Оглавление

Неужели не ясно, что, если вы подчинились кому-то и готовы его слушаться, рабами его становитесь: можете сделаться вы рабами греха, что к смерти ведет, или рабами того послушания, что ведет к праведности.

(Послание апостола Павла к Римлянам 6 глава 16 стих)

Предисловие Автора

Пока я работал над переводом этой истории, ветер шептал мне о разных ужасах, с которыми столкнулся наш герой. Я и сам не хотел бы описывать многое из того, о чём довелось здесь рассказывать, но сколько бы я ни боролся с собой, осознание, что эта история должна быть поведана — не давало мне покоя.

Вероятно, тому две причины.

Во-первых, судьба Юджа занимает ключевое место в общей повести, которую я собираюсь донести до читателя. Во-вторых, потому что его история помогает понять: плохими люди не рождаются. За многими, кого мы склонны осуждать, стоят сложные судьбы, и, если бы мы только могли знать их до конца — непременно обратили бы лица свои к всепрощающей милости Господа Бога.

Напомню: я лишь переводчик языка, рассеянного в ветрах, и повествую об утерянных мирах, что некогда существовали.

Эта рукопись отличается от прочих тем, что в центре её стоит человек одержимый. Прогнивший от собственных страстей и разрушенный страхом. Прошу не судить меня строго, когда дойдёте до сцен, которые покажутся вам жестокими. Они, возможно, и есть жестокие, но прошу помнить — подобных историй вокруг нас тысячи. Их можно рассказать не только языком ветра, но и любым другим.

Прежде чем вы приступите к чтению книги, позвольте уточнить: при переводе с языка ветра я оставил некоторые термины без изменений, а другие адаптировал, чтобы они занимали промежуточную ступень между языком ветра и вашим родным. Так, например, исчисление времени здесь происходит не в днях, а в солнечных сменах — ведь именно по движению солнца ведётся отсчёт в Небоземье.

Полный оборот планеты Небоземья вокруг своей оси занимает 360 градусов, и именно в градусах небоземцы привыкли исчислять время, а вовсе не в наших часах.

Таким образом, новая солсмена наступает не в полночь, а с восходом солнца — тогда на их часах стрелка указывает на 0 градусов, и начинается утро. Только вот у них нет слова «утро» — вместо него они используют что-то похожее слову образованному от нашего «заря», потому я его так и перевел: зарено; когда стрелка часов перекатывает за 90 градусов, и солнце встает в зенит, они вместо «день» так и обзывают это время суток — зенит; вместо «вечера», в их 180 градусов, а наши 18:00 — наступает — нуарет; а «ночь», приходит после 270 градусов — это, как наша полночь, и такое время суток выражается словом лунь — простым и интуитивно понятным.

Когда речь идёт о меньших промежутках, чем градус, там действуют свои минуты и секунды, не совпадающие с нашими — скорее, они сродни угловым единицам, знакомым нам из курса геометрии.

Если же говорить о больших временных отрезках — то привычные нам недели в Небоземье не прижились. Их заменили декады — связки из десяти солсмен, что логично, исходя из самого корня слова.

Год же, то есть полный оборот планеты вокруг солнца, называется смена оборотная, или, сокращённо, соба. Она занимает ровно 360 солсмен.

Есть и другие термины: какие-то я перевёл полностью, какие-то оставил в оригинале, а некоторые заимствовал у других народов Земли.

Как бы то ни было, надеюсь, вам удастся не только насладиться прочтением, но и уловить тот самый язык ветра, что скрыт между строк.

С уважением, Марк Хэппи.

Ваш переводчик и проводник по мирам Небоземья.

Пролог 1. Небоземье

В мире, где ветер шепчет тайны, всё начинается с Песни.

Песни, что была первой и останется даже если исчезнут все слушатели. Её ноты рассыпаны по горам, по побережьям, по глазам младенцев и последним словам умирающих. Она дышит через дерево, сжигает пространство в сути огня, и взывает к тем, кто знает Её голос.

Над этим миром тянется невидимая ткань жизни. Песня. Призыв, что делает целым всё, что хочет расколоться. Гармония — имя Песни, композитор которой Превознесённый Эмет. Он и Создатель, и Сама Песнь в Едином лице. Всё вышло от Него, всё Им движется и существует, и всё стремится в его мечту — в хаим. Совершенный мир, где Гармония созидается Его творением.

До создания машиома — материального мира, Гармония заполняла безмерные пространства хала — мира, хранящего в себе суть, что стоит за всем, что имеет форму. И безжизнь хала заполняли нити, стремящиеся из бесконечности в бесконечность, сплетённые, словно живые мышечные волокна, образующие единый вектор, который небоземцы называют Вектором Гармонии, Королевской Лозой или Жизнью.

Когда Гармония закончила петь, тогда появились земли, звёзды и реки, и всё, что существует, обрело имя: машиом.

Потоки гармонии пронизывают мир и сейчас, создавая единение между небесным и земным.

Два мира: хал и машиом; небо и земля; агито и омоэ — сосуществуют вместе в Небоземье.

Когда-то хаэллэёны, те, кого теперь называют монархами, были носителями самой воли Творца. Они не только правили Небоземьем, но и отражали замысел, ведя мир к состоянию хаима. Их кровь знала мелодии, и потому им было поручено созидание гармонии — назначение, наделяющее силой, известное, как лийцур.

Лийцуром Высокое Искусство подчиняло железо, исцеляло раны, выжигало ложь, творило чудеса. Эти люди были связаны с потоками гармонии, невидимыми для других, и даже были способны манипулировать ими, что позволяло управлять машиомом не только через физическое созидание, но и через хал: внедряясь в саму суть, стоящую за отражениями материи.

Человек был руками Гармонии на земле. Высокое Искусство или же хаэллэён — вот подлинное имя каждого монарха, и любого другого человека, если бы он не утратил первородство.

Люди управляли землей, создавали научные центра и школы лийцура, первыми открывали тайны, сокрытые в творении, и умножали знания.

Но вскоре Небеса стали свидетелями одной из самых безрассудных человеческих затей — той, что должна была обрушить на Небоземье тень на долгие собы.

Появились люди, которые отвергли свою двойственную природу и выбрали следовать за земными желаниями. Вдохновлённые учением Нагхти — гнилым плодом Востока, — сотни тысяч отреклись от первородства и согласились на смертность. После утверждения фракционного решения, более трети человечества оторвались от Королевской Лозы, потеряв дар лийцура и связь с Источником. Их стали называть материалистами.

Но разрыв с Лозой не просто лишал их силы — он грозил гибелью и им, и всему творению. Ведь человек не теряет творческой способности даже утратив связь с Гармонией. А значит, его нэфэш — суть существа, что таится во плоти — начинает жаждать материала для лепки. И тогда начинается воровство: жизнь вытягивается из цветков, из гор и дождей, из измученных животных и обманутых людей. Так происходит разрушение, которое король определил, как алийцур. Алийцур не походил на поющие лозы Гармонии, но напоминал паутину хаоса, ворующую жизненные потоки из всего вокруг. Это была испорченная творческая способность, загнанная в угол человеческими пороками.

Чтобы остановить разрушение, совет нассихов пересобрал весь уклад общества, создав монаршие дома — убежища, где материалисты могли обрести покровительство и защиту от хаоса. Под крылом монархов им давали не только духовное наставление, но и вновь прививали на Лозу, словно дикие ветви. Пусть и лишённые собственной связи с Гармонией, всё же они продолжали жить — уже как крепостные при дворцах. Монархи научились транслировать силу, и стали делиться ей со своими учениками, образовав в семьях целые отряды из лийцурящих материалистов, прозванных кабальеро — приближенных ко дворцу и Гармонии людей. Наиболее просвещенные, наиболее верные.

Жизнь текла, и люди привыкали к новому.

Но вот уже минуло четыреста соб, с момента, как Фракционное Решение открыло новую эпоху в Небоземье, и пришло время забвения. Солсмены сменяли друг друга, пока память о первых причинах — о милости и спасении — не размылась и не ушла в землю вместе с жизнью праотцов, кто ещё помнил об истинных мотивах Решения. Потомки материалистов становились упрямее и горделивее; забыв и повод, и благодать, они уже не видели наставников в своих хаэллэёнах. Теперь правители стали угнетателями в их глазах — теми, кто держит их во дворцах насильно, как псов на цепи.

Так началось брожение. Не со зла, а с неблагодарности. А неблагодарность — всегда первая трещина в любой эпохе.

Хоть зло и жило теперь в сердцах материалистов, покровительство монархов всё ещё сдерживало его. Ещё действовала граница, ещё звучал голос наставничества, и нити Гармонии хоть и тускло, но звенели в их судьбах.

Но в тени набирало силы и другое покровительство. Потайное. Тонкое. Почти незаметное. Орден Равенства — древняя структура, ведомая иным началом, идущая по иному пути, нежели путь Гармонии. Их нити не искрились светом, но клубились дымом. Орден следовал за Вектором Грёз — искаженным вектором, за той самой паутиной, ворующей жизнь. Он не разрушал прямо, но уводил, склонял, подменял смысл.

Где Гармония соединяет природу материи с сутью, Вектор Грёз размывает границы между формой и иллюзией, в которую он эту форму направляет. Он берёт человека — и не возвышает его, а расширяет вбок. Не вглубь, не вверх, а в бесконечность теней, пока тот не утратит грань между мечтой и волей, и не будет выпит другими носителями грёз.

Орден находил таких сбившихся, обманутых, одиноких, опекал их, обрабатывал, приучал к боли и страху, давал им мучительные сны, и шептал кошмары. В какой-то миг этот шёпот становился зовом и тогда происходило первое преломление — материалист, становился адептом, питающим Вектор Грёз.

И лишь немногие после становились неофитами — существами, способными не только отдавать, но и пропускать через себя силы Вектора Грёз, разрушая гармонию путями алийцура. И совсем единицы шли выше, дойдя до позиций минервалов — командиров невидимых фронтов, в чьих руках сосредотачивается вся сила, украденная грёзами.

Неофиты могли входить в хал, но их прикосновение оставляло шрамы. Их алийцур калечил мироздание. Они были подобны монархам, но в точности, наоборот.

В Западной Земле, где страх и гордость сплелись воедино, Орден Равенства добился своего. Западная Республика — так они назвали свою новую политическую конструкцию. Новый порядок без королей, без вечных, без памяти. На в этой Земле монархи были вырезаны под корень. Те, кто нес волю, были объявлены мифом, и унизительно названы старой фракцией. Так Республика выросла на обломках феодального строя, заложив кровавый фундамент.

Их меч заменил слово, а страх стал оружием. Они построили железные дороги, вырыли шахты, извлекли из гор могущественный красный минерал — мехак, чтобы насытить энергией свои машины и разжечь войны.

И всё же… династия монархов в Западной Земле не исчезла, остался Элео — сын нассиха, последнего правителя континента, теперь скрывающийся от глаз Республики. За ним по сей момент ведется охота. И среди тех, кто его выслеживал, был Гром Юдж: капитан специального отряда, цепной пёс Сенатора, человек, привыкший не задавать вопросов.

И вот однажды, когда клинок Юджа уже был занесён над головой шпиона, защищавшего Элео, вдруг весь мир в его глазах перевернулся. Шпион должен был умереть от руки Грома, но в последний момент сказал ему что-то очень важное. Несколько слов, и всё пошло трещинами по льду.

Юдж дал шпиону уйти, из-за чего оказался предан под трибунал за измену. И теперь эта книга не об Элео. Не о монархии. Не о шпионе, который сбежал. И даже не о войне.

Она — о нём.

О Громе Юдже и о том, что происходит внутри человека, которого отучили чувствовать. О том, как такой человек меняется. И зачем. О том, кто задается вопросами: «Кто я? И откуда пришёл?» для того, чтобы понять и то: «Куда мне идти?».

И именно с этого начинается история. Не с подвига. Не с битвы. Не с пророчества.

А с младенца.

Пролог 2. Рождение проклятого

Есть у северян одно поверье. И тут надо сразу, верно, изъясниться, что именно у северян, никак не у перемешек северо-западных, а чистокровных, кто от дукэса Купа считает свою родословную, по династии Карула.

Ребёнок, родившийся с алыми прядями — проклят. Он принесёт и в семью несчастье!

Эти слова не произносились вслух, но знали их все. Рыжие волосы — это позор, знак осквернённой крови, слабости рода, его упадка.

И если в южных землях алый цвет ассоциировался с теплом, солнцем, жизнью, то в северных, где шпили прячутся под тяжёлым небом, среди вечных снегов и камня, он был цветом разрушения.

Такое поверье не появилось случайно.

Кто-то говорит, что давным-давно, в Эпоху Людей, у одного из северных дукэсов родился сын с огненными волосами, и этот ребёнок предал свою семью: привёл чужеземцев в их земли и обрёк род на падение. А затем и другие его отпрыски с похожим цветом волос повторяли трагедии.

Другие же верили, что рыжие — это проклятье Гармонии. Что их кровь не способна к связи с Лозой, что они лишены Высокой Воли и потому несут только хаос и разрушение.

Как бы там ни было, вердикт был прост: если младенец родился рыжий — семья обречена.

Такие дети изгонялись, скрывались под чужими именами, иногда их даже убивали — не прямо, не открыто, но так, чтобы их не стало, чтобы никто не сказал, что Карулукан дал трещину.

И вот…

В один из суровых зимних смен, когда над поместьем нассихов надела Карулукан гудели ветра, а горные хребты покрывала снежная мгла, в одном из высоких замков старейшего северного рода родился мальчик.

Малыш, который с первых секунд жизни обрёл проклятье.

Зима в Карулукан всегда была суровой. Ветра гуляли по горам, завывая между каменных стен, пробираясь сквозь узкие щели, в не менее узких окнах, в коридоры замка. Снег ложился на широкие крыши, на башни с остроконечными шпилями, на дворы, где даже в самый холодный миг слышался стук копыт.

В ту солсмену, когда родился Юдж, зима выла особенно яростно.

Комната для родов была просторной, но тёмной, скрытой в глубине здорового флигеля, куда не проникал ни единственный луч солнца. Пламя свечей колыхалось на стенах, отбрасывая длинные тени, а воздух был наполнен терпким запахом трав и крови.

Рядом с постелью стояли две повитухи, женщины, чьи руки знали, как держать новорождённого, но чьи глаза сейчас дрожали от неуверенности. Они видели его первыми. И первые же поняли, что судьба этого ребёнка решена ещё до его первого крика.

Мальчик лежал в их руках, маленький, розовый, с крошечными пальцами, едва сжимающими воздух. Он был живым, тёплым, здоровым — но этого было недостаточно, потому что его волосы, едва высохшие, ложились на лоб густыми, медно-алыми прядями.

Одна из повитух всмотрелась внимательнее, надеясь, что это просто игра света, но её сомнения исчезли, когда она провела пальцами по влажным, мягким завиткам.

Тяжёлая тишина легла на комнату. На кровати, сжав пальцы в простынях, тяжело дышала мать ребёнка. Она не сразу подняла голову, не сразу спросила, как прошли роды. Она чувствовала их заминку, их напряжение.

— Что с ним? — наконец спросила она.

Повитухи переглянулись и в этот момент решение было принято без слов. Та, что держала ребёнка, осторожно накрыла его лицо тканью, чуть глубже прижимая к себе. Другая неуверенно оглянулась на мать, которая ещё не поднялась с постели, не видела, что происходит.

Мгновение тянулось жестокой, молчаливой сделкой. Лучше так. Он не проживёт долгой жизни. Зачем мучить и его, и семью? Пальцы сжали ребёнка чуть крепче, и тогда… Пламя в светильнике дрогнуло, затрепетало, будто ветер прорвался в комнату. Но окна были закрыты и дверь никто не открывал, однако все же кто-то стоял здесь.

Чужая тень простёрлась по полу, мягкая, тонкая, бесшумная. Повитуха, та, что собиралась сделать последнее движение, замерла, вдруг почувствовав на себе чей-то взгляд. Медленно, будто её шею стягивала чья-то невидимая рука, она подняла глаза. Сизая фигура стояла у стены — в углу, в самом тёмном месте комнаты, где секунду назад никого не было. Девушка. Её длинные волосы, словно густой белый дым струились по плечам, слишком светлые, слишком мягкие, чтобы сливаться с темнотой, но всё же её не заметили сразу, а когда заметили, стало уже слишком поздно.

— Что ты… — начала было вторая повитуха, но тут же содрогнулась от холода, пробежавшего по телу.

Взгляд. Глаза девушки были алыми, живыми, горящими, но не яростью — чем-то другим, чем-то большим. Чем-то, что не должно было быть в глазах человека. Та, что держала младенца, невольно отшатнулась, но в последний момент сжала его крепче, как будто чужое присутствие заставило её действовать быстрее. Как будто она понимала: если она сейчас промедлит, это станет её последним мгновением.

Она попыталась закрыть его маленькое лицо тканью, но… Пальцы не дошли. Её запястье резко дёрнулось назад, словно бы невидимая сила вступилась за малыша, и вырвало его из ее лап. Она ахнула и оступаясь обронила дитя. Чудом малыш не ударился о каменный пол — чужая рука подхватила его в воздухе, легко, плавно, будто так и должно было быть.

Теперь девушка держала новорожденного, причем в этом образе таилось что-то сакральное и трепетное. Держала она его осторожно, но в её движениях не было сомнений. Она оставляла за собой шлейф какого-то убийственного осуждения. Казалось, как только она закончит осматривать малыша, то сразу же перейдет к расправе над двумя убийцами.

Девушка подняла на них взгляд, как опешившая тигрица, оскорблённая вторжением чужаков, те плотно прижались друг ко другу, в дрожащем полумраке. На их лицах был распят страх, скорой смерти.

— Вы должны были подумать, прежде чем выбирать его судьбу, — властно приказала незнакомка. Её глаза казались жерновом вулкана, который вот-вот вскипит, и выплеснет наружу раскаленную смерть. При всей своей властности и осуждении, голос ее оставался каким-то мягким, в мягкости которого не было тепла.

— Хаптамфу этого дитя уже предрешен, — попыталась оправдаться повитуха, из чьих рук выпал малыш. Она больше не чувствовала своей правой руки, хоть и могла ее ощупать левой.

— Кто ты?! — сорвалось у второй повитухи, та не сводила с незнакомки глаз, а её руки судорожно сжимали передник.

Девушка медленно опустила взгляд на младенца, погладила его по волосам.

— Кто вы, чтобы рассчитывать чей бы то ни было хаптамфу? Решать судьбы человеческие. — осудила их девушка, на что разумеется перепуганные повитухи не проронили ни слова. Тогда девушка взглянула на младенца и нежно добавила: — Он должен жить.

Повитуха, что пыталась задушить ребёнка, отступила ещё на шаг назад, теперь до нее дошла острая боль, тянущаяся в ладони. Она вздрогнула, глядя вниз, и увидела, что её пальцы покрылись белыми следами, словно от сильного мороза. Она почувствовала холод, но не знала, откуда он пришёл. Не знала, как именно он появился. Но знала, что это проделки незнакомки, которая очевидно была хаэллэёном. Вот только из каких Земель, и для каких задач она здесь оказалась?

Мать ребёнка не видела ничего. Она всё ещё лежала в изнеможении, чувствуя лишь тяжесть собственного тела, неспособного подняться. Но когда она наконец приподняла голову, в комнате уже никого не было.

Только одна из повитух, обхватив ладонь, дышала часто и поверхностно, не решаясь взглянуть туда, куда ушла та, кто не должна была быть здесь. Другая стояла у стены, молча смотря перед собой, всё ещё чувствуя прикосновение холода.

А на кровати, в руках матери, теперь лежал её сын. И уже позднее она узнает, что в ту лунь ему уже предназначалась смерть, и что кто-то не позволил этому случиться. Кто-то, кого не должно было быть в этом доме. И этот взгляд — алые глаза, горящие в полумраке комнаты — останется в памяти повитух навсегда.

— Мальчик… — ответила вдруг мама сама себе. — Это мальчик!

Мама, лежащая в постели, медленно выпрямилась, силясь встать. Откинув с лица прилипшие тёмные локоны, она протянула руки. И увидела огненные пряди на крошечной голове своего сына. Она не отпрянула, не вскрикнула, но её пальцы на мгновение дрогнули, когда она прижала мальчика к груди.

Она знала, что это значит.

Рядом, за занавесками, за каменной перегородкой, сидели старшие женщины рода, ожидая вестей. Скоро кто-то поднимется в эту комнату, чтобы узнать, как прошли роды. И что она скажет тогда?

Она долго смотрела на ребёнка. Он был таким же, как все новорождённые — беспомощным, не осознающим своего проклятия, но даже сейчас, едва появившись на свет, уже нёс на себе его тяжесть.

Она глубоко вдохнула.

— Никому нельзя знать. Мы будем брить его… Может тогда никто не узнает, — прошептала она, пытаясь сама в себе удержать панику.

Повитухи переглянулись и тихо кивнули, однако все трое понимали, что скрыть это будет невозможно.

Этой лунью никто не скажет вслух, что случилось. Но в таких домах, как Карулукан, молчание редко могло скрыть правду. Ещё до рассвета слух уже разносился по замку. Женщины у очагов, слуги в тёмных коридорах, даже стражники у ворот шептали друг другу сжатые вести: «Мальчик с алыми волосами». «Это проклятье». «Что с ним будет?». «А с нами?».

Но никто не знал ответа, потому что такого в Карулукан не случалось уже очень давно, и теперь монархи, что держали в руках порядок этих земель, столкнулись с выбором. Они не могли его убить — слишком поздно, слишком явно. Они не могли его оставить — слишком опасно, слишком противоречиво, но они могли найти выход.

Они могли искать причину, искать повод, чтобы сделать так, чтобы этот ребёнок сам стал чужим.

Юдж не знал этого тогда. Но когда-нибудь поймёт.

Глава 1. Подсчет ошибок

Три собы в тюрьме для Юджа растянулись в бесконечность, словно само время замерло в рамках его безысходности. Каждая солсмена, лишённая смысла, повторялась с пугающей монотонностью, превращая его жизнь в непрерывный поток однообразной пустоты. Тусклый свет из узкой щели насмешливо напоминал о мире за стеной.

Давно утраченная гордость воина осела где-то на дне его сознания, а её место заняла небрежность, выросшая из апатии. Он сжимал в руках кулон — реликвию прошлого, единственную вещь, которую ему удалось с собой сюда пронести. Когда-то этот предмет был символом тепла и утешения, но теперь он напоминал только о горечи утраченного.

— Почему я ослушался? — эта мысль возвращалась к нему вновь и вновь. Злость грызла его до крови: ногти сточены, ладони и лицо в шрамах. — Почему я такой слабак?! — спрашивал он себя, когда самоосуждение подступало к горлу. Вскоре приходила усталость, и он засыпал с тревогой в сердце. Сны превращались в гнобящие мысли, а зениты и луни тянулись в одно больное дыхание, полное кашля и хрипов.

Три собы назад он нарушил приказ сенатора Манакры, и это стало моментом, изменившим всё. Он ясно помнил тот взгляд сенатора, словно застывший лёд, его голос, полный разочарования и подавляющей силы.

В тот нуарет Юдж застыл, когда шпион с Северных земель, истекающий кровью, назвал имя, которое вспыхнуло в его сознании ярким светом — Софи Масахи из семьи Лим Квиноу. Это имя, давно погребённое под пластами боли и воспоминаний, стало для него ключом, который открыл клетку его разума, пусть и не до конца.

— Моя госпожа… — выдохнул тогда шпион, обращая свои последние слова к прошлому, которое теперь взрывалось в голове Юджа.

Все это было так давно, минуло уже три собы с тех времен. А сейчас, вспоминая ту роковую сцену, Юдж припоминает, что там, в зале с мехаковым реактором — большим цилиндрическим устройством в центре промышленного зала, спрятанного в подвалах здания Администрации, он стоял, подняв клинок над сраженным врагом: тем самым шпионом, который начал заговаривать ему зубы.

— Надо было его прикончить… — напоминал себе Юдж каждый раз, когда смены в сырой тюрьме становились все более невыносимыми.

Сёнген Грома был занесён над головой противника, в чьем животе уже зияла сквозная дыра, из которой валил поток черной крови. Враг должен был умереть, но что-то пошло не так.

В тот момент Юдж позволил себе слабость, которую сенатор ему не простит: он застыл, выслушивая последние слова врага, и взгляд его упал на кулон из красного минерала — цветок лукии, тянущийся стеблем из грубой породы. Этот кулон шпион специально вынул из-за пазухи, чтобы отвлечь Юджа, и выиграть время, благодаря которому потом успеет восстановиться и сбежать.

Удивительно, как этому шпиону из северо-западных земель оказалось известно то, что именно такой кулон для Юджа окажется примечательным? И не просто примечательным, данный кулон Юдж носил в своем отрочестве, когда устроился в гильдию торговцев на Севере. И этот кулон значил для него очень много. Благо, что когда сенатор вошел в зал, то он совсем не заметил этой маленькой реликвии, а лишь гневно зашагал к сцене. Вот уже и шаги приближающихся лохеев были слышны.

Вновь всё вышло из-под контроля.

— Кто же мог знать, что враг сможет ожить, практически из мёртвых?! — оправдывался Юдж перед своим правителем ещё прежде, чем тот принялся неистово избивать его в кабинете.

Никто не ожидал подобного поворота. Шпион, израненный и почти бездыханный, лежал у ног Юджа — алого воина, гордости всей Республики, а всё же последний удар нанесён так и не был. Враг что-то прошептал, с окровавленными губами — и Юдж замер, выпустив сёнген на пол.

Манакра, стоявший в дверях, побледнел от ярости. Его цепной пёс ослушался. И когда уже в помещение стали вбегать вооруженные лохеи и шотеры, тогда всё разом покатилось в бездну.

Шпион поднял руку — и воздух дрогнул. Невидимая волна прошла по залу, и тела солдат начали рассыпаться в прах. Ни пламени, ни крови — лишь пепел, будто сама жизнь была выжжена изнутри. Кабальеро оказался не только хитер, но и крайне силён. Его узы с неизвестными монархами транслировали ему доступ к лийцуру, с помощью которого он тогда устроил самую настоящую резню.

Он исцелял себя, пожирая энергию лохеев и всего через мгновение от элитного отряда сенатора остались лишь серые следы. А из выживших — только сам шпион, Юдж и Манакра.

— Иди за ним!!! — кричал третий названный выживший, пока шпион влезал в люк чёрного хода. Но Юдж не двинулся с места, а люк очень скоро пропал, словно бы его никогда и не было.

Через несколько градусов, конечно же люк этот опять отыскали, да и он никуда и не пропадал, как заявлял Тозгайк — слепец-неофит, что в ту солсмену также находился в Администрации. Просто лийцур шпиона с севера оказал дурманящий эффект на всех в зале. А вот Тозгайк с его способностями видеть мир без глаз — вполне учуял уловку, однако даже так — это уже никому не помогло. Лохеи пробрались в люк, и столкнулись с подземными ходами, которые расслаивались в бесконечные развилки. Понадобилось время, чтобы найти каждый выход из этого подземного лабиринта, однако к тому времени шпиона и сбежавшего с ним монарха нигде уже не было.

Приказ звенел в голове Грома Юджа, но он не мог ничего с собой поделать. Вместо того чтобы погнаться за врагом, он лишь прижал к себе кулон с цветком лукии — последнюю нить, связывавшую его с прошлым, после чего спрятал его в потайной карман.

Атаковать шпиона? — да, но он слуга той альбиноски, Софи Масахи. Я же был у нее в долгу, за спасение и за доброту… Дать ему уйти? — означало для меня лишиться собственной жизни.

Возможно ли, что я бездействовал, потому что был обязан жизнью альбиноске и потому и не смог решиться уничтожить её слугу? Да и вообще… А какая уже разница? — рассуждал Юдж.

Это оцепенение стоило ему исполнения приказа. И сейчас, сидя в холодной камере, он вновь возвращался к этому моменту. Было ли это бегством от реальности или началом чего-то большего?

Слова шпиона-кабальеро, воспоминание о кулоне с красным камнем, упавшем на мраморный пол, — всё это теперь пульсировало внутри него. Это имя: Масахи, было для него не просто теплом прошлого, но и болью, которую он старался забыть. Теперь он знал: забыть не удастся.

Но отнюдь не Масахи и сентиментальщина отроческих соб, теперь заполняли воздух в камере. Манакра был в его мыслях повсюду, а сам Юдж пытался ненавидеть его. Получалось не очень-то и хорошо, потому что каждый раз он сталкивался с непреодолимой стеной слов, которые глубоко въелись в его сознание ещё с юношества. — Ты мне как сын, Юдж. Без меня тебя бы давно уже не стало. — Эти фразы корнями обвивали его разум, вытесняя гнев и превращая ненависть в тягостное чувство долга. Манакра умел манипулировать, и каждый раз, когда Юдж пытался освободиться от этой внутренней зависимости, воспоминания возвращали его в состояние подавленности.

Вместе с тем, внутри него продолжала тлеть озлобленность. — Какой отец разрушил бы своего сына? Какой отец отправляет его на смерть, оправдывая это заботой? — думал он, но даже эти мысли размывались под тяжестью воспоминаний о том, как Манакра вытащил его из ямы, предотвратил казнь, которая была положена Юджу за ошибки прошлого, дал ему цель, сделал его капитаном, поручил ему золотой аксельбант.

— Без него я бы умер, — звучал внутренний голос, словно резонируя в его сознании. — Ты был никем, а он дал тебе жизнь.

Это противоречие разрывало его изнутри. Камера стала не только физическим заточением, но и символом его внутреннего заключения. Запертый в своих мыслях, он испытывал бесконечную борьбу между ненавистью и чувством долга. Каждый раз, когда он пытался найти способ разорвать этот порочный круг, пустота захватывала его, оставляя после себя лишь измождение.

Его взгляд упал на предмет, спрятанный им в редком сене, что служило постелью в таких камерах, — кулон с горельефом лукии выглядывал между колосками.

— Птица свободы, — прошептал он, вспоминая слова, будто пришедшие из далёкого прошлого. — Выберись из клетки, — звучал в его памяти голос. Но клетка, в которой находился Юдж, была не просто материальной, она существовала в его страхах, в его гордости, в его лояльности к сенатору. Эта клетка была неразделимой частью его сущности.

Его воображение нарисовало образ птицы, заключённой за чёрной железной решёткой. Птица изо всех сил пыталась расправить крылья, но каждый взмах только наносил ей новые раны.

— Ты не умеешь летать, — холодно звучал голос из темноты. — Твоё место здесь.

Пока он размышлял, перед его глазами пронеслись воспоминания, когда уже после своего проступка он стоял перед Манакрой. Сенатор уже вылил на него свой гнев, и сам Юдж лежал на полу, и держался за грудь хватая ртом воздух. Нос его был сломан, рот залит кровью, пальцы посинели, руки сломаны… Его несчастье в тот момент сделало из него молящего о пощаде ребёнка, что так сильно противоречило его былому благородному образу воина. Сенатор больше не кричал и не наносил ударов, но его слова, словно молот, ударяли по сознанию.

— Ты подвёл меня, Юдж. Ты подвёл нас всех, — его голос был одновременно обвиняющим и разочарованным.

Эти слова становились эхом в сознании, когда Юдж вспоминал как после этого разговора его отправили сюда, в холодное одиночество.

Воспоминание 1. О сенаторе

— Мерзавец! — прорычал Манакра, валя своего цепного пса на колени распашным ударом тыльной стороны ладони по щеке. — Неблагодарный мальчишка! — Юдж быстро вернулся в стоячее положение, опустил взгляд, его скулы были белы от гнева, но сказать он ничего не мог, так как прекрасно понимал беспредельный гнев своего наставника. И, пожалуй, в таком бешенстве ему еще не доводилось видеть его вообще никогда.

Сенатор был человеком пожилым, но на редкость крепким. Он обошёл вокруг обвиняемого, затем, казалось, вот-вот хотел что-то сказать, да только недовольно пыхтел, не найдя чего-то, чтобы могло заключить его негодование в мир слов.

Так и не подобрав ни афоризма, ни оскорбления, он остановился перед носом Юджа, и испытующе всмотрелся в его глаза:

— Ты! Ты… — скрежетал зубами Манакра. — Да ты неблагодарная сволочь!

Ещё один удар, теперь пришёлся кулаком под рёбра.

— Отвечай! Живо!

Юдж молчал, усмиряя своё чешущееся желание, смахнуть с лица слюни старика, что тот обронил при последнем вопле.

— Он заговорил мне зубы, — вдруг набрался смелости Юдж и поднял взгляд, — я ведь уже сотню раз говорил вам…

Сенатор обозлился сильнее прежнего, и еще пока Гром оправдывался, нагло уставившись на него, успел вынуть ручной харов из-под воротника своего сюртука, и тыльной его стороной врезал своему подчинённому по носу. Юдж изогнулся, не столько от боли, сколько от страха, который он так и не смог побороть в себе.

Из носа хлынула кровь, а сенатор схватил ручной харов за дуло по крепче, и словно молотком стал колотить провинившегося по чем придётся. Сначала бил по лицу, казалось бы, и десяти ударов не нанёс, как на лохее и живого места не осталось.

Уже к четырнадцатому замаху, движущемуся с широкого плеча, Юдж стал защищать лицо руками, что по какой-то причине вызвало улыбку на лице Манакры, пусть и не заставило его прекратить истязания. Удары приходились теперь по кистям руки, нанося сильные ушибы. Новый удар. Еще один. Теперь и связкам, по пальцам, лбу…

Юдж, словно бы ребенок, которому нету выхода теперь из ситуации, сел на корточки, сжался калачиком, а сенатор продолжал наносить ему яростные удары металлическим прикладом по голове и сапогом по туловищу, пытаясь свалить его на бок.

— Простите! Прошу вас, простите… пожалуйста! — заревел Юдж, уже совсем не чувствуя пальцев. Он выставил ладонь, пытаясь словить удар сенатора в мягкую часть. Вместо ожидаемого смягчения, еще только пока Юдж успел взглянуть в лицо тому, Манакра пнул его и повалил на пол, вновь замахнулся и бросил увесистый харов прямо в рёбра.

Юдж стонал от боли, корчился и бесшумно всхлипывал, пытаясь задерживать дыхание перед каждым новым пинком.

— Ты подвёл меня… — вдруг сказал Манакра, в присутствии тяжёлой отдышки. — Ты мусор, а не воин. Ты меня понял!? — он продолжал бить Грома, а в этот раз даже наступил на руку и сдавил пальцы.

— Так точно… — выдавил из себя Юдж.

Сенатор заметил кровь, хлещущую изо рта Юджа, и ярость, ещё мгновение назад рвущая его изнутри, вдруг надломилась. В его осанке что-то сместилось: садистская вспышка погасла, уступив место холодному, расчётливому вниманию.

Манакра не спешил. Он стоял над поверженным Громом, разглядывая его так, словно впервые видел в подчиненном не воина, не цепного пса, а испорченный инструмент. Затем медленно наклонился, перехватил его руку и без всякой осторожности развернул кисть, проверяя пальцы, сухожилия, изломы. Юдж дёрнулся, но сенатор даже не обратил на это внимания. Короткий, недовольный цокот, почти досадливый и Манакра выпрямился, отбросив руку.

— С такими пальцами тебе уже никогда не стать искусным мечником.

Слова прозвучали спокойно, без злобы. Как констатация факта, от которой не предусмотрено возражений.

— Простите… Я правда не знаю, что на меня нашло… Простите… Ради Республики, простите! — стонал Юдж взахлёб.

Тяжёлый смог повалил из толстой сигары Манакры.

— Да пошёл ты к хейлелю, Юдж, — выругался он с надменным смешком. — Я видел своими глазами, ты мог его прикончить почти сразу, — он зажал сигару между зубов, а руками принялся крутить сёнген Юджа перед собой, демонстративно рассматривая в его темное лезвие своё отражение. — Шпион тебе что-то сказал, я и спрашиваю, что?

При том что Юдж был уже сломлен, он все еще не мог сказать всю правду. Вместо того, он на отрез твердил, что ничего не знает.

— Он северянин? — неожиданно спросил Манакра, не оборачиваясь.

Юдж не сразу понял вопрос, но быстро кивнул.

— А я полагал что он из Южных земель… Хмм… Как же ты понял, что он северянин?

— Я… Спросил его имя перед тем, как отсечь его голову…

— Что за глупости! Почему ты не мог просто ее отсечь? Он лежал прямо под тобой.

— Так подобает мечнику в схватке один на один с достойным соперником… — поникши ответил Юдж.

— Ты идиот! Тебе удалось узнать его имя… И поэтому ты не отсёк ему голову?

— Он сказал, что служит семье Лим-Квиноу…

— Лим-кви-ноу, — задумчиво разобрал по слогам сенатор. — Твои старые друзья?

После этого момента Манакра стал как сам не свой. В нем словно проснулась ревность, как в детстве, когда ты претендуешь чтобы твой друг был только твоим, а быть может даже соришься с кем-то за статус «лучшего друга». А быть может ревность была больше, как у отца, чей авторитет превзошел чужой человек, которому сынишка в рот начал заглядывать.

— Ты мне никогда не рассказывал, что видался с сынишками Надбора.

Юдж действительно никогда не хотел говорить об этом со своим наставником, как, впрочем, тот у него, ровным счетом ни разу, об этом и не спрашивал.

— Что? Неужели ты видался там с хаба-рахом Северного Флагмана? — на лице старика повисло подлинное удивление, от которого забегали морщинки на лбу.

Заглотнув крови, Юдж попытался встать с пола, принял позу на коленях, которую ему положено было занимать при порке, упершись искалеченными руками в пол. Это вновь повеселило Манакру, но смех был брошен какой-то пугающий, предвещающий новые избиения.

Такое молчание словно бы значило, что Юдж просто пытается сказать, что готов принимать наказание и дальше, мол, в чем смысл этих вопросов, если ничего не способно оправдать его теперь, когда уже все сделано.

Для Манакры этот жест был — как перчатка под ноги.

— Да что ты о себе возомнил! — взорвался он. — Тебя выбросили на улицу! Очнись! Нассих ничего не сделал, когда твой Достопочтенный выставил тебя за дверь. Да даже твои родители отказались от тебя, Юдж! Очнись ты уже! Чего такого тебе могли наобещать северяне, что ты пожертвовал жизнью сотни моих лучших лохеев?! Ты мало того, что упустил шпиона с наследником Запада — практически с нассихом… О, коллайдер, Юдж, ты упустил нассиха Запада! Так ещё и выставил меня перед этими отродьями на континентах, как какого-то сопляка, которому можно вот так утереть нос…

— Вовсе нет…

— Что ты сейчас сказал? — пригрозил Манакра, по-настоящему не поняв реплики избитого лохея.

— Сбежать от нас вовсе не означает сбежать с континента. Мы найдём мальчика и…

— Пёс! Ты что не понимаешь, что ты натворил?!

Холодок прошел по телу Юджа. Казалось, теперь тон наставника стал совсем пугающим.

— Мы конечно же отыщем малявку. Он мне живым нужен. Но такие лохеи, как ты — мне не нужны!

Я ему не нужен? — попытался осмыслить сказанное Юдж. — Почему же тогда я все еще жив?

— Ян Гурсус будет командовать цепным отрядом… А Шторму я отправлю весточку о его ученике, который, видите ли, захотел вернуться в монаршую семью. Вот же обрадуется он, что вложил столько усилий в тебя. А всё бестолку, Юдж. Бестолку! В чем смысл тебя обучать, если ты ни к чему не пригодный мусор?

— Я… не… — пытался абстрагироваться и не принимать сказанного Гром Юдж, но сенатор, видя эту попытку еще напористее стал давить на него:

— Ты обрушил красивый город, сражаясь со шпионом, и упустил его. Это раз. Ты упустил монарха, когда зачищал Вэнто — это два! И упустил его вновь, когда он уже под носом был… Мы приманили его уже к нам прямо! Ты его упустил! Как и шпиона… Может ты и сам двуличный предатель, а!? Слушай, так я что, пригрел предателя у себя на груди? — с понижением в интонации кинул сенатор. — Да ты знаешь хоть, чего мне стоят ошибки твои, твоих последних солсмен!?

Ещё многое другое продолжал говорить сенатор, но Юдж был уже не в состоянии слушать.

Я — мусор? — спрашивал он сам себя. — На что же тогда все собы моей службы? Ну есть на что… Я же раньше оправдывал ожиданий, а значит, просто испортился… Размяк…

— …стал таким сентиментальным? Когда Юдж!? Я что, много от тебя требую? Разве я не… — вдруг выдвинул претензию сенатор, созвучную с мыслями Грома.

Что там он именно спрашивал — Юдж и не понял, да и отвечать ему было бы вовсе не нужно. Время, пока Манакра ругается должно было течь монологами, и лучше уж было не увеличивать эти нравоучения лишними вопросами.

Вот-вот, сентиментальным, — подумал Юдж, поймав подходящее слово.

— А разве не увидел ты в том кулоне надежду? — послышался голос, словно луч солнца в туманном лесу.

Кто здесь?! — испугался Юдж и даже как-то в себя пришел. Выйдя из прострации он стал оглядываться; сенатор продолжал ходить из стороны в сторону читая нотации. Юдж быстро оглядел кабинет: тяжелый деревянный стол, просторы мраморных полов, разбитые окна и поваленные гардины с бархатными занавесками, но негде было прятаться еще кому-то, будь тут еще люди.

Птица Свободы, тот самый образ лебедя из детства — встрепенулся где-то на периферии сознания. Его большой черный глаз вновь блеснул в свете быстро исчезнувшего лучика и воспоминание сгинуло. На смену пришли привычные голоса, твердящие ему о собственной никчёмности.

Стук двери внезапно прервал его размышления, будто острый клинок вонзился в затянувшуюся петлю мрачных мыслей. Теперь Юдж уже видел свою камеру, выточенную в древней подземной скале. С одной стороны решётка, а другие стены — покрытые сырыми сталактитами. Сверху примерно в центре стены, прямо у границы с потолком — окошко, или вернее сказать: «Щель, в которую и пальца не просунешь». Справа дырка в полу для хождения по нужде. И в центре собранно в кучу — сено, спасавшее его хоть немного от холодных луней.

Грубый голос охранника нарушил тишину:

— Приготовься.

Эти слова были прологом к ежедневному ритуалу унижения, неизменному, как зенитная солсмена.

Юдж медленно поднялся, чувствуя, как его тело, измождённое бездействием, откликнулось болью в каждом суставе. Затёкшие конечности отказывались подчиняться, но он стиснул зубы и выпрямился, не давая себе упасть. Тяжёлый взгляд, словно пропитанный ненавистью ко всему окружающему, остановился на двери. Он знал, кто войдёт.

Райни — палач, лицо которого никогда не выражало ни сожаления, ни радости, — появился, как тень судьбы. Его руки, покрытые рубцами от многолетней работы с плетью, держали инструмент наказания — длинный кожаный хлыст, который казался продолжением его тела. С каждым его шагом воздух в камере словно густел.

— Десять ударов, — ровно произнёс Райни, подходя ближе. Этот приказ звучал с неизменной холодностью, будто для него это было просто очередное задание.

Юдж смиренно отвернулся, накрыл руками затылок и уперся лбом в стену. Первый удар разорвал воздух, затем и плоть Юдж, что была истерзана и без того, да так истерзана, что для наглядного обозрения каждого из позвонков воина, достаточно было лишь взглянуть на него, совершенно обывательским взглядом.

Боль обрушилась волной, проникая в каждую клетку. Юдж застыл, стиснув зубы, его дыхание стало прерывистым, но он не издал ни звука. Каждый новый удар был как очередной штрих на полотне его страданий, а Райни методично наносил их, словно бы наслаждался даже.

Кровь, стекая по спине Грома, оставляла тёплые дорожки на холодной коже. Его ноги дрожали, но он не позволял себе упасть. Когда десятый удар достиг цели, палач молча опустил плеть, словно завершив написание произведения.

— Тазик с водой, — бросил Райни, покидая камеру.

Это было частью традиции: после наказания Юджу всегда оставляли тёплую воду и чистое полотенце. Вода в тазике, которая очень скоро мутнела от вытертой крови, казалась насмешкой над его болью, хотя, в сущности, должна была оказаться якобы символом заботы, которая шла рука об руку с жестокостью и непрощением сенатора. Всё это было посланиями Манакры, которого лично ему не доводилось видеть уже давно, еще с начала этого заключения.

Оставшись один, Юдж медленно опустился на колени. Его руки дрожали, когда он тянулся к тазу, чтобы смыть кровь. Вода была не просто мутной, а уже и сама окрасилась в алый цвет, отражая всю безысходность его положения. Каждый раз, промывая раны, он чувствовал, как оживают старые. Это был бесконечный цикл боли и унижения, от которого, казалось, не было спасения.

Вглядываясь в своё отражение на поверхности воды, он видел человека, которого едва узнавал. Густая борода, спутанные волосы, измождённое лицо — всё это принадлежало ему, но не отражало его сущности. Этот человек был пленником, как физически, так и в сути своей.

— Ты не выберешься, — шептал внутренний голос, угнетающий и безжалостный.

Но где-то в глубине Юдж всё ещё цеплялся за мысль, что однажды этот ритуал закончится. Однажды, возможно, он сможет расправить крылья, как птица свободы, которую он так часто представлял в своём воображении. Но пока он был здесь, окружённый тьмой и собственной болью.

В его голове вновь прозвучал голос: — Выберись из клетки. — Он отвернулся от света, исходившего из узкой щели в стене, и посмотрел на свои руки. Эти руки, которые когда-то держали сёнген, теперь сжимали только цепи, видимые и невидимые. — Однажды, — подумал он, — я выберусь отсюда. Но пока я должен выжить. И тогда… Тогда я прикончу его!

Новая солнечная смена подступала, пусть и ничем не отличавшаяся от предыдущей. Он был готов терпеть новые унижения, которые она принесёт с собой. И только лишь одна мысль не давала ему покоя: «А кого именно я так сильно хочу прикончить?».