаюсь в половине четвертого, принимаю душ и дожидаюсь прихода врача. Он осматривает руку, говорит, что она быстро заживает. Еще день-другой, и можно будет отказаться от перевязи.

Сразу после ухода доктора мне звонит Эруар и сообщает, что его человек вычислил Хуанеллу Риллуотер. Малышка заселилась в симпатичный отельчик «Святая Анна» на одноименной улице. Хотя она появилась там в одиннадцать утра, из отеля еще вчерашним вечером посылали на вокзал за ее багажом. Значит, то, что Хуанелла наплела о своем намерении переночевать в Гавре, — полнейшее вранье. Скорее всего, она поехала в Париж вслед за мной и ее поезд пришел на полчаса позже. Багаж оставила на вокзале, а сама отправилась ночевать в неизвестное нам место, чтобы наутро заселиться в «Святую Анну». Почему я так уверен? По простой причине: утренних поездов из Гавра в Париж нет. Если бы вчера она поехала на машине, то взяла бы багаж с собой. Чувствую, мне надо как можно скорее встретиться с Хуанеллой и задать ей пару-другую вопросов.

Одеваюсь, выпиваю порцию бренди, после чего спускаюсь вниз, беру такси и еду в «Святую Анну». Говорю дежурному администратору, что меня зовут Сайрус Хикори и я хотел бы видеть миссис Хуанеллу Риллуотер. Администратор звонит ей в номер. Хуанелла соглашается меня принять. Вместе с коридорным поднимаемся в лифте на второй этаж, и он подводит меня к нужной двери.

Хуанелла недурно устроилась. Она взяла номер с большой гостиной, откуда дверь ведет в спальню и ванную. Дамочка стоит у окна, одетая с намерением произвести впе­чатление. Синий костюмчик на ней, явно сшитый у доро­гого портного, сидит как влитой. Плечи цыпочки прикрыты лисьей горжеткой, а шляпка (тоже сделанная на заказ) надета чуть набекрень.

Глаза сверкают. Говорю вам, выглядит она на все сто. Меня встречает широкой улыбкой.

— Никак мистер Хикори пожаловал? — насмешливо спрашивает Хуанелла и подходит ко мне. — Лемми, выпить не желаешь?

Я бросаю шляпу на стул.

— Послушай, малышка, — говорю ей. — Перво-наперво мне нужно, чтобы ты не пыталась использовать свои трюки. Далее хочу напомнить: ваша с Ларви помощь, оказанная в прошлом году, когда мы охотились за формулой отравляю­щего газа, еще не означает, что правительство вам все прос­тило. Ларви и тебе были поставлены определенные условия, и до сих пор вы их более или менее соблюдали. Но от этого не перестали быть парочкой крупных мошенников. Мы, кажется, договаривались, что ты не будешь называть меня Лемми. Это в-третьих. А в-четвертых, да, я хочу выпить. Ржаного виски.

— О’кей, — улыбается она. — Знаешь же, я всегда делаю то, о чем ты просишь, поскольку неровно к тебе дышу. Когда ты рядом, забываю о существовании остальных мужчин. Если не хочешь, чтобы я называла тебя Лемми, не буду. Устраивает... Лемми?

Хуанелла открывает сервант. Внутри вижу две или три бутылки бренди, джин и полным-полно ржаного виски. Такое ощущение, будто Хуанелла приготовилась к длительной осаде. Она наливает две порции и одну протягивает мне. Движения у нее дерзкие и даже вызывающие, но улыбка настолько очаровательна, что и придраться не к чему. Потом она снимает горжетку и шляпку, подходит к большому зеркалу и начинает поправлять волосы.

— Давай без завлекающих маневров, — говорю ей. — Я и так знаю, что у тебя прекрасная фигура, выкрутасы ­излишни. Нам пора поговорить всерьез и начистоту.

— О’кей, — отвечает она и поворачивается ко мне. — Но тогда, мистер Хикори... или мистер... сам знаешь кто... Выбери одну роль и придерживайся ее. Если ты Сайрус Хикори из детективного агентства, тебе придется вести себя со мной в высшей степени вежливо. Я не жалую частных детективов.

Она садится и снова улыбается.

— А вот если ты Лемми — великодушный федерал, не лишенный обаяния, — тогда, пожалуй, я соглашусь на серь­езный разговор.

— Всего лишь «пожалуй»? — спрашиваю я. — Знаешь, Хуанелла, с такими нервами ты вполне могла бы управлять сумасшедшим домом.

— Возможно, — соглашается она. — Но я сказала тебе так, как есть.

— Допустим. Прежде всего я хочу знать, что ты делаешь в Париже.

Хуанелла смотрит на меня настолько невинными глазами, что просто сердце разрывается. Почти.

— Только строго между нами, Лемми, — говорит она. — Сама не знаю, зачем я здесь. Но хотела бы знать. — Ее улыбка становится шире. — Хочу ответить на вчерашний упрек. Ты сказал, что я не вправе уезжать за границу и выходить из-под юрисдикции федерального суда. Нам с Ларви обоим приговор лишь отсрочен, но не отменен. Однако ты ошибся: я получила разрешение. Понимаешь?

— Да ну? — усмехаюсь я. — Конечно, кто же откажет несравненной Хуанелле в выдаче разрешения? Хотел бы я уметь так гладко врать, как ты.

Ребята, думаю, вы понимаете: мне чертовски трудно поверить, что Хуанелла получила официальное разрешение выйти из-под юрисдикции федерального суда. А такого разрешения ей не дадут, если только какая-то очень большая шишка не похлопочет за нее. Да и то, у нее должна быть серь­езная причина для заграничной поездки.

— И кто же этот благодетель, выдавший малышке Хуанелле разрешение? — спрашиваю я.

— Что, любопытство заело? Заявляю без виляний: я тебе не скажу. И напоминаю: ты сейчас тоже находишься вне юрисдикции федерального правительства. Мы, дорогуша, в Па­риже. Здесь Франция, а не Штаты. Мой паспорт в порядке, имею право находиться здесь и не обязана сидеть у себя в номере и отвечать на дотошные вопросы ушлого федерала вроде тебя. Что, съел?

Ее слова начинают всерьез раздражать. Похоже, дамочка решила меня облапошить. Однако она права. Если я хочу подвергнуть Хуанеллу допросу, вначале нужно заручиться поддержкой французской полиции и назвать очень вескую причину. Она не из пугливых овечек. Чуть что — поднимет шум, а этого мне совсем не надо. Попробую-ка другую тактику.

— Послушай, милая. Ты потрясающая дамочка. Настолько, что если бы я был из тех, кто легко ведется на женщин, то запал бы на тебя стремительно, как блицкриг. Но увы, держу себя в руках.

Хуанелла мотает головой:

— Смешно, правда! Это ты-то не ведешься на дамочек! Если не западаешь на них, тогда Ромео — просто жалкий хлюпик. А как насчет Жоржетты? Помнится, в прошлом году ты потерял от нее голову. Могу напомнить о...

— Полегче, дорогуша, — осаживаю ее я. — Я выполнял работу. При расследовании иногда приходится делать вид, что запал на какую-то цыпочку. Увы, такова участь федерального агента.

— Черта с два, — фыркает Хуанелла. — Если так, когда займешься мной? До сих пор я что-то не замечала проявлений твоей любви. И меня давно занимает вопрос: чем таким обладают все прочие встречающиеся тебе дамочки, чего бы не было у меня?

— Хуанелла, с чего такая вспышка? Ты наделена всем, о чем женщина может только мечтать. Сама знаешь. И муж тебя обожает.

— Допустим. И что с того? Разве девушка не может позволить себе некоторую перемену обстановки? Я читала в какой-то книжке, что каждая женщина должна иногда расслабляться.

К этому моменту я понимаю: Хуанелла перехватила инициативу и уводит разговор в сторону. Она хочет избежать моих вопросов.

— Слушай, детка, давай все-таки вернемся к делу, — говорю ей. — Неприятности мне ни к чему, но ты же знаешь, я парень упрямый и, когда берусь за работу, стараюсь доводить ее до конца. Этим сейчас и занимаюсь. — Раздавливаю окурок в пепельнице. — Захочу устроить тебе веселую жизнь — устрою. Понадобится обратиться к французской полиции и сообщить, что перед ними Хуанелла Риллуотер, за которой тянется хвост дел и делишек, — сделаю. И ни сногсшибательная внешность, ни талант пудрить мозги тогда не спасут. Думаю, французские копы задержат тебя для последующей экстрадиции, если я их попрошу.

— Говоришь, задержат? — ехидно переспрашивает она. — И какое обвинение они предъявят? — Хуанелла улыбается. — А я расскажу великолепную историю, как ты явился сюда и попытался силой овладеть мною, но я защищала свою честь, потому что люблю Ларви. Тебя это разозлило, поэтому решил сдать меня копам. Ну как, нравится?

Я шумно вздыхаю, поскольку ничуть не сомневаюсь, что она это сделает и глазом не моргнет.

— Хорошо, — сдаюсь я. — Давай перестанем друг другу угрожать и вернемся к делу. Хочу задать один вопрос. Ответишь на него без виляний — отступлюсь от тебя и больше не потревожу.

— И какой вопрос? — интересуется она.

— Вчера вечером я послал с борта «Фельса Ронстрома» две радиограммы в Париж. В одной я уведомлял некоего человека, что к половине первого ночи появлюсь в определенном месте. Во второй просил одного парня туда подойти. А незадолго до нашей швартовки в Гавре ты получила радио­грамму. Человек, пославший ее, знал, что я плыву на этой шведской посудине. Он заинтересовался и попросил тебя войти со мной в контакт. Ты не выполнила просьбу, и я знаю почему. Получив радиограмму, ты сразу начала разнюхивать, кто такой этот мистер Сайрус Хикори, и быстро узнала, что, оказывается, это Лемми Коушен. Ты изрядно удивлена, поэтому стараешься не попадаться мне на глаза. Если бы не палубная серенада, ты бы так и держалась в тени.

После этого, сама понимаешь, у меня появляются вопросы. Первый: кто послал тебе радиограмму? Что ты делала вчера поздно вечером, приехав в Париж? Встречалась с отправителем радиограммы? Рассказала ему, кто такой Сайрус Хикори? Сообщила, что он не частный детектив, а агент ФБР Лемми Коушен?

Хуанелла вскакивает со стула, подходит к серванту, наливает себе порцию ржаного виски и закуривает сигарету. Медленно так закуривает. Понятно почему. Мозги дамочки напряжены до предела.

— Вот что, Лемми. Раскалываться перед тобой я не буду, но кое-что расскажу. Я сама немало удивилась, получив ту радиограмму. Надо мне дергаться или нет — сама не знаю. Пока что я не видела ни парня, пославшего радиограмму, ни кого-либо еще. Персонал отеля и ты не в счет. О том, что ты федерал, я никому не сказала. И тебе больше ничего не скажу. Поступай, как хочешь. Понял, радость моя?

Хуанелла подходит ко мне и окидывает взглядом с ног до головы. Потом начинает улыбаться. Выглядит она сейчас — просто картинка. И наглости ей не занимать.

— Вот что, бравый федерал, — говорит она, — делай что угодно и когда угодно, но больше ты от меня не услышишь ни слова. А еще... — Тут она усаживается ко мне на колени и обнимает за шею. — Впрочем, скажу тебе кое-что еще. Хотя бы раз в жизни поверь мне. Если попытаешься встрять в мои дела и что-нибудь хитренько выведать, то очень пожалеешь. Понял?

Ее вторая рука тоже ложится мне на шею. Хуанелла целует так, что я временно оказываюсь вне игры. Потом встает, отходит к окну и смотрит словно кошка, закусившая парой канареек.

Ну что прикажете делать с этой дамочкой?

— О’кей, Хуанелла, — говорю ей и встаю. — Решила по­играть в крутую девчонку — на здоровье. Но советую, дорогуша, смотреть в оба. Ты рискуешь и, если не будешь осторожничать, можешь сильно промочить ножки.

— А я не люблю осторожничать, — заявляет она. — Я ненавижу вот эти мужские закидоны только потому, что меня к тебе тянет, мистер Коушен. И всегда тянуло. Но говорить я не собираюсь. Во всяком случае, пока. Вздумаешь грозить, что «меня зарежут для утех толпы»? [13]

— Выбрала дорогу — иди по ней. Мешать не стану. Но если попытаешься влезть в мои дела, тебя не только, как говоришь, зарежут для утех толпы. Я возьму тапок побольше и как следует отхожу тебя пониже спины, после чего тебе недели две даже спать придется стоя.

Хуанелла приближается ко мне. Глаза у нее пылают.

— Понятно, — зловещим тоном произносит она. — Значит, ты готов оставить все свои джентльменские замашки и отшлепать меня?

Хмурое выражение лица сменяется улыбкой.

— А вдруг мне понравится? Как только у тебя появится такое желание, милости прошу.

Она делает еще пару шагов в мою сторону, но я хватаю шляпу и сматываюсь.

Я пас.

Думаю, я общался с Хуанеллой не лучшим образом. Но ее поведение меня заинтриговало. Держалась так, словно в рукаве припрятана козырная карта и, если я попробую надавить, она предъявит этот козырь. Смелости и наглости Хуанелле не занимать, однако мы оба понимаем: играть в свои штучки-дрючки она не рискнет — слишком уж хорошо знает, чем это может обернуться. После возвращения в Штаты я способен устроить не самые приятные сюрпризы — и ей, и Ларви. Разве что... у нее действительно припасен солидный козырь.

И мне обязательно нужно узнать, что он из себя представляет.

День — просто загляденье. Иду, глазею на встречных ­дамочек и думаю, какой прекрасной могла бы быть жизнь, если бы я не гонялся постоянно за всякой шушерой, по уши завязшей в преступлениях, и разные приключения не сыпались бы как из того самого рога. Наверное, я не исключение. Каждый парень с удовольствием занимался бы чем-то другим, а не своей работой.

Порученное дело тревожит, поскольку у меня нет никакой ясности. Сейчас я знаю не больше, чем сутки назад, ко­гда еще плыл на «Фельсе Ронстроме». Только теперь Родни Уилкс лежит в морге на Монмартре, а малышка Эдванна едва не отправила туда же и меня. С таким же успехом мог бы остаться в Штатах. Сидел бы себе дома, покуривая «Лаки страйк», да бренчал на укулеле. Мое обычное времяпрепровождение, когда нечем заняться.

Иду дальше, смотрю на витрины магазинов, но толком не вижу, что там выставлено. Понимаю: надо что-то начинать. Я всегда так поступаю, если чувствую, что нахожусь в тупике. Лучше хоть какие-то действия, чем одни размышления.

Хотя думать я не перестаю. Джеральдина Перринер... С виду невинная овечка, но от нее можно ждать чего угодно. Что она задумала? Действительно ли настолько помешалась на Серже, что готова на все, лишь бы его удержать? Или же играет по его указке против своего отца и нас? Я бы много отдал, чтобы узнать, известно ли ей, где Бадди и что с ним.

И тут меня осеняет. Возможно, этот ход даст хоть немного ясности. Останавливаю такси и еду в «Американский экспресс». Показываю управляющему служебный жетон и прошу отправить шифрованную телеграмму:

 

ДИРЕКТОРУ ФЕДЕРАЛЬНОГО БЮРО РАССЛЕДОВАНИЙ
МИНИСТЕРСТВО ЮСТИЦИИ ВАШИНГТОН США
ПРОШУ СРОЧНО ПРИСЛАТЬ СЛЕДУЮЩИЕ СВЕДЕНИЯ ДВТЧ ФИНАНСОВОЕ ПОЛОЖЕНИЕ ДЖЕРАЛЬДИНЫ ПЕРРИНЕР ПАРИЖЕ ТЧК КАКИЕ ДЕНЬГИ ИЛИ АККРЕДИТИВЫ ОНА ИМЕЛА ПОКИДАЯ НЬЮ-ЙОРК ТЧК ПОЧЕМУ ПАСПОРТНЫЙ ОТДЕЛ ВЫДАЛ ПАСПОРТ ПОЕЗДКИ ФРАНЦИЮ ХУАНЕЛЛЕ РИЛЛУОТЕР ИМЕЮЩЕЙ ОТСРОЧКУ ПРИГОВОРА ФЕДЕРАЛЬНОГО СУДА ТЧК ЗДЕШНЯЯ СИТУАЦИЯ ТУМАННА ТЧК РОДНИ УИЛКС ОТРАВЛЕН МИНУВШЕЙ НОЧЬЮ ТЧК СОТРУДНИЧЕСТВО ФРАНЦУЗСКОЙ ПОЛИЦИЕЙ ПОДДЕРЖИВАЕТСЯ ЧЕРЕЗ АМЕРИКАНСКОЕ ПОСОЛЬСТВО ТЧК ЗАПРАШИВАЮ ДАЛЬНЕЙШИЕ ИНСТРУКЦИИ ТЧК КОУШЕН ИДЕНТИФИКАТОР ФБР Б47 ТЧК

 

Управляющий — парень понятливый. Обещает незамедлительно отправить телеграмму и доставить ответ ко мне в отель с посыльным.

Иду дальше. Закуриваю сигарету. Настроение чуть поднимается. Как-никак я начал действовать. А сейчас самое время заняться второй идеей, возникшей у меня в голове. Ловлю такси, сажусь и прошу шофера отвезти в отель «Дьедонн».

Я собираюсь, представьте себе, облапошить Джераль­дину!

И вечно-то мне приходится плюхаться на стул и смот­реть на какую-нибудь дамочку.

Сейчас я это делаю в роскошном номере Джеральдины в отеле «Дьедонн». Ерзаю на самом краешке стула, изо всех сил стараюсь выглядеть как Сайрус Т. Хикори. Придаю физиономии соответствующее выражение. Наверное, так выглядел бы частный детектив, явившийся на разговор к богатенькой дамочке.

Темнеет. Джеральдина задергивает шторы на широких окнах. Смотрится просто потрясающе. Мне нравится, как она двигается, да и одежда ее тоже. Простое, но облегающее черное платье. Бежевые чулки и черные французские туфельки на четырехдюймовом каблуке. Ходить на них трудновато, но, скажу вам, парни, нет лучше украшения для дамочки, чем высокая шпилька.

Но больше всего мне нравятся ее волосы. Она натуральная блондинка. Крашеных я чую за милю. А эта натуральная. Спереди волосы зачесаны наверх, по бокам свободно падают на плечи и сзади стянуты черной резинкой. Говорю вам: нашлось бы немало мужчин, согласных выложить пятьдесят центов только за возможность посмотреть на нее.

Что касается меня... Вид растерянный и немного беспокойный. Такой спектакль дается нелегко, однако стараюсь изо всех сил. Вспоминаю идиотскую историю про жену в Ми­луоки и семерых детишек, рассказанную Джеральдине ночью. Думаю, она поверила. Делаю все, чтобы походить на многодетного отца, чье семейство осталось где-то на Среднем Западе. Занятие не из легких, поскольку в жизни мне такой парень никогда не попадался.

Шляпу держу в руках и начинаю мять, подражая нервничающим людям.

— Мисс Перринер, я был очень тронут, что вас заинтересовала моя семья: жена и ребятишки. Ночью я не хотел начинать разговор, поскольку устал. Знаете, не выходит из головы то, что вы сказали: будто Трансконтинентальное агентство платит мне меньше, чем стоило бы.

Джеральдина поворачивается ко мне, стоя в складках бежевой шторы. На лице благосклонная улыбка.

— Мистер Хикори, поскольку я сама хочу поскорее вый­ти замуж и быть рядом с любимым человеком, то стала лучше понимать замужних женщин. Представляю, как тяжело жене во время вашего длительного отсутствия.

Я киваю:

— Вы правы, мисс. Но такая работа. Мы уже как-то привыкли к разлукам.

Джеральдина молчит, будто обмозговывает мои слова.

— Мне кажется, если бы в вашей жизни что-то поменялось, вы бы смогли оставить ремесло частного детектива и не покидать родного города.

Я снова киваю:

— Вы в точку попали, мисс Перринер. У нас на углу продается аптека. Я бы с радостью ее купил, если бы деньги были... Мечтаю иногда: как здорово, когда работа почти рядом с домом. А детективными делами пусть занимаются те, кому это интересно. Я бы лучше продавал аспирин и содовую.

Джеральдина наклоняется вперед. Глазки у нее так и свер­кают.

— Послушайте, мистер Хикори, я не вижу причин, мешаю­щих вам купить эту аптеку. Почему бы нет?

Я улыбаюсь:

— Почему бы нет! Я же сказал: нет у меня таких денег. Откуда частный детектив возьмет десять тысяч долларов?

Джеральдина подходит к камину и останавливается, заложив руки за спину. Личико — посмотришь, и сахара не пона­добится.

— Вы возьмете их у меня, — говорит она.

Она ждет, чтобы сказанное уложилось в мозгу мистера Сайруса Т. Хикори, затем продолжает:

— Мистер Хикори, давайте поговорим откровенно. У меня к вам предложение. Я уже говорила, что не вижу рядом с собой никого, кроме Сержа. Мне нравится в нем все: характер, моральные принципы, безупречное происхождение. Уверена, что, если отец лишит меня содержания, доходов же­ниха вполне хватит для нашей совместной жизни. А теперь о... предложении.

Я готова немедленно вручить вам пятьдесят тысяч франков. Постараюсь, чтобы уже вечером вы познакомились с Сержем. Вы его увидите и составите мнение о нем. Знаю, оно будет благоприятное. Затем вы немедленно вернетесь в Нью-Йорк и сообщите моему отцу, что я твердо намерена выйти замуж за Сержа. Также скажете ему, что, по вашему мнению, Серж — достойный человек, который будет мне хорошим мужем. Итак... по рукам?

Я встаю:

— По рукам. Это великолепное предложение. И когда я смогу получить деньги?

Джеральдина улыбается мне. Вид у нее довольный, однако в этом довольстве есть что-то наигранное. Возможно, внут­ри она волнуется.

— Я же вам сказала: немедленно. Деньги здесь. Сейчас я их принесу.

Она выходит из гостиной. Я закуриваю. Похоже, мистер Сайрус Т. Хикори только что обтяпал выгодное дельце. В смыс­ле, если бы я действительно был многодетным частным детективом.

Вскоре Джеральдина возвращается и вручает мне пачку французских денег. Приятно видеть, что купюры новенькие. Я получаю пятьдесят тысячных купюр.

— Отлично, мисс Перринер, — говорю ей, изображая радость. — За такие деньги я скажу все, что вам нужно и кому нужно. Но для полного успеха дела я все-таки хочу позна­комиться с вашим женихом. Тогда я, не кривя душой, смогу сказать мистеру Перринеру, что виделся и говорил с мистером Нароковым.

— Конечно. Скажите, как вас известить, и этим же вечером я устрою встречу.

Я называю ей адрес отеля, который она записывает. Потом протягивает мне руку.

— Мы прощаемся совсем ненадолго, — говорит Джеральдина. — Уверена, что могу рассчитывать на вас.

— Абсолютно. Я выполню условия нашей сделки. Можете не сомневаться. Сайрус Хикори еще никого не подводил.

Мы пожимаем руки, и я ухожу.

Выйдя на улицу, улыбаюсь во весь рот. Малышка решила поиграть. Что ж, поиграем. Беру такси и еду в «Сюрте насьо­наль». Называю свое имя. Меня проводят в кабинет Эруа­ра. Он сидит за письменным столом и чем-то напоминает университетского профессора. Его бородка слегка топорщится, а на лице улыбка.

Выкладываю на стол пятьдесят тысяч франков, только что полученных от Джеральдины:

— Взгляните-ка, Эруар. Эти денежки мне отвалила Джеральдина Перринер. Совсем новенькие. Явно получены в банке. Можете узнать в каком?

Он нажимает кнопку звонка:

— Это, mon vieux, узнать проще простого.

Вот так, парни.

ГЛАВА 5
Чай втроем

Выйдя от Эруара, заглядываю в ближайшее кафе-бар и выпиваю порцию вермута с черносмородиновым ликером. Шесть часов вечера. Снова хватаю такси и еду в отель «Рондо», где еще сутки назад жил Родни Уилкс.

Такси привозит меня на бульвар Сен-Мишель. На самом деле это даже не отель, а тихий, неприметный семейный пансион.

Вхожу и прошу позвать владельца. Через минуту появляется дородная тетка и спрашивает, что мне нужно. Показываю ей временное полицейское удостоверение, полученное от Эруара, и говорю, что пришел забрать вещи мистера Уилкса и оплатить его проживание, поскольку он сюда не вернется.

Хозяйку это вполне устраивает. Не задавая лишних вопросов, она ведет меня на третий этаж. В углу вижу чемодан Уилкса. Чемодан ставлю на кровать, открываю и начинаю доставать из гардероба одежду. Хозяйка следит за моими действиями, потом говорит, что ей некогда, и просит на обрат­ном пути заглянуть в контору. Она уходит.

Прерываю сборы и осматриваю комнату. Открываю пару ящиков комода и сразу понимаю: кто-то побывал здесь раньше меня. Родни был до педантичности аккуратным парнем. Настолько аккуратным, что, помню, собирал разбро­санные по столу окурки и засовывал в пепельницы. Любил он порядок.

А здесь все в полнейшем беспорядке. Содержимое всех ящиков в комоде переворошено. У двух костюмов в гардеробе вывернуты рукава, а в одном месте даже подпорота подкладка — видимо, проверяли, не припрятал ли он там чего. В углу небольшой письменный стол. Подхожу, присматриваюсь и вижу, что кто-то сорвал с пресс-папье верхний слой промокательной бумаги. Наверное, пытались прочесть напи­санное Родни. Напрасные усилия.

Мои догадки подтверждаются: Родни действительно что-то накопал, и это стало кому-то известно. Нынешняя работенка все сильнее становится похожей на китайскую головоломку.

Над камином резная полка с бортиками для бумаг. Достаю оттуда несколько писем в конвертах. Все они адресованы Родни. Счет из химчистки. Письмо из какой-то библиотеки на улице Клиши. Еще несколько незначительных бумаг. Странно, что ребятишки, обыскивающие номер, не догадались сунуть сюда свои носы. Выгребаю содержимое, несу к письменному столу, включаю настольную лампу, сажусь и еще раз внимательно просматриваю. На обратной стороне одного конверта Родни написал три фразы, смысл которых мне совершенно непонятен:

 

Раньше семи. Тебе не разбавлять? И сколько?

 

Что же это может значить, если вообще что-то значит? Родни был не из тех, кто пишет разную чушь на обратных сторонах конвертов просто из желания скоротать время.

Этот конверт засовываю в карман, а все прочее тащу ­обратно. Понимаю: дальше искать бесполезно. Если что и бы­ло, те, кто меня опередил, забрали добычу себе.

Укладываю вещи Родни в чемодан, волоку его вниз и говорю хозяйке, что потом кого-нибудь пришлю за ним. Затем расплачиваюсь. Она спрашивает, вступит ли Америка в вой­ну. Отвечаю, что пока не решил, но когда решу, обязательно ей напишу.

Тетка обзывает меня толстоголовым. В ответ я не очень изящно шучу, что если бы ее голова была единственной толстой частью тела, она бы чем-то походила на Мэй Уэст [14].

Пешком возвращаюсь в свой отель и все пытаюсь понять, ради чего Родни написал эту чертовщину на обороте конверта.

Можете побиться об заклад собственной жизнью: он сделал это не из желания хорошенько запомнить, поскольку память у него была как у слона. Значит, он оставил эти фразы в качестве послания кому-то, кто найдет конверт и поймет смысл написанного. Сколько я ни ломаю голову, это кажется полнейшей бессмыслицей. «Раньше семи. Тебе не разбавлять? И сколько?» Первая фраза указывает на время. Две других — вопросы, когда ты кого-то угощаешь выпивкой.

В отеле меня дожидается посыльный от Эруара. Он вручает пакет, где лежат те самые пятьдесят тысяч и записка:

 

Дорогой Лемми!

Мы без труда выяснили, откуда эти деньги. Сегодня они были взяты в филиале банка «Лионский кредит» на улице Анри Мартена. Счет принадлежит полковнику Сергею Нарокову. Деньги выдали по предъявлению чека за его подписью.

По-прежнему в вашем распоряжении.

Искренне ваш

Феликс Эруар

 

Одной загадкой меньше. Теперь понятно, куда мы движемся. Утром Джеральдина Перринер первым делом свиделась со своим ненаглядным и рассказала про меня. Я показался ей лопухом, которого можно подкупить, а потому ей нужны деньги. Нароков выписывает чек на пятьдесят тысяч франков. Вот только его ли это денежки или ранее он получил их от Джеральдины и положил на свой счет? Об этом я узнаю, лишь когда придет ответ из Вашингтона.

Как бы то ни было, Джеральдина и Серж должны серь­езно доверять друг другу, если выделили на подкуп дурачка Хикори пятьдесят тысяч. И она играет по его правилам. Серж целиком подчинил Джеральдину своей воле. Меня это не особо удивляет. Я вам уже говорил: когда женщина по-на­стоящему влюбляется в мужчину, она готова сделать для него почти что угодно.

Поднимаюсь к себе в номер, наливаю приличную порцию ржаного виски и ложусь на кровать. Рука побаливает. Понимаю, что нельзя попусту растрачивать время, предаваясь размышлениям. Надо действовать дальше, а не застревать на месте. Однако пару минут подумать перед действиями не помешает.

Мне яснее ясного, что если и дальше играть роль мистера Сайруса Т. Хикори, нужно подчиниться сценарию Джеральдины: встретиться с Нароковым и свалить в Нью-Йорк. Иными словами, если я не раскрою часть карт, цыпочка заподозрит меня в нарушении сделки. А если ее охватят подозрения, то поделится ими со своим русским молодцом, и они, чего доброго, куда-нибудь умотают, оставив меня с носом. Значит, пора снимать маску. Думаю, получится.

Встаю. Едва успеваю надеть плащ, как звонит телефон. Дежурный администратор сообщает, что со мной желает поговорить полковник Сергей Нароков. Соглашаюсь принять звонок и жду. Через минуту в трубке раздается зычный мужской голос. Обычно так звучат сильные, добродушные и урав­новешенные парни, которые любят спорт и следят за собой. Мысленно представляю, как этот красавец открывает рот и каждое слово, прежде чем прозвучать, катается у него на языке.

— Мистер Хикори? — уточняет он. — Прекрасно. Разрешите представиться: я полковник, граф Сергей Александрович Нароков. К вашим услугам!

Я почти слышу, как он щелкает каблуками.

Он извиняется за звонок, говоря, что хотел бы нанести мне визит, но никак не может, поскольку ему сейчас надо съездить в Отей [15], однако к вечеру он обязательно вернется.

— Полковник, думаю, вы уже знаете, зачем я приехал в Париж.

Он отвечает, что да и даже рад моему приезду. Серж признается, что его очень огорчает подозрительность Уиллиса Перринера — отца невесты. Больше всего ему хочется, чтобы я сумел рассеять все подозрения старика. Я так понимаю, мне поручено убедить мистера Перринера: дескать, все идет наилучшим образом, и брак его дочери с Нароковым явится благом для всех. Серж надеется, что они с Джеральдиной поженятся в самое ближайшее время.

Я выражаю такую же надежду, а сам думаю: Джеральдина наверняка уже сообщила женишку, что я получил от нее взятку и согласен играть по их правилам. Потому-то он не особо и беспокоится. А вся эта болтовня — лишь соблюдение приличий.

— Мистер Хикори, — продолжает Серж, — сегодня вечером я собираюсь устроить прием в вашу честь. Там вы сможете задать любые вопросы и получить представление и обо мне, и о моих помощниках. Думаю, проведете время с пользой. Будут очаровательные дамы, которые тоже с удовольствием познакомятся с вами.

Я отвечаю, что приглашение как нельзя кстати. Полковник Нароков просит меня подъехать к одиннадцати часам в кафе «Казак», расположенное близ знаменитой парижской площади Пигаль. Он уже снял там отдельный зал и заказал торжественный ужин. Словом, с нетерпением ждет встречи. Далее он выражает надежду, что для меня это не слишком поздно, и обещает вовремя вернуться из поездки в Отей.

В ответ говорю, что я пташка поздняя, еще раз благодарю за приглашение, и мы вешаем трубки.

Закуриваю и начинаю обдумывать услышанное. До­пус­тим, все сказанное Сержем — правда. Тут врать ему не­за­чем. Ему действительно надо поехать в Отей. Может, вмес­те с Джеральдиной. А если нет, он скорее выкроит время, чтобы еще до встречи со мной обсудить с ней дальнейшие действия.

Спускаюсь вниз и заказываю такси. Еду в «Дьедонн». Подхожу к стойке и спрашиваю у администратора, у себя ли сейчас мисс Перринер. Он хватается за телефонную трубку. Показываю ему полицейское удостоверение и говорю, что звонить не надо. Я лишь хочу знать, в номере она или нет. Оказывается, да. Несколько минут назад она звонила и заказывала чай. Говорю парню, что поднимусь к ней в номер, но прошу не предупреждать о моем появлении.

Еду в лифте на ее этаж, прохожу по коридору и оста­навливаюсь у двери номера Джеральдины. Прислушиваюсь: внутри слышны два женских голоса. Я улыбаюсь, поскольку второй голос мне тоже знаком. К Джеральдине забрела в гос­ти Хуанелла. Распахиваю дверь и вхожу.

— Привет, мои очаровашечки! — говорю им. — Как дела?

Джеральдина и Хуанелла, сидящие за чайным столом, пе­реглядываются. Рука Джеральдины, держащая заварочный чайник, застывает. Она настолько удивлена моему появлению, что едва не роняет посуду.

— Мистер Хикори! — восклицает она. — Рада вас видеть. Но почему вы не позвонили и не сообщили о желании меня навестить?

Бросаю шляпу на стул, закуриваю и улыбаюсь Джеральдине.

— А я и не хотел сообщать о своем появлении, — отвечаю ей. — Очень хорошо, что я этого не сделал. Иначе миссис Риллуотер сбежала бы отсюда по черной лестнице. И потом, насколько помню, вы говорили, что не знакомы с ней и преж­де никогда не встречались.

— Истинная правда, мистер Хикори, — отвечает Джеральдина. — Прежде я никогда с нею не встречалась. Это первая наша встреча. — Она делает паузу и смотрит на меня. — А чему вы удивляетесь? Я думала, мы поняли друг друга и вы успешно выполните взятые на себя обязательства.

— Черта с два, — усмехаюсь я. — Вы думали совсем другое. — Перекладываю шляпу и сажусь. — Сдается мне, Джеральдина, вы много о чем размышляли, и большинство этих мыслей ошибочны. Сообщаю, что сделка с мистером Сай­русом Хикори из Американского трансконтинентального агентства аннулирована. Он не может выполнить свое обещание, поскольку его нет на свете.

— Вас нет на свете? — удивляется она. — Как это понимать? Вы шутите?

Смотрю на Хуанеллу. Та сидит, скрестив ноги, и курит. Вид у нее вполне довольный. Такое ощущение, что Хуанелле на все наплевать.

— Нет, не шучу, — отвечаю я на вопрос Джеральдины. — Дело в том, что никакого Сайруса Хикори не было. А с Хуанеллой мы знакомы. Мое настоящее имя Лемми Коушен. Я из тех, кого называют федералами. Агент Федерального бюро расследований. Как вам это нравится, леди?

Лицо Джеральдины становится бледным как полотно. Разинув рот, она смотрит на гостью. Хуанелла пожимает плечами. Достаю из кармана те самые пятьдесят тысяч и выкладываю на стол:

— Я ничего вам не должен, Джеральдина. Вот деньги. Я брал их лишь потому, что хотел выяснить, откуда они. И выяснил. Деньги были сняты с банковского счета вашего жениха Нарокова. Сдается мне, утром вы быстренько позвонили ему и сообщили, что подкупить Сайруса Хикори проще простого. За сравнительно небольшую сумму частный детек­тив сделает все, что ему велят. Нароков соглашается, снимает деньги, передает вам, и вы оба думаете: все просто тип-топ.

Джеральдина вперивается в меня взглядом.

— Понимаю... понимаю, — бормочет она.

— Дорогуша, послушайте, что я вам скажу, и пораскиньте мозгами. Я способен понять многое. Почти все. Гляжу на вас, и мне ясно: вы так запали на этого русского парня, что не отдаете себе отчета в своих действиях. Но после попытки меня подмазать я начинаю думать, что Уиллис Перринер не так уж не прав в своем предположении. А он подозревает наличие взаимосвязи между вашим желанием поскорее выйти замуж за Нарокова и исчезновением Бадди. Возможно, вы ничего не знаете об обстоятельствах пропажи брата, а если бы вам и рассказали, вы бы не поверили, поскольку глаза замылены этим русским. Но вам нужно следить за каждым шагом. Хочу, чтобы эта мысль крепко укоренилась в вашей очаровательной головке. Вы не выйдете замуж за Нарокова до тех пор, пока я не выполню свою работу. Учтите, я говорю не про мистера Хикори, чье задание было гораздо проще. Я говорю про мистера Коушена, а мистер Коушен — парень суровый.

Джеральдина дерзко встряхивает головой:

— Вы не только суровый парень, но и еще весьма грубый. — Ее глаза гневно пылают. — К вашему сведению, мис­тер Коушен. Я свободная белая женщина и вдобавок совершеннолетняя. Я вправе делать все, что пожелаю. Я намерена выйти за Сержа Нарокова, и ни вы, ни Федеральное бюро расследований, ни отец мне в этом не помешают.

Должен сказать, парни: когда дамочка Джеральдина злится, она потрясающе выглядит. Может, вам смешно, но я все­гда залипаю на гневающихся дамочек. В такие моменты их характер проявляется по полной.

Смотрю на Хуанеллу. Та сидит, привалившись к спинке стула, и невозмутимо курит. Кажется, происходящее ее слегка забавляет. Хотелось бы мне знать, какой козырь эта цыпочка припрятала в рукаве.

Тушу окурок и подхожу к столу:

— Послушайте меня, Джеральдина. Внимательно послушайте. Забудьте про свадьбу с Нароковым. Не выйдете вы за него, и точка. Думаете, никто не в силах вас остановить? А вот и нет. Я смогу. И остановлю.

— Очень интересно, — ледяным тоном произносит эта цыпочка. — Позвольте спросить: каким образом?

— Есть такое явление, как международная полицейская взаимопомощь, — говорю я. — Мне достаточно провести десять минут в здании «Сюрте насьональ», и ни одна парижская брачная контора не зарегистрирует ваш брак. Французская полиция наложит запрет.

Джеральдина пожимает плечами:

— Значит, вы намерены зайти так далеко. Правда, я очень сомневаюсь, что получится, мистер Коушен. Хорошо, допус­тим, вы воспрепятствуете моему официальному браку с Сер­жем, но помешать мне соединиться с ним никак не сможете. А я в любом случае это сделаю.

— Я помешаю и в этом, — улыбаюсь я. — Даже если мне придется запихнуть русского красавчика в одну из местных тюрем по ложному обвинению, я это сделаю. Не будете вы с ним вместе. Вот так-то.

Джеральдина вновь садится, опустив плечи.

— Какой ужас, — шепчет она, глядя на Хуанеллу. — И что нам теперь делать?

Хуанелла смотрит на нее, потом улыбается. Дескать, не волнуйся, крошка, что-нибудь придумаем. Потом давит окурок в пепельнице, встает, придвигает к себе перчатки и снимает сумочку, висевшую на спинке стула.

— Дело дрянь, — говорит Хуанелла. — Боюсь, Джеральдина, с ним уже ничего не поделаешь. Этот парень действительно суров. — Она лезет в сумочку за губной помадой. — Но может, я кое-чем смогу помочь, — говорит Хуанелла, поворачиваясь ко мне.

Тюбик с губной помадой она убирает в сумку, а оттуда вдруг вытаскивает пистолет. Его дуло смотрит мне в живот.

— Вот что, Лемми, — говорит она. — Ты меня знаешь, стрелять я умею. Нечего маячить перед лицом. Садись, умни­ца. Садись, садись. Теперь будешь делать то, что тебе скажут.

Сажусь между дамочками, на стул у самого стола. Смот­рю на них. Джеральдина с надеждой взирает на Хуанеллу. Та улыбается, но смысл улыбки мне непонятен. Знавал я дамочек, способных нажать на курок, даже если они заходились от смеха.

На чайном столике стоит деревянная сигаретница. Беру сигарету. Закуриваю.

— Знаю, Лемми, тебе это не нравится, — продолжает ­Хуанелла. — Но играть будешь по-нашему. Можешь мне не верить, но твое шныряние повсюду и сование носа куда ни попадя на время прекращается. Иначе это плохо скажется на здоровье.

Улыбаюсь ей во весь рот:

— Ах, Хуанелла, убрала бы ты игрушку и не валяла дурака. Если помнишь, я обещал хорошенько тебя отшлепать, и этот момент приближается с каждой минутой. Остынь, малышка. И потом, что ты вообще задумала? Или вы обе тронулись умом?

— Не так уж и тронулись, — говорит Хуанелла. — Нам нужно, чтобы в течение ближайших двух дней все было тихо и спокойно. И мы этого добьемся — не одним способом, так другим. Думаю, если на ближайшие сорок восемь часов обезопасим себя от твоих фокусов, то сделаем все, что нам надо.

— Собираешься выдать эту дамочку за Нарокова, — догадываюсь я. — Только не забывай, Хуанелла. В один прекрасный день ты вернешься в Нью-Йорк и прямо с причала отправишься в камеру. Я тебе обещаю.

— Черта с два у тебя это получится, горилла. И не раскрывай пасть, пока я думаю.

Молчу. Похоже, Джеральдине невыносима мысль, что она может не выскочить за своего казака. И в то же время не понимаю, почему Хуанелла должна держать меня на мушке. Да, я намерен помешать этому браку. Так неужто она меня ухлопает за одно намерение?

Левой рукой Хуанелла тянется за сигаретой, закуривает и выпускает пару колец дыма.

— Миндальничать не будем, — говорит она мне. — Джеральдина поверила, а ты ее обманул. Назвался Хикори, наплел про жену и семерых детей, ждущих тебя в Милуоки. Она подумала, что может разрешить твои финансовые трудности, а ты, как порядочный человек, отправишься в Нью-Йорк и успокоишь Уиллиса Перринера. Вместо этого врываешься сюда и угрожаешь девушке. Ведешь себя как парочка диктаторов с больной печенью.

Я пожимаю плечами:

— Эх, дамочки, не умеете вы играть честно. Зачем на­пускать тумана? Почему бы не выложить карты на стол. От тебя, Хуанелла, я прежде всего хочу услышать, что ты делаешь во всей этой истории. Не желаешь рассказывать — я все равно найду способ узнать. Второе. Мне интересно, почему Джеральдина, поверив, что я Хикори, пыталась меня подку­пить. Неужели она так запала на русского, что наняла тебя в качестве пробивной силы? По-моему, вы, дамочки, обе того.

— Да? — спрашивает Хуанелла. — Может, и того, но пока мы будем двигаться в выбранном направлении.

— Что ж, меня это вполне устраивает, — говорю я, раздавливая очередной окурок. — А теперь, красавицы, послушайте внимательно. Вы обе взялись за безнадежное дело. Вчера около полуночи я приехал в Париж, чтобы кое-что разузнать о графе Нарокове. И я намерен заниматься этим дальше, действуя по-своему. Оказывается, тут много чего происходит, одно забавнее другого, но мне никак не сунуть туда нос. Еще я убедился, что более не могу доверять никому из вас. И не буду.

— Не будешь, значит? — ехидно улыбается Хуанелла. — И что же ты намерен предпринять, лихой ковбой?

Я молчу, потому что уже знаю, что буду делать. Я сижу вплотную к чайному столику: легкому, стоящему на трех ножках. На столике стоит большой серебряный поднос, а на нем — серебряный чайник с горячей водой. Под чайником горит спиртовка, чтобы он не остывал.

Вспоминаю трюк Эдванны Нароковой со спустившей петлей на чулке и улыбаюсь.

— Расклад такой, — нарушаю молчание я. — Не так давно я немного поговорил с Сержем по телефону. Он мне показался симпатичным парнем. У него такой зычный голос. Держу пари, ему нравятся крепдешиновые рубашки с его инициалами. Так вот, Серж пригласил меня на ужин, чтобы я увидел его собственными глазами и составил свое представление.

По причинам, известным вам, но не мне, вы, милые дамочки, всячески стараетесь помешать встрече. Это столь же очевидно, как туша дохлого кита на морском берегу. Впрочем, я догадываюсь. Думаю, Джеральдина поняла, что наша версия исчезновения Бадди верна. Она знает, что Нароков организовал похищение Бадди. Теперь она пытается как-то подправить все это и сделать так, чтобы брат помалкивал о похищении и не мешал ей выйти за русского графа. Держу пари, что я не слишком ошибаюсь в предположениях.

— Свои догадки можешь держать при себе, — заявляет Хуанелла. — Кстати, что еще ты придумал, наследник Шерлока?

— Почти ничего, — отвечаю я и бросаю взгляд на ножки Хуанеллы. — Дорогуша, да у тебя петля на чулке поехала!

Уловка срабатывает.

Хуанелла опускает голову, и в этот момент я опроки­дываю столик. Серебряный чайник, полный горячей воды, тоже опрокидывается, плеснув кипятком на подол платья Хуанеллы. Та воет не хуже койота. Я подскакиваю к ней и отбираю пистолет.

Она извивается на стуле, словно гавайская танцовщица.

— Ты подлец, каких еще поискать! — шипит Хуанелла. — В тебе ни капли джентльменских качеств. Скоро я с тобой поквитаюсь. Запомнишь на всю жизнь.

Она виновато смотрит на Джеральдину.

— Простите меня, милая. Я думала, сумею его остановить. Но я знаю этого парня. На него особо не надавишь. Шкура такая толстая, что не пробьешь. А самоуверенность выше крыши.

Встаю. Вытаскиваю обойму, а оружие возвращаю ей:

— Держи, дорогуша. Теперь можешь играть в Дикий Запад сколько угодно. Правда, сейчас ты елозишь по стулу. Рекомендую использовать масло от ожогов. Только внимательно прочти, что написано на этикетке. И даже если будет трудновато сидеть, не волнуйся. Просто улыбайся и думай о Лемми!

Хуанелла награждает меня не слишком печатным выражением.

— Ничего, урод. Я все равно разберусь с тобой, даже если это будет последним делом в моей жизни.

Я беру шляпу.

— Слушайте обе и запоминайте, — говорю им. — Я предельно серьезен. Сегодня после встречи с Нароковым я раскрою карты. Слишком много чего произошло с момента моего появления в Париже. И мне оно не нравится. Я выясню, что именно.

— Понятно, — усмехается Хуанелла. — Ультиматум нам ставишь, да? — Она смотрит на Джеральдину. — Ну что я говорила, дорогуша?

Джеральдина пожимает плечами:

— Ты совершенно права. Я ставлю вам ультиматум. После сегодняшнего приема я проведу небольшое расследо­вание. Вопросы задам всем, кто там будет. Возможно, я приглашу и парочку французских копов, если кому вздумается пострелять. И вы послушно ответите на вопросы, иначе...

Не договорив, иду к двери.

— Пока, мои дорогие цыпочки, — говорю я и улыбаюсь во весь рот.

— Я бы распрощалась с тобой навсегда, — заявляет мне Хуанелла. — Очень надеюсь, что ты свалишься в лифтовую шахту и сломаешь обе ноги. Так меня ошпарить!

— Я это заметил, мой персик. Согласен, ожоги болезненны. Если вздумаешь показаться врачу, скажи, что у тебя болит в области нижних поясничных мышц. Это звучит поделикатнее, а ты у нас дамочка деликатная.

Хуанелла швыряет в меня сахарницу, но я успеваю исчезнуть раньше.

Возвращаюсь в отель, чтобы передохнуть. Рука подуспокоилась, и мой взгляд на события становится чуть более оптимистичным.

Однако причина не столько в руке, сколько в голове, где появилась идея. Пока еще смутная, но лучше это, чем вообще ничего.

Как помните, Джеральдина рассказывала, что Эдванна Нарокова, та самая рыжеволосая цыпочка, что прошлой ночью пыталась меня ухлопать, доводится Сержу сестрой. Наверное, вы помните и другую любопытную подробность. Я, еще не зная, кем является Эдванна, но подслушав, что с Сержем она говорила по-русски, предположил, что она тоже русская. А она назвалась француженкой!

Думаете, соврала? Сомневаюсь. В тот момент она была уверена, что живым из квартиры я не уйду. Она намеревалась отправить меня к Родни Уилксу, чтобы тому не было скучно. Поэтому зачем ей было врать?

Тогда забавная штука получается. Если она француженка, как она может быть сестрой Сержа? Поняли ход рассуждений?

Конечно, пришлось обмануть Джеральдину и Хуанеллу. Я пообещал им спектакль после приема и двух французских копов в придачу. Так вот, ничего подобного я устраивать не собираюсь. Никакой официальной шумихи мне не надо, пока я сам не разберусь, что к чему.

Но если Джеральдина и Хуанелла ведут какую-то темную игру, если они так или иначе связаны с пособниками Нарокова, их мои слова напугали. А когда люди боятся, они все­гда делают то, что не собирались делать. Они себя выдают.

Это-то мне и нужно.

Размышления прерывает стук дверь. Коридорный протягивает конверт. Сообщает, что около часа назад курьер принес и оставил на стойке администратора. Насчет ответа не было сказано ни слова.

Вскрываю конверт и достаю половинку листа с машинописным текстом:

 

Уважаемый мистер Коушен!

Вы столь прытки, что, вероятно, упустили из виду очевидный факт: сование носа в чужие дела — это занятие, которое может оказаться для Вас опасным.

Взгляните на вещи здраво. Поймите, что Ваше пребывание в Париже более чем нежелательно. Вы становитесь все более докучливым.

Предлагаю Вам как можно быстрее вернуться в Соединенные Штаты. Так лучше для Вашего же блага.

Если откажетесь, Ваш труп одним прекрасным утром выловят из Сены.

Говоря Вашими же словами, пораскиньте мозгами и уезжайте. Я не шучу.

 

Убираю письмо в карман и закуриваю сигарету. Похоже, кому-то я не нравлюсь!

ГЛАВА 6
Кафе «Казак»

В четверть одиннадцатого я встаю и надеваю модный смокинг, который на всякий случай захватил с собой. Под пиджаком плечевая кобура с люгером. Тоже на всякий случай, если кому-то из гостей вздумается выкинуть фокус.

Одеваясь, вспоминаю об анонимном письме, но меня оно не слишком беспокоит. Если бы я реагировал на все угрозы, полученные за время работы в ФБР, то давно бы торчал в сумасшедшем доме.

И все-таки интересно, кто мог послать это письмо. Точно не Хуанелла — у нее не тот стиль. И не Джеральдина. Сего­дня наше «чаепитие втроем» ее изрядно напугало. Нет, не она. Нароков? Вряд ли, ему нет резона заходить так далеко. Скорее всего, это дело рук рыжей кошки Эдванны. Видимо, решила, что после ночного покушения я испугаюсь еще одной угрозы.

Без четверти одиннадцать беру такси и еду в кафе «Казак». Обычное кафе — такие здесь называют русскими. Вокруг площади Пигаль их несколько.

Вхожу, озвучиваю имя пригласившего меня полковника, графа Нарокова. Поднимаюсь наверх. Похоже, граф и впрямь замутил недурную вечеринку. Зал просторный, шикарно обставлен. У двери бар, где парень в белой куртке деловито сбивает коктейли. В другом конце празднично накрытый стол с цветами и всем, что полагается в таких случаях. В ведерках со льдом покоится дюжина бутылок шампанского. Похоже, празднество Серж решил устроить с размахом.

Не успеваю переступить порог, как хозяин вечера устремляется ко мне. Должен сказать, что парень он, как выражаются писатели, импозантный. Высокий, худощавый, ростом шесть футов два дюйма. У него черные волосы и щегольски закрученные усы. Он улыбается, показывая крупные белые зубы. На нем смокинг, как влитой. Едва взглянув на Нарокова, понимаю: этот граф окажется крупной проблемой. Он не только крут, но и умен.

Оглядываю зал, и у меня едва не случается сердечный приступ. В дальнем конце бара учтиво беседуют Хуанелла, Джеральдина и — вы не поверите — Эдванна! Мне приходится сделать над собой усилие. Надо же, явилась сюда. В смелости ей не откажешь.

— Мистер Хикори, для меня большая честь познакомиться с вами, — говорит Нароков.

Он щелкает каблуками, отвешивает легкий поклон и протягивает руку. Пальцы у него длинные и очень сильные. Рука просто стальная. Как бы то ни было, мне пора действовать.

— Взаимно, полковник, — говорю ему. — Но есть один момент, который хочу прояснить сразу. Моя фамилия не Хикори, и я не частный детектив.

Делаю небольшую паузу.

— Я Лемюэл Коушен из Федерального бюро расследо­ваний, находящегося в ведении Министерства юстиции Со­единенных Штатов. Я подумал, что вам об этом стоит узнать с самого начала.

Нароков улыбается, показывая крупные зубы.

— Прекрасно, — говорит он. — Это даже лучше. Меня всегда интересовали, как их у вас называют, федералы. Я прос­то восхищаюсь этими великолепными парнями.

Черта с два, думаю я. Когда я еще кое-что расскажу этому красавцу, его восхищение мною превратится в крошечную соринку. Попадет такая в глаз, и даже не заметишь.

Он ведет меня к бару и знакомит с компанией. Все изоб­ражают удивление, словно встречают впервые, хотя мы давно знакомы.

Первой он представляет меня Джеральдине. Она берет мою руку и смотрит так, будто не знает, в какую сторону глядеть. Потом он знакомит с миссис Хуанеллой Риллуотер. Та награждает меня очаровательной улыбкой и говорит, что всегда рада встретить в Париже соотечественника. Я отпус­каю дежурный комплимент по поводу ее внешности и спрашиваю, как прошло плавание и нравятся ли ей водные приключения. Само собой, я имею в виду чайник. Улыбаюсь, и она понимает. Отвечает, что воду не жалует. Потом награждает меня косым взглядом и возвращается к двойному мартини.

Затем Нароков берет за руку Эдванну, представляет как свою сестру и выражает надежду, что мы с ней подружимся. Вообще-то, этой рыжеволосой дамочкой можно восхищаться. Она протягивает руку и слегка пожимает мою. Взгляд кроткий и умоляющий, словно ее второе имя — Невинная. Смелости ей точно не занимать.

В этот момент дверь открывается и входит еще один гость — невысокий тощий мужичок лет около пятидесяти. У него вытянутое лицо с большим острым носом. Нароков подзывает его и говорит, что с удовольствием представляет мне агента Альфонса Зельдара, ведающего его делами. Обмениваемся рукопожатием, и агент на очень хорошем анг­лийском интересуется, как я поживаю.

Вот такой спектакль. Думаю, Нароков позвал Зельдара, желая показать, что имеет доход и занимается каким-то делом.

Выпиваю немного ржаного виски, и у нас завязывается разговор. Все мило и непринужденно, но в воздухе чувствуется напряжение. Атмосфера плотная, хоть ножом режь.

Потом нас зовут к столу. Поверьте мне, Нароков знает толк в еде.

Ужин проходит в столь же внешне непринужденной обстановке. Общего разговора не получается. Хуанелла рассказывает Эдванне о жизни в Нью-Йорке. Джеральдина и Серж поглядывают друг на друга, как истосковавшиеся голубки́, а Зельдар сообщает мне, что Нароков владеет импортно-экспортной фирмой. Агент готов в любое время показать баланс за прошлый год и тем самым подтвердить, что его босс человек состоятельный.

Я поддакиваю, но не особо прислушиваюсь. Все цифры и прочие данные легко подделать. Они могут внушительно выглядеть на бумаге, хотя за ними ничего нет. Мне не так уж важно, есть у Нарокова какая-то фирма или нет. Пусть он даже мультимиллионер. Я сейчас думаю совсем о другом. Еще полчаса, и я переведу разговор в иное русло. Тогда присутствующим станет не до улыбок. Ну а пока можно насладиться шампанским.

Вскоре ужин заканчивается. Джеральдина, а следом и другие женщины встают и идут пудрить носики. Нароков спешит к выходу, чтобы открыть им дверь. Зельдар направляется к бару.

Я стою у начала стола, и дамочкам нужно пройти мимо меня. Джеральдина идет, глядя перед собой. За ней следует Хуанелла, награждая меня еще одним косым взглядом. Замы­кает процессию Эдванна. В ее руке зажата салфетка, которую она вдруг роняет. Я нагибаюсь, поднимаю салфетку, и, когда отдаю ей, Эдванна сует мне в руку плотно сложенную за­писку. Потом быстро выходит из зала.

Нароков и Зельдар о чем-то беседуют у стойки бара. На стуле у стены вижу сложенную газету. Сажусь, беру ее и, при­крывшись, читаю записку Эдванны:

 

Прошу вас: поверьте написанному. Что бы ни произошло прошлой ночью и кем бы я Вам ни показалась, умоляю, доверьтесь мне. Сейчас мною движет искреннее желание Вам помочь. Не отказывайтесь от помощи.

Пожалуйста, не устраивайте на торжестве никаких сцен. Вместо этого я предлагаю Вам найти повод, чтобы в половине первого покинуть кафе и отправиться прямо ко мне домой, на площадь Клармон, апартаменты 772. Ключ внутри запис­ки. Я подойду туда около часа. Я не только расскажу обо всем, что Вы хотите знать, но и помогу. Я желаю...

 

Похоже, что-то помешало Эдванне дописать послание. Или кто-то.

Интересный поворот. Как же поступить? Начинаю думать, и вскоре у меня выстраивается линия поведения.

Я из тех парней, кто всегда прислушивается к интуиции. Не раз убеждался: когда пытаешься в чем-то разбираться, не имея фактов, в девяти случаев из десяти приходишь к ложным выводам.

Эдванна не просто так подсунула мне эту записку. Я не откажусь снова встретиться с ней, поскольку дамочка понимает: второй раз ее фокус не пройдет.

Раздумываю дальше. Если устраивать спектакль, который я обещал Хуанелле и Джеральдине, он может окончиться провалом. Гости будут молча смотреть на меня, не выдавая ничего существенного. И что я с этого получу?

Возможно, дамочке Эдванне действительно есть что мне поведать. Наверное, после неудавшегося покушения она всерь­ез испугалась ответных действий. В частности, что ее могут посадить за попытку убийства. А может, ее вообще пугает вся эта затея с похищением Бадди и она хочет выйти из игры. В таком случае у меня будет шанс узнать много полезного.

Хорошо, допустим, она не скажет ничего стоящего, а попытается скормить какое-то вранье. Знаете, иногда даже из лжи можно выудить что-то полезное. Это лучше, чем ничего.

Убираю записку в карман, газету кладу на соседний стул, а сам иду к барной стойке. Наливаю порцию ржаного виски и говорю Нарокову:

— Полковник, нам нужно будет поговорить обо всем этом. Возможно, и мистера Зельдара пригласить. Он расскажет про все ваши операции с импортом в Швейцарии. Мне нужны факты, однако сейчас неподходящее время и место.

Он полностью согласен. Предлагаю им с Зельдаром навестить меня завтра утром, подойти часам к одиннадцати в «Гранд-отель», где немного выпьем и обо всем обстоятельно поговорим. Тогда у меня появится материал для отчета.

Нароков согласен и на это. Он не может понять лишь ­одного: почему Федеральное бюро расследований настолько заинтересовалось его предстоящей свадьбой с Джеральдиной, что даже направило агента в Париж? Частный детектив, посланный Уильямом Перринером, — еще куда ни шло, но федерал? Они с Зельдаром переглядываются, улыбаются и пожимают плечами.

— Могу объяснить, — говорю им. — Интерес федеральных властей распространяется дальше всей этой шумихи с за­мужеством Джеральдины.

Рассказываю им об исчезновении Бадди Перринера. О пред­положении Уиллиса Перринера, что исчезновение сына и упрямое желание дочери выйти замуж могут быть взаимо­связаны. Добавляю, что сам я в этом сомневаюсь, но такая версия существует. Мне дали задание, и я обязан выполнить его до конца.

Нароков хохочет. По его мнению, Перринер-старший страдает паранойей. Завтра они с Зельдаром придут в одиннадцать утра, и мы общими усилиями развеем все нелепые предположения.

Возвращаются дамы. Я выпиваю еще порцию-другую и смотрю на часы. Двадцать минут первого. Говорю Нарокову, что мне пора. Надо еще кое-что сделать. Благодарю его за прекрасный вечер. Ослепительно улыбаюсь всем и иду к двери. Нароков вызывается проводить. Мы выходим в коридор, и я тихо ему говорю:

— Кстати, полковник, когда завтра приедете ко мне вмес­те с мистером Зельдаром, захватите чековую книжку. У вас ведь есть счет в отделении «Лионского кредита» на улице Анри Мартена?

Слегка удивленный, Нароков отвечает, что да, есть. Затем протягивает руку, дружески улыбается, и мы расстаемся.

Выйдя из кафе, ловлю такси и прошу отвезти на площадь Клармон. Знаете, мне даже хочется поскорее встретиться с Эдванной.

Такси привозит меня на площадь. Странная у них какая-то нумерация. Попробуй найди в потемках ее дом. Но я все-таки нахожу.

Дверь парадной открыта. В конце коридора вижу электрический лифт с освещенной кабиной. Рядом список жильцов. Нарокова обитает на втором этаже.

Поднимаюсь, следую по коридору, открываю нужную дверь и зажигаю в прихожей свет.

Закидываю шляпу на напольную вешалку и иду в гостиную. Комната просторная и хорошо меблированная. Свет оставлен. Камин предусмотрительно растоплен. На всех светильниках розовые абажуры, отчего освещение мягкое, приглушенное и даже немного таинственное. Ничего удивительного. Я вам уже говорил, парни, по всему видно, что Эдванна Нарокова имеет пристрастие к какой-то наркотической дряни. А все наркоманы обожают полумрак, поскольку обычный свет бьет по глазам, когда они выходят из одурманенного состояния.

У стены расположен сервант с обилием бутылок и бокалов. Вроде бы приятное, уютное местечко, но с каким-то гадким душком, если вы понимаете, о чем я.

Осматриваю квартиру. Обнаруживаю парочку спален, по шику не уступающих гостиной, комнаты для прислуги, кладовые и маленькую ванную, отделанную зеленой плиткой. Здесь тихо, как в морге.

Возвращаюсь в гостиную. На столе замечаю бутылку и бокал. Видимо, для меня поставила. Наливаю порцию, беру бокал, плюхаюсь в большое кресло и закуриваю.

Сижу, курю и пытаюсь увязать воедино, что успел узнать. Но думай не думай, а фактов у меня пока что крохи.

Интересно, какую новую идейку попытается подсунуть малышка Эдванна. Похоже, она догадалась: легкого разговора со мной не выйдет. После вчерашнего я буду следить за каждым ее движением. И тем не менее всегда есть шанс ­услышать что-то действительно важное.

Я многократно убеждался: когда плохие парни замешаны в одном деле, они рано или поздно начинают злиться друг на друга. А взаимная злость порождает взаимную подозрительность. Итог? Кто-то из них проговаривается. В девяти случаях из десяти успех полицейских операций обусловлен тем, что какая-то крыса преступного мира разевает пасть и сдает своих. Расчет у такого парня предельно прост: он надеется сделать это раньше, чем подельники сдадут его.

А куколка всегда становится разговорчивой быстрее, чем мужчина. У нее больше причин для злости. Дамочка может надолго прилипнуть к парню, как ракушка к днищу корабля, и пока он оказывает ей знаки внимания, ее ничем не отдерешь. Но едва в курчавую головку забредает мысль, что ее па­рень как-то очень уж вожделенно поглядывает на другую, — все, крышка. Она бежит к ближайшему полицейскому и выкладывает все. Иногда даже с таким визгом, что и в Японии слышно.

Помню случай в Денвере. Мы держали за решеткой одну крошку — не за преступление, а как важную свидетельницу. В камеру посадили, чтобы не сбежала. Я ее обхаживал и так и этак, добиваясь показаний на ее парня-фальшивомонетчика, за которым охотился.

Может, мне попалась на редкость верная дамочка, стоящая горой за дружка? Я бился с ней четыре дня. Перепробовал все, от уговоров до угроз, и безрезультатно. Она не желала говорить.

И тогда у меня появилась блестящая мысль. Я раздобыл из полицейской картотеки фотографию ее красавца. Он был сфотографирован сидящим на стуле. Я попросил найти снимок какой-нибудь смазливенькой цыпочки и сделать фотомонтаж. Получилось, будто она сидит у парня на коленях. Этот снимок я принес упрямой подружке. Едва взглянув, она испустила такой вопль, что крыша задрожала. А потом дамочка заговорила. Рассказала все, что о нем знала, еще и присочинила на ходу.

Так что, ребята, дамочка будет верна вам, пока не приревнует. А если приревнует — лучше быстрее сматываться. Пощекотать крокодила с ржавыми когтями и дурным характером и то менее опасно, чем иметь дело со взбешенной ревнивицей.

Мои глубокие раздумья прерывает звук открываемой входной двери. Поворачиваю голову и сую руку под пиджак, нащупывая люгер. Я уже принял решение: если вдруг начнет­ся стрельба, пускай я буду первым.

Дверь гостиной я не закрывал. Входит Эдванна. Останавливается в проеме и смотрит на мою странную позу. Улыбнувшись, она закрывает дверь, снимает плащ и идет к камину. Стоит, загадочно глядя на меня, — словно выбирает, то ли обнять, то ли плеснуть в бокал яд. Судя по ней, решение пока не принято.

Выбрасываю окурок в огонь, достаю портсигар и предлагаю Эдванне сигарету, потом встаю и чиркаю зажигалкой. Она закуривает, и я возвращаюсь в кресло.

— Как поживаете, миссис Нарокова, законная супруга Сержа? — спрашиваю у нее.

Она слегка пожимает плечами и тоже задает вопрос:

— Откуда вы знаете? Вам рассказали или сами догадались?

— Было несложно догадаться, — отвечаю ей. — В квартире Сержа вы поведали, что являетесь француженкой, а не русской. Потом я нанес визит Джеральдине Перринер и от нее узнал, что у Сержа есть очаровательная рыжеволосая сест­ра с почти ангельским характером. Тогда-то я и догадался, что вы его жена. Согласитесь, неплохая догадка.

Эдванна молчит.

— Знали бы вы, сколько самой разнообразной шушеры преступного мира пришлось мне повидать за годы работы. Опыт не из приятных, к тому же очень опасный. Но ни разу не встречался преступник, который заставил бы свою сестру убить того, кто ему мешал. Особенно с помощью яда. Однако я сплошь и рядом натыкался на парней, подговаривающих своих жен убивать. Знаете почему? На жену всегда смотрят как на подельницу, а вот сестра на такую роль подходит очень редко. Вы меня поняли, Эдванна?

Она отвечает, что поняла, идет к серванту и наливает себе водки. Потом поворачивается ко мне и вдруг говорит:

— Вы правы. Я убила вашего друга Уилкса.

— Это я понял и без признания, — отвечаю ей. — Но я хочу знать: почему? Зачем понадобилось подливать Родни отраву? Чем этот парень вам досадил? Я хочу получить ответ.

Эдванна морщится:

— Я намерена многое вам рассказать.

Она садится в кресло напротив, держа в руке стаканчик с водкой. Ведет себя спокойно и непринужденно. Нужно очень сильно постараться, чтобы раскочегарить эту дамочку. Может, только любовь ее проймет. Мне почему-то кажется, что на любовь она бы поддалась.

— Я очень сожалею, что мне пришлось так обойтись с мистером Уилксом. Но я не из тех женщин, кто считает человеческую жизнь чем-то слишком ценным. Особенно если это жизнь совершенно незнакомого человека.

Я киваю:

— Честное признание, Эдванна. Если бы Родни Уилкс мог это слышать, его бы очень обрадовало ваше безразличие.

Встаю и ставлю опустевший бокал на буфет. Закуриваю новую сигарету и смотрю на Эдванну:

— Значит, вы исполнили поручение Сержа? Уилкс показался вам слишком докучливым. Я и на этот счет могу высказать предположение...

— Пожалуйста, выскажите, — просит она. — Мне интересно.

— Ну что ж, слушайте. А мое предположение такое. Вас с Сержем семья Перринер интересовала только в одном плане — в плане похищения Бадди. Серж отправляется в Нью-Йорк готовить дело. Приехав туда, он знакомится с Джеральдиной, и она быстренько в него втюривается. Сержу это на руку, поскольку облегчает задуманное.

Вашему мужу везет: Бадди Перринер тоже проникается к нему симпатией. Они вместе проводят время. Серж ведет себя так, чтобы у всех сложилось мнение, будто он хочет жениться на Джеральдине и это единственная причина, почему он околачивается возле семьи Перринер.

Наступает время похищения Бадди, которое проворачивают пособники Сержа. Поначалу родные парня не обращают на это особого внимания, поскольку Бадди и раньше исчезал из дома. Все считают, что через пару недель он объ­явится.

Итак, Серж выжидает месяц. Может, чуть больше. Потом отправляется в Париж. Вероятно, он пишет Джеральдине, что жить без нее не может, однако хочет получить согласие ее отца на брак. Серж считает эту любовную дребедень отличным способом отвести от себя подозрения в причастности к похищению Бадди.

Однако он не учел характер Джеральдины. А у этой ­малышки своеволия хоть отбавляй. Она вовсе не намерена торчать в Нью-Йорке и пассивно ждать развития событий. Собирает вещи и тоже едет в Париж, к своему, так сказать, суженому. Думает, раз старый упрямец Перринер не хочет скандала, то ему придется согласиться на их брак.

Эдванна кивает.

— Ваша логика безупречна, — говорит она.

— Большое спасибо, — с улыбкой отвечаю я. — Папаша Перринер сразу весьма настороженно отнесся к Сержу. А после отъезда дочери его настороженность сменилась подозрениями. Меж тем Бадди не появляется и не подает о себе вес­тей. Перринер начинает всерьез тревожиться о сыне и связы­вать действия Сержа с исчезновением Бадди. Он обращается в Министерство юстиции. Там посылают в Париж агента ФБР Родни Уилкса, дав указания тщательно следить за Сержем и Джеральдиной и выяснить, что на самом деле скры­вается за спешкой влюбленной пары. Похоже, Родни одному не справиться, и тогда ему на подмогу отправляют меня.

Я приезжаю под видом частного детектива Сайруса Хико­ри. Джеральдина, едва узнав обо мне, хочет меня подкупить и таким образом убрать с дороги. Она уверена, что за немаленькие деньги я нарисую старику Перринеру нужную ей картину. Деньги она получает от Сержа. По крайней мере, они появляются с банковского счета Нарокова. Но я наношу ей второй визит, где раскрываю карты, возвращаю деньги и говорю, что со мною такой номер не пройдет.

Однако ее уверенность в Серже не поколеблена. Джеральдина убеждена, что он совершенно непричастен к похищению Бадди. Я говорю, что не допущу этого брака. Она заявляет, что это ее не остановит. Если они не смогут пожениться официально, то все равно будут жить вместе.

Мне думается, Эдванна, что такой поворот вас разозлил, если не сказать больше. Пока эта липовая любовная история была частью плана похищения, вы не возражали. Вы собирались полностью поддерживать Сержа в его авантюре. Однако сомневаюсь, что сейчас вам это по-прежнему нравится. Джеральдина буквально предлагает себя Сержу, а у него в голове могут появиться разные мысли насчет этой дамочки. Пока дело касалось официального союза, вам было плевать, поскольку он уже женат и новый брак юридически невозмо­жен... Но коль скоро Джеральдина готова жить с ним без всякой официальной церемонии, вы начинаете ревновать. И заявляете Сержу: если он не отстанет от Джеральдины и не займется тем, ради чего все затевалось, ему не поздоровится.

Серж, вероятнее всего, требует не соваться в его дела. И тогда вы решаете поговорить с мистером Коушеном и найти управу на мужа. Ну... и как вам такая картина?

— Вполне достоверно, — отвечает Эдванна. — У вас, друг мой, очень развитое воображение.

— Возможно. Но есть моменты, с которыми не справиться даже моему воображению. Часть из них я знаю. И первым номером здесь стоит смерть Уилкса. Если хотите говорить со мной, ответьте: зачем вы убили Родни?

— Я немного сожалею, что так вышло, — без обиняков отвечает Эдванна. — Я просто не знала!

Как мило! Парни, оцените: она не знала!

— Скверно, миссис Нарокова. Но сдается мне, даже если б вы и знали, результат для Уилкса был бы таким же. Хотя об Уилксе мы поговорим чуть позже. А сейчас хочу задать вам вопрос.

— Пожалуйста, задавайте. Лемми, дорогой, я целиком к вашим услугам.

— Вечером... теперь уже минувшим, незадолго до поездки в «Казак», я получил письмо. Его принесли в мой отель и оставили у администратора. Жесткое письмо. Некто пишет, что я слишком активно сую нос в чужие дела и потому должен пенять на себя. От меня фактически требуют, пока не поздно, убраться в Штаты. В противном случае как-ни­будь утром из Сены выловят мой труп.

Эдванна смотрит на меня. Кажется, она удивлена.

— Какая низость! — восклицает она.

— Благодарю за сочувствие. Значит, об этом письме ничего не знаете? А то крутилась мысль, не вы ли его написали.

Она всплескивает руками:

— Но зачем? Сами посудите: для чего мне посылать угрожающее письмо, а потом искать встречи с вами? Подумайте, дорогой Лемми!

— В таком случае письмо мог написать Серж.

Эдванна улыбается.

— Даже не знаю. Вам лучше спросить у него. Порой он и солгать может. — Она глубоко затягивается сигаретой и говорит: — Не знаю, могу ли я вам доверять.

Меня едва не хватает удар. У дамочки просто стальные нервы.

— Я тоже не знаю, — отвечаю ей. — Но пока я ни с кем не обходился коварно. Напомните, у меня или у вас вдруг спус­тила петля на чулке? Это я должен сомневаться, можно ли вам доверять. И сейчас я советую все рассказать начистоту.

— Я вот думаю... — произносит она. — Я вот думаю...

Она вновь устремляет глаза к потолку. Ну просто сама невинность!

А я просто сижу и жду. Времени у меня предостаточно. Одно я знаю наверняка: эта дамочка намерена заключить со мной сделку.

ГЛАВА 7
Орхидеи для Эдванны

Помолчав немного, Эдванна смотрит с притворной скромностью. Знаю я эти взгляды: «Попробуй, подступись ко мне».

— Дорогой Лемми, — говорит она, — жизнь порой бывает ко мне жестока. И сейчас одна из таких полос. Я бы хотела быть с вами, с радостью отправилась бы хоть на край земли, стояла бы рядом и поддерживала. Вы для меня загадочный зверь. Вы меня завораживаете.

— Да неужели? — усмехаюсь я. — Приятно слышать, но, малышка, должен сказать: если бы мы вместе добрались до края земли, то вместо поддержки вы бы прикидывали, как лучше столкнуть меня вниз.

— Эти слова приводят в отчаяние, — театрально вздыхает она. — Никак не заручиться вашим доверием. И все из-за про­исшествия с беднягой Уилксом. Однако моей вины в этом нет. Я же говорила, что ничего не знала.

— Так-так. Значит, вы не знали, что убиваете Родни. Получается, сделали это случайно?

Она кивает:

— Да. Я даже не подозревала, что убиваю его.

— Бывает, — снова усмехаюсь я. — Эдванна, мне кажется, вы зазвали меня сюда, чтобы предложить сделку. Если это так, положение ваше не из легких. Убийство Уилкса — не­оспоримый факт, и от него не отмахнешься. Репутация уже подпорчена. Поэтому прежде, чем двинуться дальше, предлагаю рассказать обо всем, что произошло между вами и Уилк­сом. Вы не знали, что убиваете его. Как это понимать?

— Сейчас расскажу. С борта «Фельса Ронстрома» вы послали Джеральдине Перринер радиограмму. Сообщили о желании встретиться с ней в «Зидлер-клубе», в половине первого ночи. Радиограмму отправили от имени частного детектива Хикори.

Джеральдина показала радиограмму Сержу, и он помчался ко мне. Сказал, что ожидает вмешательства в его планы со стороны человека по фамилии Уилкс. Этот Уилкс будет на вашей встрече с Джеральдиной.

Дальше Серж мне сказал, что нам нужно выиграть время. Важно, чтобы Джеральдина ни в коем случае не встретилась с вами в клубе. Он дал мне распоряжения, которым я подчинилась. Подчинилась, поскольку всегда и во всем помогала Сержу. Как вы говорите, я доверяла ему на сто процентов.

Серж велел познакомиться с Родни Уилксом. По его требованию я позвонила Уилксу в отель «Рондо» и сказала, что у меня есть важные сведения о семье Перринер. Я должна была передать ему, что встреча со мной и мистером Хикори, который прибудет в Париж поздно вечером, крайне важна. Причем до того, как он увидится с Джеральдиной. Словом, мне надлежало появиться в «Зидлер-клубе» в четверть первого ночи и прикрепить к платью три гардении.

Серж заявил, что ни в коем случае нельзя допустить вашей встречи с Уилксом. Он вручил мне флакончик, содержимое которого я должна буду незаметно перелить в бокал Уилкса. У того схватит живот, и он спешно покинет клуб. Я должна буду успокоить его, сказав, что все сведения передам вам. Серж подчеркивал: Уилкс обязательно должен покинуть клуб. Когда крутит живот, уже не до разговоров. Мне оставалось дождаться вас и выдать себя за Джеральдину Перринер. Я должна была говорить, что не верю в похищение Бадди, он вскоре даст о себе знать, а я в любом случае выйду за Сержа.

Серж считал, что после этого вы будете настаивать на встрече с ним. Так и произошло. Я должна была привезти вас к нему на квартиру и оставить вдвоем. — Эдванна цинично улыбается. — Уж не знаю, какие сюрпризы были приготовлены у Сержа.

— Не знаете? Вы и сейчас пытаетесь запудрить мне мозги. Если отбросить все эти словесные кружева, получается вот что. Вы подмешиваете Уилксу в выпивку какую-то гадость, считая ее чем-то вроде «Микки Финна» [16]. У Родни скрутит живот, ему станет не до разговоров, и он быстренько свалит из клуба. А вы прикинетесь Джеральдиной Перринер, мы поболтаем, затем вы отвезете меня к Сержу на квартиру, где он со мной разберется. Дальше скажете: «Ах, я стреляла только потому, что вы обнаружили мертвого Уилкса в кладовке клуба». Стало быть, понимали: ситуация чревата подозрением в намеренном убийстве Родни Уилкса. И испугались, что я доставлю вас в полицию, и совсем потеряли голову. Так?

Она кивает:

— Все правильно, за исключением одного: я не потеряла голову. Просто подумала: раз меня обвинят в одном убийстве, я могу совершить второе и сбежать.

— Чушь собачья! Вы даже не пытались сбежать. Преспокойно разгуливали по Парижу. И потом, везя меня к Сержу на квартиру, были готовы к любому развитию событий. Не случайно же засунули пистолет в чулочную подвязку. Вы всегда ходите вооруженной?

— Почти всегда, — отвечает Эдванна. — У меня такая привычка.

— Не нравятся мне ваши привычки, Эдванна, — говорю ей. — И история шита белыми нитками. Но я догадываюсь, почему так упорно вы скармливаете ее мне.

— Почему?

— Если я пойму, что вы сознательно убили Родни Уилкса, зная, как действует это, с позволения сказать, слабительное, я откажусь заключать сделку. А вот если я поверю, что вы действительно могли убить его случайно, слепо выполняя указания мужа, сделка еще может выгореть.

— Значит, вы готовы пойти на сделку? — спрашивает она.

— Я не собираюсь заключать никаких сделок, но могу предложить вот что. Если я каким-то образом получу доказательства, что вы не знали про яд во флаконе и думали, будто даете Уилксу слабительное, дабы он убрался из клуба и не мешал авантюре... если расскажете правду о делишках Сержа, тогда, быть может, я и попытаюсь облегчить вашу участь. Это все, на что я способен. Надеюсь, это понятно?

Она улыбается одними губами:

— Дорогой, вы всегда слишком прямолинейны и напористы. Не возражаете, если я немного подумаю?

— Если желаете, радость моя, думайте хоть всю ночь.

Эдванна откидывается на спинку кресла. Руки заложены за голову. Взгляд устремлен в потолок. Я иду к буфету и наливаю себе еще порцию. Закуриваю и поворачиваюсь к Эдванне. Она по-прежнему напряженно думает.

Сдается мне, дамочка действительно попала в переплет и сейчас соображает, какую часть сведений можно безбо­лезненно выдать мне, а какую лучше приберечь для себя. Не удивлюсь, если она задумала сбежать от Сержа. Почему бы и нет?

Через какое-то время она говорит:

— Лемми, предположим чисто теоретически: картина событий, которую вы мне здесь нарисовали... более или менее верна. Учтите, я сказала «предположим, она верна».

— О’кей, давайте предположим. И что дальше?

— Так вот, предположим... Серж познакомился с Джеральдиной Перринер исключительно ради похищения ее брата. Само похищение, осуществленное подручными Сержа, удалось. Однако по личным причинам, которые я не намерена сейчас объяснять, я начала уставать от всей этой затеи. Допустим, я бы смогла убедить Сержа сделать так, чтобы Бадди Перринер немедленно вернулся домой. Возможно, я бы развеяла мечты Джеральдины Перринер о замужестве с Сержем, сообщив ей, что являюсь его женой. Думаю, с вашей точки зрения это существенно прояснило бы ситуацию. Как считаете, дорогой?

Я пожимаю плечами:

— Это прояснило бы часть ситуации, и только. Да, рухну­ла бы затея с браком Сержа и Джеральдины, появилась бы ясность с похищением Бадди Перринера. А как быть с убийством Родни Уилкса?

— Я уже сказала: это был несчастный случай.

— Прекрасно, — усмехаюсь я. — Возможно, для вас и был. А со стороны Сержа? Вероятно, вы ничего не знали о содержимом флакона и поверили мужу, плеснув яд в бокал Родни. Ну а Серж? И он не знал?

— Может быть, не знал, — подхватывает она. — Об этом нужно поговорить с Сержем.

— Понятно. Значит, вы не против, если мужа сцапают за убийство, а вы выйдете сухой из воды?

— Знаете, дорогой Лемми, Серж начинает всерьез меня утомлять. Он не настолько умен, как я думала раньше. Можно сигарету?

Протягиваю ей сигарету.

— Так мы заключаем сделку?

— Решимости, Эдванна, вам не занимать. Наглости тоже. Думаете, мы просто посидим, поболтаем и обо всем договоримся? За кого вы меня принимаете? Сейчас я не намерен заключать каких-либо сделок. Вначале я хочу услышать историю о похищении Бадди со всеми подробностями. И от Сержа тоже. А потом у нас будет очень серьезный разговор.

Она кивает:

— Я так и думала и кое-что организовала. Серж, разумеется, не знает о нашей встрече. Я собираюсь поговорить с ним как можно скорее и дать добрый совет: выложить карты на стол и уповать на заключение сделки с вами. Думаю, для нас обоих это лучший способ выйти из опасной игры.

— Вот теперь я слышу нечто разумное, — замечаю я.

Смотрю на нее. Думаю, вы не хуже меня понимаете: на самом деле ее слова похожи на очередную уловку. Но я решаю немного подбодрить дамочку. Глядишь, что-нибудь про­яснится.

— И куда мы отсюда поедем? — спрашиваю Эдванну.

— Поеду я одна, — улыбается она. — Вы останетесь здесь. — Она смотрит на ручные часики, украшенные драгоценными камнями. — Сейчас половина второго. Я отправлюсь прямо к Сержу и поговорю с ним начистоту. Рассчитываю убедить его поступить так, чтобы это устраивало всех нас. Дайте мне час.

Она встает.

— Сможете подъехать на квартиру Сержа к половине третьего? Это совсем недалеко отсюда. Думаю, мне хватит часа, чтобы вбить в его упрямую голову кое-какие здравые мысли. Нужно, чтобы вы появились вскоре после моей беседы с ним. Если ждать до утра, он может передумать.

Трачу минуту на размышления, затем говорю ей:

— О’кей, меня устраивает. Еще одна мелочь на дорожку... — Похлопываю по плечевой кобуре под пиджаком. — На этот раз я вооружен. А стрелять я умею очень метко. Если кто-то из вас или вы оба устроите мне фокусы, бед не оберетесь. Не исключено, что утро встретите в ближайшем морге или в отделении полиции. Это понятно?

— Конечно. Я все поняла. Осталось лишь надеть пальто.

Подаю ей пальто. Подойдя к двери, Эдванна оборачивается и говорит:

— Au revoir, мой любимый медведь. Пожелайте удачи!

Она выходит. Вскоре хлопает дверь. Иду и усаживаюсь перед огнем. Пожалуй, мне впервые поручили такое запутанное дело. Я прекрасно понимаю: Эдванну что-то сильно напугало, а нагнать страху на эту дамочку не очень-то легко.

Сначала она хладнокровно подлила отравы в выпивку, потом трижды стреляла в меня, когда я сказал, что это она убила Родни. И вдруг теперь у нее сдали нервы. Если Эдванна перепугалась, значит произошло что-то очень серьезное.

Продолжаю обдумывать историю, услышанную от нее. Могла ли эта особа действительно не знать, что содержалось во флаконе, полученном от Сержа? Возможно, да. Если мои догадки верны, Серж и Эдванна — парочка авантюристов, решивших подзаработать на похищении Бадди. Поскольку они еще не выставили сумму выкупа, странно, зачем им пона­добилось усугублять свое положение убийством. Им ли не знать, что это лишь повредит их затее? Вероятность, что Эдванна не знала о содержащейся во флаконе отраве, невелика, но она есть. А если Эдванна не догадывалась, знал ли Серж? Или кто-то, готовя снадобье, допустил ошибку?

Часы на каминной полке показывают без двадцати два. Вздремну-ка я немного. Когда в чем-то нет ясности, сон очень помогает.

Просыпаюсь резко, словно меня растолкали. Половина третьего. Огонь в камине почти догорел. В гостиной хо­лодрыга. Встаю, наливаю порцию ржаного виски на дорожку, затем надеваю плащ и шляпу и спускаюсь вниз. Минут десять торчу на улице, ожидая такси. Наконец оно появляется. Прошу шофера отвезти на площадь Пигаль.

Без десяти три я уже там. Расплачиваюсь с таксистом и иду к дому. Парадная не заперта. Поднимаюсь на лифте, подхожу к двери квартиры Сержа и нажимаю кнопку звонка. Молчок. Звоню снова и снова. Никто не открывает.

А может, Эдванна надула меня и они с Сержем сбежали? Вскоре убеждаюсь, что нет. Вздумай они свалить, могли бы это сделать гораздо раньше. Времени им более чем хватало. Незачем дожидаться поздней ночи, да и Эдванне не было смысла зазывать меня на разговор.

Дергаю дверь. Замок хороший, но мне он кажется старомодным. Из тех, которые открываются, если хорошенько надавить на дверь плечом. Отхожу к противоположной стене, делаю рывок к двери и наваливаюсь на нее здоровым плечом. Замок не выдерживает. Вхожу.

В прихожей горит свет. Дверь в гостиную приоткрыта. Застываю и прислушиваюсь. Тихо. Подхожу к двери и распахиваю ее настежь.

Что за чертовщина?

Первой я вижу Эдванну. Она вытянулась на бело-золотистом диване перед камином. В кресле, наклонившись вперед, сидит Серж. Его голова свесилась набок. В уголке рта вижу коричневое пятнышко. Такое же я видел у Родни. Лицо Сержа перекошено — смерть была мучительной. Правая рука свесилась с подлокотника кресла. На белом ковре валяется пистолет, выпавший из руки графа.

Подхожу ближе, останавливаюсь перед камином. Смотрю на обоих. Супруги Нароковы мертвы, и на этот счет у меня нет ни малейших сомнений. Слева от кресла Сержа валяется разбитый бокал. Похоже, выпал у него из руки. Замечаю другой бокал, на полу у дивана, где лежит Эдванна. Этот цел. Подхожу к ней и поворачиваю лицом к себе. На нижней губе такое пятно, как и у Сержа.

Выпрямляюсь. Закуриваю. Ну и поворот! Судя по всему, Эдванна не сумела убедить мужа. Похоже, супруги немного поговорили и решили вот таким быстрым способом выйти из игры. Подумав об этом, понимаю глупость предположения. С какой тогда стати Серж хватался за пистолет? Поднимаю оружие, держа его через носовой платок. Вынимаю обойму, принюхиваюсь. Обойма целехонька. Из пистолета не стреляли. Ну и дела!

К четырем часам утра возвращаюсь в отель. Настолько устал, что готов уснуть стоя, как лошадь. Похоже, с этой работенкой я и превращусь в лошадь. Ниточки, которые я едва нащупал, со смертью Нароковых оборвались.

Дежурный администратор подает конверт с шифрованной телеграммой, присланной в американское посольство в ответ на мой запрос. Поднимаюсь в номер и торопливо расшифровываю:

 

ФИНАНСОВОЕ ПОЛОЖЕНИЕ ДЖЕРАЛЬДИНЫ ПЕРРИНЕР ПАРИЖЕ ПОЛНЫЙ НОЛЬ ТЧК ПОКИДАЯ НЬЮ-ЙОРК ОНА ИМЕЛА ОКОЛО ШЕСТИ ТЫСЯЧ ДОЛЛАРОВ ТЧК ОНА ЦЕЛИКОМ ЗАВИСИТ ДЕНЕГ УИЛЛИСА ПЕРРИНЕРА ТЧК ЛАРВИ РИЛЛУОТЕР НАХОДИТСЯ НЬЮ-ЙОРКЕ И НИЧЕГО НЕ ЗНАЕТ МЕСТОНАХОЖДЕНИИ СВОЕЙ ЖЕНЫ ТЧК ПАСПОРТНЫЙ ОТДЕЛ ВЫДАЛ ПАСПОРТ ХУАНЕЛЛЕ РИЛЛУОТЕР ПРОСЬБЕ И РЕКОМЕНДАЦИИ УИЛЛИСА ПЕРРИНЕРА ТЧК ПОЗВОЛЕНИЕ ХУАНЕЛЛЕ РИЛЛУОТЕР ПОКИНУТЬ ЮРИСДИКЦИЮ ФЕДЕРАЛЬНОГО СУДА ПРИ ОТСРОЧЕННОМ ПРИГОВОРЕ ВЫДАНО ПРОСЬБЕ И ПОД ОТВЕТСТВЕННОСТЬ ЮРИДИЧЕСКОЙ ФИРМЫ МОЛ ГАРРАУЭЙ И ЛЭЙНЕРС ПРЕДСТАВЛЯЮЩЕЙ ИНТЕРЕСЫ ПЕРРИНЕРА ТЧК ПРОДОЛЖАЙТЕ РАССЛЕДОВАНИЕ ТЧК ФОНДЫ И ПОМОЩЬ АМЕРИКАНСКОГО ПОСОЛЬСТВА ВАШЕМ РАСПОРЯЖЕНИИ ТЧК УДАЧИ ТЧК ДИРЕКТОР ФБР ТЧК

 

Жиденькие сведения, надо сказать. Единственное, что я вы­яснил, — собственных денег у Джеральдины в обрез. Пятьдесят тысяч, которыми она собиралась меня подкупить, принадлежали Сержу. Теперь они останутся у нее, но вряд ли этой суммы ей хватит надолго.

Похоже, Ларви Риллуотер действительно не знает, что его женушка усвистала на другой берег Атлантики.

Но больше всего меня цепляет другое: выходит, это Уиллис Перринер хлопотал о выдаче паспорта Хуанелле, а его юристы выбили ей разрешение покинуть Америку. Очень милая подробность. Хотел бы я знать, какую игру ведут все эти люди.

Быть может, Перринер убедил федеральные власти, что Хуанелла Риллуотер станет для дочери прекрасной компаньонкой в Париже? А это мысль. Может, здесь я нащупаю какую-нибудь ниточку. Вы-то, парни, как считаете?

Пытаюсь поставить себя на место Уиллиса Перринера. Он всерьез обеспокоен судьбой Бадди, а тут еще Джеральдина сбегает в Париж вслед за Сержем, которого Перринер начинает подозревать в похищении сына.

Естественно, старику не нравится, что его доченька теперь крутит с Сержем в Париже. Но он не в силах что-либо доказать и потому не может помешать. Тогда он пытается хотя бы ее защитить.

Уж не знаю каким образом, но он узнает о Хуанелле. Дес­кать, есть такая крутая дамочка, которая ничего не боится. Он знакомится с Хуанеллой и поручает ей отправиться в Париж присматривать за Джеральдиной.

Может, у Хуанеллы есть какой-то свой интерес, хотя не понимаю, зачем ей понадобилось сваливать из Нью-Йорка тайком, не сказав ни слова Ларви. С другой стороны, почему она должна откровенничать со мной обо всем?

Принимаю теплый душ и ложусь. Оставляю свет включенным, смотрю в потолок и пытаюсь распутать клубок загадок.

Естественно, первым номером стоит история Сержа и Эдванны. Есть в их самоубийстве что-то странное и бессмысленное. Я не согласен с Эруаром, которому я сразу же позво­нил и попросил оприходовать два свеженьких трупа. По его мнению, это двойное самоубийство. Супруги поняли, во что вляпались, и предпочли самый легкий выход. На мое возражение насчет пистолета Сержа Эруар спокойно ответил, что выстрелов не было. Возможно, поначалу Серж намеревался застрелить Эдванну, а затем покончить с собой. Меня такое объяснение не устраивает, поскольку я успел составить собственную картину случившегося.

Когда я там появился, Серж сидел в кресле. На ковре лежал пистолет, выпавший у него из правой руки. Разбитый бокал — тот самый, из которого он выпил отраву, — валялся слева от кресла. Однако Эдванна лежала на диване так, словно прилегла отдохнуть. Ее бокал стоял на полу. Он не падал и не разбивался. Такое ощущение, что перед уходом в мир иной она собрала всю силу воли и встретила смерть спокойно.

Сдается мне, Эдванна пыталась убедить Сержа рассказать мне правду, однако тот упрямился. И тогда Нарокова решилась на крайний шаг, пригрозив мужу, что сама все расскажет. Серж рассердился, выхватил пистолет и наставил на жену. Дескать, вякнешь — застрелю.

И в тот момент Эдванна решается на обман. Говорит, что и дальше будет играть по его правилам, выполняя все требования. Потом предлагает успокоиться и выпить. Возможно, проклятый флакон, из которого она отравила Родни Уилкса, по-прежнему лежал у нее в сумочке, и там еще что-то оставалось. А может, в квартире Сержа была целая бутылочка с отравой, и Эдванна знала где. Словом, она идет к буфету, наливает два бокала, добавляет в каждый отравы и один подает мужу. Серж выпивает, и яд мгновенно начинает действовать. Он успевает выхватить пистолет, но рука не слушается, и пистолет падает. Следом падает и разбивается бокал. Убедившись, что муж мертв, Эдванна ложится на диван и сама выпивает порцию отравы.

Вообще-то, не так уж и важно, как они свели счеты с жизнью. Парочка злодеев ускользнула раньше, чем мы смогли взять их за жабры. И это чертовски неприятно.

Одно мне предельно ясно. Я вам уже говорил, что Эдванна Нарокова — дамочка не из пугливых. А тут вдруг занервничала. По той самой причине она и предложила сделку. Иначе не стала бы распушать хвост перед федералом. Если мое предположение верно и она отравила Сержа, а следом отравилась сама, значит она чего-то очень испугалась. Люди кончают с собой либо от сильного страха, либо от сильной злости. Бывает, что и от полной безнадеги. Опять-таки если я прав, то Серж вовсе не испугался. Он не собирался заключать со мной никаких сделок. Словом, что бы ни произошло между супругами, это напугало одну Эдванну, но не Сержа.

Еще бы знать, чтó это было! Я лежу, пускаю кольца дыма, хочу, чтобы левая рука перестала ныть. Гоняю мысли, как табун по прерии. Вопросов полным-полно. Ответов — ни черта.

Встаю, перебираюсь за стол, беру лист бумаги и начинаю по пунктам выписывать свои соображения.

1) Почему Эдванна вдруг испугалась и предложила мне сделку?

2) Если она была готова сотрудничать, почему это не устроило Сержа? Ведь обоим хватило выдержки провернуть похищение и отравить Родни Уилкса. Сдается мне, Серж знал, что это «слабительное» убьет Родни.

Эдванна трижды стреляла в меня, когда перед ней замаячила перспектива встречи с французской полицией. Словом, эту парочку трудно было напугать. Значит, произошло нечто, испугавшее Эдванну, но не Сержа.

3) Каков смысл странной записки, написанной Родни Уилксом на обороте конверта?

«Раньше семи. Тебе не разбавлять? И сколько?»

4) Почему Хуанелла Риллуотер, ничего не сказав мужу, вдруг слиняла из Нью-Йорка в Париж и пристроилась в компаньонки к Джеральдине?

5) Почему Уиллис Перринер, заподозрив Сержа Нарокова в причастности к исчезновению Бадди, попросил своих адвокатов обратиться в федеральный суд за разрешением для Хуанеллы Риллуотер (муж которой — один из самых выдающихся фальшивомонетчиков) выехать за пределы Соединенных Штатов? Почему ходатайствовал о выдаче ей паспорта? Возможно, на этот вопрос у меня есть ответ. Не исключено, что Уиллис Перринер, узнав про решительный характер Хуа­неллы, отправил ее присматривать за Джеральдиной.

6) Если все так, почему из этого делается секрет? Почему Перринер ничего не сказал ни мне, ни ФБР? Он знает мой парижский адрес, однако до сих пор не прислал ни одной телеграммы.

7) Если Серж Нароков и его подручные ответственны за похищение Бадди Перринера, почему не выходят на связь и не называют сумму выкупа?

Потом размышления переходят к Зельдару. Как вы по­мните, Серж с Зельдаром должны были в одиннадцать часов утра явиться ко мне. Зельдар обещал принести документы, подтверждающие репутацию Сержа как делового человека, у которого есть бизнес. Интересно, появится ли этот тип? Эруар пообещал пока молчать о смерти Нароковых, и потому Зельдар еще ничего не знает. В таком случае он должен к одиннадцати утра приехать сюда. Может, весть о смерти Сержа сделает его более разговорчивым? Конечно, если он вообще явится.

Вопросы, вопросы. Задавай их хоть до самого утра, ответов все равно нет. Выключаю свет и засыпаю.

Меня будят в девять утра. Встаю, подхожу к окну, смотрю на улицу. День сегодня паршивый. Дует ветер, того и гляди дождь начнется. Заказываю завтрак в номер, после чего беру такси и еду в отель «Дьедонн». Пришла мысль расспросить Джеральдину о том, как развивались события на вечеринке после моего ухода.

Приезжаю, подхожу к стойке администратора, называю имя, и... вот это сюрприз! Мне говорят, что мисс Перринер в половине четвертого утра покинула отель. Она взяла такси и погрузила туда весь свой багаж. По мнению администратора, она поехала в Ле-Бурже, но это лишь предположение. Спрашиваю, был ли кто с ней; возможно, миссис Риллуотер. Нет, она уезжала одна. Благодарю его и ухожу.

Забредаю в небольшое кафе рядом с отелем и выпиваю чашку кофе. Час от часу не легче. Похоже, что я упустил Джеральдину, хотя будет несложно установить, куда именно направилась эта малышка. В Ле-Бурже находится аэрод­ром. Возможно, Джеральдина собралась куда-то лететь. В нынешних условиях не очень-то полетаешь, поэтому либо она отправилась куда-то в пределах Франции, либо в Англию.

Допив кофе, звоню в отель «Святая Анна» и спрашиваю, на месте ли миссис Риллуотер. Мне отвечают, что да, но она распорядилась не тревожить ее до полудня, поскольку вернулась поздно. Это меня очень радует. Почему-то кажется, что Хуанелла в курсе, куда отправилась Джеральдина. Когда она выспится, я нанесу ей визит и возьму в оборот. Даже если она превратится в кролика, ей все равно придется отвечать на мои вопросы.

Параллельно я попросил Эруара поставить неприметного парня следить за квартирой Сержа. Если Зельдар ничего не знает, он сначала заедет за своим боссом. А если знает... Ну что ж. Тем интереснее будет выяснить — откуда. Звоню Эруару и рассказываю о Джеральдине. Говорю, что буду ему вовек обязан, если он пошлет кого-то в Ле-Бурже на раз­ведку. Пусть посланец выяснит, куда улетела Джеральдина и была ли она одна. Тут важны любые сведения. Эруар обещает выполнить просьбу.

Но на этом мои просьбы не кончаются. Нужен еще один человек, который болтался бы возле «Святой Анны» и следил за Хуанеллой. Если дамочка вздумает уйти, он должен увязаться следом и сообщить мне, куда она направилась. Эруар обещает сделать и это. По его мнению, дело очень ­интересное и до завершения могут быть неожиданные по­вороты. Я отвечаю, что мне оно не кажется слишком уж интересным. Пока все «нехорошие люди» кончают с собой. Эруар отвечает — mais oui [17], но ему это существенно упрощает работу.

Как вы уже поняли, у старшего инспектора Эруара сво­е­образное чувство юмора.

Если понадобится еще что-то, он предлагает обращаться без стеснения, поскольку префект уже получил запрос из американского посольства с просьбой оказать мне содействие. Префект обеими руками за проведение облавы, когда будут известны имена и адреса. Узнаю от Эруара, что следить за Хуанеллой он поручил очень толковому парню по фамилии Брике. Этот Брике свяжется со мною напрямую.

Причина, почему мне потребовалось сесть Хуанелле на хвост, вполне очевидна. Не дает покоя мысль, что я могу вытянуть из этой дамочки очень важные сведения. Если сделаю ее разговорчивой, возможно, появится место и направление для удара.

Возвращаюсь к себе. Надо подготовиться к встрече с Зельдаром. У стойки администратора меня ждет телеграмма, присланная через «Американский экспресс». Вот и Уиллис Перринер проявился.

 

ОТНОСИТЕЛЬНО ВАШЕГО РАССЛЕДОВАНИЯ ПАРИЖЕ ТЧК СОЖАЛЕЮ ХЛОПОТАХ ДОСТАВЛЕННЫХ ВАМ И ФБР ТЧК ПОЛНОСТЬЮ УДОВЛЕТВОРЕН ЖЕНИТЬБОЙ СЕРЖА ДЖЕРАЛЬДИНЕ ТЧК СИТУАЦИЯ БАДДИ ПРОЯСНИЛАСЬ ТЧК ПОЛУЧИЛ ЕГО СООБЩЕНИЕ ТЧК ОН ЗДОРОВ И СКОРО ВЕРНЕТСЯ ДОМОЙ ТЧК УВЕДОМИТЕ ВАШЕ РУКОВОДСТВО ТЧК УИЛЛИС ПЕРРИНЕР ТЧК

 

Смейтесь сколько влезет!