Оглавление

Часть первая

Глава 1

Зелёное поле, в нём редкие полевые цветы; ярость солнца ослепляла, но там, в густой траве, царила прохлада; небо голубо-синее; где-то блеяла овца; в уши залетал, не задерживаясь, редкий ветер; и тишина.

«…будет всегда на шаг впереди».

Одиннадцать часов, одиннадцать минут, может быть, одиннадцать секунд. Подсчёт времени продолжался уже какое-то время. Галлон, раскинув руки и ноги, лежал в тени одиноко стоящего дуба и пытался угадать цифры или числа, которые отозвались бы там, внутри, рядом с тем, что называется памятью. Где время и где он, где воспоминания и где граница допустимого безумия? Галлон что-то забыл…

С ним было всё необходимое — только он; больше ничего не нужно. Светло-голубые закрытые глаза скрывали свой карающий блеск. Виднелись густые брови. Немного усталое выражение лица, глубокий взгляд. Стало быть, часто его обладатель отдаётся абстрактному и чувственному — так удобнее натыкаться на случайные воспоминания. Длинноватые, давно не стриженные чёрные завивающиеся у висков волосы с лёгким блеском покрывали кончиками стойкую траву и немного налегали на круглый высокий лоб. Макушка наслаждалась прохладой, сохранённой в толще земли. Грязные, но привыкшие к труду руки с выпирающими венами нащупывали поверхность кожи головы, пытаясь наладить мыслительный процесс путём круговых движений в области висков, будто втирая мудрость этого мира, что, казалось, была всегда где-то поблизости. Сама форма души, сознания, воли, заключённая в оболочку тела — весьма атлетичного сложения, которое способно обойти весь мир в поисках бессмертной истины — так мощно излучала потаённую и заключённую решимость и умиротворённость. И вместе со всем прекрасным таилось что-то весьма неизведанное, с привкусом первородной жертвенности: всевидящее, наблюдающее, реагирующее, мотивирующее, ожидающее, трепещущее, бесконечно желающее.

Быстро оборвался цикл медитации, будто чёрная пропасть образовалась на полпути. Возникло прозрение. Галлон, рыская мимоходом в подсознании, разгоняясь в мыслях с избытком пренебрежения, промычал.

Щурясь на небо, чтобы заполнить тишину и напомнить себе, как звучит его голос — приятный, успокаивающий — он протянул ещё несказанные слова:

— Погодка… Слишком ярко светит это солнце… Хлещет, прямиком до костей достаёт. Бывают ли тут тучи? — остановился, повёл глазами вбок и заметил овцу, похожую на облачко, а с ней ещё одна, такая же: ослепительно чистая и очаровательная до тошноты.

«Я не остановлюсь, пока не найду вас всех!»

Второй удар яркого сияния вышиб все остатки сосредоточенности, потерялся ход мыслей — теперь в путь, надо идти. Накинув на великие плечи неизвестно откуда взявшуюся накидку цвета выцветшей алой розы, Галлон направился в сторону заката (или рассвета), словно он что-то мог знать о тайне этого мира.

«Не остановлюсь, пока не вернусь».

Обычно в привлекающих внимание местах совершают «прыжки» — там же мог расположиться портал. А можно было и остаться там, где есть; если поиск «портала» будет невозможен, мир всё равно изменится, но внезапно, резко и совсем неприятно. Чуть дальше, за границей сновидения, сплетались следующие измерения, спроектированные бессознательным и принимающие форму дистрофичной реальности.

«Моё сражение ещё не окончено».

Солнце продолжало обжигать, оно встречалось и в других мирах. С чем это связано? Какая вообще разница? Светит и светит. А вот время, по ощущениям, почти не шло, а порой, в спешке, казалось, что годы и вовсе исчезли бесследно. Галлон пребывал уже в девятом сновидении (считая и это). Здесь главное — «что» и «как»: ситуация и реакция. По ним выносились суждения, делались выводы. Он знал, что от этого зависит результат, над которым бессильна его контролируемая воля.

Воля, безупречная воля.

Потоки прохладного ветра, мастерски скользящие по зелёной прослойке сочной травы, были для Галлона непонятным явлением. И Галлон был уверен: ветер здесь живой, как и всё вокруг, пронизанное его волей. Сталкиваясь с подозрительным, он обычно ссылался на «законы» этого мира (или сна). Но в этот раз, пока он поспевал к полукругу солнца, готовящемуся превратиться в портал, резкий поток ветра врезался ему в спину и почти сбил с ног. Забыв об этом странном явлении, не подчиняющемся никаким правилам, он обнаружил вдохновение, которое так искал в своей медитации. Не то, что начинается с «а что, если», и не «о, а как же», а нечто, похожее даже на послание. Но нет — это был результат подсчёта времени.

Галлон не сможет вспомнить то, что ему не дозволено.

Все числа и цифры, которые резко появлялись в голове, наставники обязывали записывать где-либо или безошибочно запоминать. А аналитики говорили: «Тем более если результаты разнятся, потребуется куда более точная трактовка вторичного результата». Многие проходили обязательное обследование на выявление способностей и талантов дважды. Ну вот, например, сейчас Галлон проходит второй этап, а в голове повторяется и повторяется число сорок шесть. Его значение гласило: уединение с высшими силами. Он решил пропустить его мимо сознания.

«Я начну всё с самого конца».

Игривый ветерок набирал обороты, усиливался, подгонял. Галлон почти пробежал последние метры и весь покрылся каплями кристальной росы, подло таившейся среди невысокой травки. Он приблизился к порталу — раскинувшийся полукруг длиной в шесть метров задевал некоторые объекты этого сна (или мира), что привело к их частичной деформации. Рассмотрев портал поближе, Галлон наткнулся на лежавшее неподалёку от него письмо; оно было всё в подтёках от недавнего дождя. Заинтересовавшись находкой, он поднял конверт и просунул его в левый карман, собираясь изучить находку попозже. Но «попозже» не случится: портал уже поглощал и притягивал его к себе, сдвигая пространство, вспарывая материю, меняя реальность. Приятный пурпур, исходивший от портала, заполнял промежутки, обнимал. Убаюкивающие, ласкающие грёзы отправили бы любого в унисон со своей странствующей душой. Галлон чувствовал себя концентрацией какого-то субстрата, который разделяют на элементы и собирают снова, не теряя исходного, центрального, но вместе с тем преображая до неузнаваемости.

Вместо очередного сновидения появилось вполне знакомое помещение, украшенное современным медицинским оборудованием — Галлон просыпался. Вдоль стен тянулись пустые, довольно гнусные капсулы, в которых происходило погружение в одиннадцатичасовой сон, как показалось Галлону. Обстановка в целом напоминала приукрашенный пункт приёма в обычном стационаре.

Рядом замелькал силуэт девушки — то приближалось, то отдалялось её лицо. Разглядеть её в первые секунды пробуждения было невозможно: глаза не привыкли к свету и «настоящему». Минуту-две спустя в тело вернулся остаток жизни — Галлон приподнялся. Уши, залитые жидкостью, просохли, а на горизонте появилась ещё парочка фигур. Косматый, величавый мужчина с тёмной кожей и в белоснежном халате с забавными очками, которых было сразу трое, и все они были на лице. Позади него стоял Вас — знакомый Галлона, повстречавшийся в комнате приёма, а позади его друга выглядывала незнакомая девушка, а также староста потока всей группы, куда уже успели зачислить Галлона при первом же тесте.

— Мы тебя ждали, — добродушно начал чернокожий мужчина, колупая большим пальцем кнопки на мониторе, — ещё час, и пришлось бы поднимать тебя вручную, но ты, я погляжу, не шибко пристрастился к этим снам; аж минута в минуту пробудился. Отдыхай, не торопись, капельница для стимуляции поставлена. Вы свободны.

Он был краток, спокоен и не говорил ничего лишнего, а Галлону так хотелось узнать, во сколько он проснулся. Суетливой, неразборчивой фигурой оказалась медсестра. Она всё хлопотала, а когда второй её коллега покинул палату, то разнервничалась не на шутку. На ней была лёгкая хирургичка со множеством карманов, заполненных всякими излишне ситуативными приблудами; на груди — значок клевера со вставленными изумрудами. Распущенные рыжие волосы болтались за спиной как кнут. Личико чистенькое, бледненькое, серьёзненькое, взгляд рассеянный, а сердце жертвенное и покорное. Медсестра всё мельтешила мыслями, не могла подобрать нужных слов. Она не понимала, что виновным в её тревогах был испытующий, давящий взгляд Васа, который, в свою очередь, не замечал, как это выглядело с другой стороны.

— Как и сказал Доктор Браун, вам не о чем беспокоиться, — волнуясь, начала медсестра. — А сейчас я освобожу вас и помогу вам встать… О, вы меня хорошо слышите? Моргните два раза, если…

— Нормально, — ответил Галлон и оглядел стоящих, которые послушно ждали его внимания.

Услышав его голос, протиснулся староста и начал свой монолог:

— Галлон! Так как ты задержался, тебе нужно будет поторопиться, явиться в ближайший ядерный центр, а потом сразу начать собираться. Я тебя знаю, но мы ещё не знакомы. Меня зовут Леон — я староста нашей группы по практике транспортной передачи (или как её там); не успели познакомиться, все спешили, как всегда… По вопросам ко мне обращайся и к нашим наставникам… вот они, кстати: Франческа и Вас, обладающие званием «Капитан»; будь вежлив и учтив, — Леон гордо улыбнулся, обозначая их статус. — Так, ладно, сборы через тридцать семь часов в третьем корпусе нашего жилого комплекса номер… дом… а-а-а, дом тебе подскажут, а перед этим собрание, после обеда завтра, а через двенадцать часов после него — вылет куда-то там на Землю. А? Где сборы? Должен знать, ты местный как-никак. Зайди в оружейку сегодня, пока она не закрылась. Это всё, пока.

Уходя, Леон напоследок обвёл взглядом наставников: после первого знакомства с ними у него кипела кровь от мыслей о грядущих событиях, и он явно преувеличивал всю грандиозность происходящего у себя в голове.

Галлон ничего ему не ответил, только кивнул, когда тот помахал на прощание. Медсестра на протяжении всего монолога разгружала капсулу, сливая остатки жидкости и возвращая опустевшую капельницу обратно в отверстие.

— Совсем недавно ещё, лет двадцать назад, подобные манипуляции были редкостью, — размышляла медсестра вслух, складывая приборы в бокс для дальнейшей дезинфекции. — Надо было обладать достаточными средствами, чтобы позволить себе «погружение», притом безопасность не была гарантирована! Но сейчас-то! — Она поймала взгляд Франчески и искала в нём поддержку: та улыбалась глазами так радушно, так снисходительно, как и большинству молоденьких практикантов.

На столике у выхода стояла опустошённая корзинка с шоколадными конфетами, белыми розами и острым арахисом. За окном виднелся тучный обломок метеорита. Он был весь в сборщиках различных категорий: кто-то дробил, другой собирал, но большинство лавировало.

— Галлон, не забудь зайти на консультацию к аналитику Улиссу к пяти часам, — напомнила медсестра, покидая помещение и убедившись, что она ничего не забыла и что никто осуждающе на неё не смотрел, скрылась в тёмном коридоре.

Голова Галлона слегка гудела, тело, не привыкшее к факторам реальности, плохо подчинялось. Недавно он находился в изумительной горячей ванне, окружённый фантазиями и желанными чувствами, а через миг оказался в мире, который своей загадочностью калечил сознание.

— Так долго находиться в капсуле — это же много энергии надо, — радостно обратилась Франческа к Галлону, растягивая последние слова. — Обычно часа три, или шесть бывало. Голова напрягается, калории нужны, питание для мозга. Помню, после некоторых погружений так и возвращаться не хочется!

— Слева вдоль стены уборная, там всё необходимое. Собирайся, мы с Франческой будем ждать тебя в коридоре, — торопливо изрёк Вас, закончив за неё невысказанное предложение.

— Ты как всегда, надо было заметить твоё сегодняшнее настроение, — Франческа была раззадорена и даже навеселе, то ли от предвкушения знакомства с задержавшимся Галлоном, то ли так проявлялся баланс её взаимоотношений с Васом: когда один угрюм, другой обязательно оптимистичен. Но Вас не был угрюм, а Франческа далеко не самородок целомудрия и безудержной глупости.

Время близилось к полудню, искусственное освещение на улице перекрыло небо, имитируя солнце. Астероидный обломок с пластинчатой скорлупой всё ещё виднелся в безумной дали; за ним теперь тянулась очередь из прямоугольных контейнеров, которые по частям депортировали нарушителя обратно в астероидный пояс.

Оставшись один на один с собой, Галлон наконец вспомнил о письме. Ощупав себя, не обнаружил ни карманов, ни письма. Он серьёзно опешил, потому что был полностью уверен, что вынес его из сна.

«Ну конечно же, — подумал он, — как сон и реальность могут быть взаимосвязаны!»

* * *

Аполлон — один из одиннадцати городов-инкубаторов сферической формы, входящий в международный реестр и признанный ранее единой властью гражданской собственностью, главным достоянием человеческого прогресса. Он был построен по примеру отдельной и независимой планеты и расположен на орбите Земли, как и остальные ему подобные. Вместе союз одиннадцати городов назывался Орбита. Города-инкубаторы являлись максимально эффективным жилищем, удобным как для женщин, так и для мужчин любых национальностей и культур; для их продуктивной репродуктивной деятельности, создания, воспитания потомства и воссоздания человеческой культуры.

Каждый город-инкубатор был связан с остальными Магистралью — общей системой транспортно-магнитного пути. Она охватывала всю Орбиту и в качестве топлива использовала искусственные источники, такие как солнечная энергия, энергия из продуктов распада и энергия, выделяющаяся в процессе переработки отходов. Магистралью пользовались как для поставок и торговли — в транзитных целях, так и для путешествий, передвижений между городами. Также существовала ещё одна, лежавшая вдоль основной многополосной, — скоростная часть Магистрали, передвигаясь по которой, можно было преодолевать тысячи километров со скоростью, близкой к сверхзвуковой или световой.

Люди, использовавшие Магистраль, опасались нарушать дозволенный предел скорости. Человечество столкнулось с очередным законом природы, который ограничивал их потенциал и вгонял в рамки современной науки, однако нынешнее научное общество по-прежнему считало, что их проблема — очередной вопрос времени.

От начала экспериментов и до конца последних исследований в этой области попытки неравнодушных замедлились. Но доминирующих властелинов это не устраивало. Они всегда боролись с природой и пытались преодолеть наложенные ею ограничения; и чаще у них это получалось — они побеждали, впрочем, так они сами считали. И всё же дозволенный скоростной предел преодолеть так и не удалось, но попытки продолжались, а их методы ожесточались.

Тем не менее неустойчивое внимание этих очень важных и влиятельных людей, как и у всяких ценителей удовольствий, больше притягивалось к потребности в вечной жизни. Именно эти требования, прописанные природой заглавными буквами, они хотели нарушить и взять под свой контроль, поэтому каждый заложник своих богатств с возрастом только яростнее пропитывался желанием никогда не покидать этот чудесный, практически волшебный для их не очень сообразительных голов мир; это была их повсеместная одержимость.

А для этого нужны великие умы и подходящие условия для создания формулы бессмертия. И они искали, устроив многоуровневые системы уклада счастливого общества, зацикленных на одной идее. Изначально эти действия не носили эгоистичного характера — это была настоящая стратегия по созданию великого общества. Но неизменность получившейся системы держалась исключительно до тех пор, пока властелины на вершине человеческой цепи оставались довольны.

Время шло, система укреплялась, маскировалась, мир менялся, цивилизация процветала и наконец достигла своего предела. Ни до преодоления человеком скорости света, ни до бессмертия, к сожалению, никто из первооткрывателей тех устоявшихся потребностей не дожил. Бесследно пролетели века с тех пор, как была построена первая Магистраль с одиннадцатью городами и была открыта первая ядерная реакция. Орбита продолжала существовать в своём неизменном ритме с закрепившимися правилами, которые гласили о строгом различии между теми, кто остался на Земле, и теми, кто выбрал технологии вместо проверенных годами традиций.

У людей, оставшихся на Земле, была совершенно иная ситуация.

Земля — первозданный сосуд для жизни — была больше похожа на ненужную, выброшенную оболочку от яйца, от которой птенцы всё ещё пытались взыскать хоть какой-то прок, кроме её гравитационного поля и биологической материи. Для того чтобы города оставались достаточно благоустроенными для жизни, требовался материал: почва, грунт, пески, минералы, металлы, плодородные микроорганизмы и прочее. До того как учёные смогут создавать антивещество — то есть биологическую материю из античастиц, что позволило бы сохранить большую часть чистой Земли, — годы уйдут безвозвратно. Пара десятилетий жестокой эксплуатации природы вынудила пересмотреть правила её жизни, переписать законы; тогда заселение космоса было на пике.

Существовать покинутой цивилизации становилось всё труднее. Всё меньше и меньше правительство Орбиты волновала судьба землян. Всё больше и больше талантливых, молодых людей с Земли переезжали жить буквально за границу — за пределы планеты. Но находились и те, кто не желал таких грандиозных изменений в своей жизни, которые называли «переездом на Орбиту» или ещё попроще — «поступлением». И не только потому, что люди с Земли страдали от излишка консерватизма или недоброжелательного отношения к новым технологиям. По мнению большей части мыслящего населения, общество на Орбите — из-за своего «неестественного» образа жизни — являлось неким суррогатом нравственности, лишь оболочкой, мимикрирующей под человека. Но приверженцы старой школы не были способны охватить картину целиком и не подозревали, какова была истинная причина тотального омертвления личности… Жителей Орбиты подобные выводы, построенные лишь на догадках, чрезвычайно оскорбляли, но и они не могли в полной мере охватить корень своей проблемы — всё же в чём-то земляне были правы.

В момент, когда разногласия достигли критической точки, всё не обернулось обычной войной — как это любили делать престарелые безумцы, которые упивались своей недосягаемостью и совершенной властью. Язык крови был неактуален, и бездумные войнушки полудохлых королей больше не приносили необходимого результата. Вместо войны началось пассивное угнетение, настойчивое усмирение «несогласных» и повсеместное «перевоспитание» целых поколений; думать учили по-другому, чтобы нужная информация не доходила до воскресших умов и среди смиренных не появлялось новых лидеров, готовых нести свою правду хоть до смертного одра.

Четыре поколения спустя подавляющее большинство позабыли свой первоначальный мотив: подчиняться воле других считалось более благоразумным, нежели сражение за какие-то права. Покинутые люди особо не задумывались и продолжали жить как жили: работа как по расписанию, дополнительный труд в виде взращивания потомства, чьи сердца ещё купались в изобилии любви, но тонули в поверхностном и примитивном. Орбита выдвинула множество условий своим далёким соплеменникам, но и периодически поддерживала связь. Интересы Орбиты — закон, а необходимые потребности Земли — несогласованная с господином прихоть раба.

Теперь люди были разделены на два лагеря, на две полностью независимые цивилизации с разной историей, но одной судьбой.

И даже в те времена рождённые на Земле всё ещё могли попытать удачу, понаглеть, сдвинуться с мёртвой точки и попасть в более продвинутое общество — на Орбиту. Почти ничего не поменялось, только правила отбора кандидатов серьёзно ужесточились: была введена многоэтапная система тестирования на выявление талантов и особенностей характера, наклонностей в поведении и предположений о «ядрах», что весьма успешно позволяло распределять людей на соответствующие места, нуждающиеся в заполнении на Орбите. Также в кандидаты допускались лишь те, кто подходил под определённые категории. Это могли быть молодые люди от шестнадцати до двадцати лет и с определёнными результатами. Бывало, условия нередко менялись, так что те, кто должен был пройти, по воле случая могли навсегда оставаться на Земле, попав в ненужную категорию. Или могло быть и так, что те результаты, которыми всегда пользовались подростки с Орбиты, совершенно не интересовали комиссию, если такие же наблюдались и у других. После собирали желающих и заинтересованных различные представители власти: специалисты из разных институтов, самоуверенные организации, главенствующие лица, корпорации. В шести случаях из десяти юным талантам всё равно отказывали, ссылаясь на не шибко справедливые причины, например, половые признаки, расовые различия и другие дискриминационные факторы. А могло быть и так, что комиссия даже не обременяла себя задачей уведомить молодых людей о своём решении. Правила отбора, что сказать — люди терпели.

Идентичных и неповторимых оставляли в вычурной клетке под названием родная планета, а послушных и плодовитых Орбита сгребала пачками.

Общество развилось настолько, что исключило саму возможность возникновения любых международных конфликтов. Ни у землян, ни у соседей на Орбите не существовало никаких проблем; по крайней мере, так они думали. Жизнь процветала, мир купался в роскоши и технологиях, позволяющих побороть злополучную старость, любые болезни и самые изощрённые страдания. Было стойкое убеждение, что мир наконец-то принял наиболее устойчивое положение, к которому так стремилось человечество на протяжении столетий. Настоящая утопия на пике своего развития.

А правда ли это на самом деле?

Чем круче развито общество, чем выше оно взбирается по ступеням эволюции, чем стремительнее стирает границы ограничений, чем яростнее прорывается к запретному знанию, тем оно становится грубее, твёрже и неуступчивее, тем больше у него шансов разбиться о какое-либо препятствие, требующее немедленной остановки — не сомкнув края, не сбавив скорость, не став гибче.

Шёл три тысячи сто одиннадцатый год, и за последние полтысячелетия не только были построены все одиннадцать городов на Орбите, но и открыта судьбоносная реакция человеческой ДНК с загадочным веществом. Главным элементом этого вещества являлся космический минерал, занесённый одним из обрушившихся на Землю астероидов. Вещество реагировало с человеческой ДНК, улучшая, пробуждая или модифицируя определённые гены, награждая своего носителя определённой способностью. Открытая благодаря веществу «способность», названная ядром, имела одиннадцать разных форм и многочисленные резонансы с подвидами, начиная от наиболее распространённой — первой, и заканчивая почти отсутствующей у кого-либо (за исключением считанных единиц) — одиннадцатой. Со временем была разработана формула для каждого отдельного ядра, чтобы полноценно раскрыть доминирующий потенциал.

В простонародье способность называлась «талантом», но путь раскрытия таланта был полон трудностей.

А на Земле всё оставалось по-старому: добровольцы не могли воспользоваться большей частью своих природных привилегий, так как им это попросту запрещалось. Им были доступны все реакции первого порядка и не более; чтобы открыть доступ, было необходимо служить на благо Орбиты, что было возможно не для всех.

* * *

Галлон смочил глаза мятным раствором, переоделся в подготовленную им ранее городскую одежду и ещё раз убедился: всё на месте. Ему до сих пор казалось, что конверт, письмо или свёрток бумаги где-то рядом, словно завалился в промежуток между реальностью и сном. Воспоминания об абстрактных грёзах неприятно смешивались с первыми впечатлениями от бодрствования, оставляя после себя неприятное послевкусие.

Рядом валялась раскрытая сводка новостей. Не вдумываясь в слова, Галлон начал рассматривать текст, проскальзывая по буквам, пропуская строчки: «…были обнаружены остатки исследовательского разведывательного корабля «Стелла». По разным данным, причиной происшествия стало столкновение с астероидом и другие малоизученные явления космической среды… обнаружен один выживший, состояние стабильное…» — последние слова как током прошили Галлона. Казалось, эта информация никак его не касалась, но было в ней что-то поистине загадочное, пробивающее до дрожи. Сославшись на усталость после изматывающего сна, Галлон с новой жадностью впился глазами в строчки: «Магистраль под руководством Изабеллы… планируется в ближайшие десять лет провести к каждой планете Солнечной системы…», «…с использованием технологий виртуальной реальности учёным удалось открыть новый элемент… благодаря его взаимодействию с энергоядром, в ходе чего возникает оптическая иллюзия… Человечество всё ближе к внедрению мгновенного перемещения и телепортации в повседневную жизнь!» Галлона вдохновляли подобные новости, приятная таинственность, и это чувство, когда всё общее становится единым и обращается к нему одному. В самом конце притаились новости о Земле: «Фермер и отец семейства Зажигаловых защитил свой дом от разбоя заблудшего злоумышленника…»; «…транспортировка больших количеств жидкой массы из Тихого океана спровоцировала природные катаклизмы… экосистема частично восстановлена».

Сводка закончилась.

«Ну, это поправимо, если бы они использовали методы искусственного регулирования… Зачем об этом вообще писать?» — поразмыслил Галлон и вышел из кабинета.

Блуждая по коридорам, он чуть не заплутал. Так приятно и одурманивающе пахло в них лавандой. В каждом полукруглом углу стояла мягкая, обитая шерстью мебель, автоматы с напитками, а по сторонам гуляли коты. Людей почти не было. На гладких дверях мелькали глянцевые таблички-указатели: «Сновидения — предшественники заболеваний, Карнеева», «Консультация предсказаний по снам из детства и юности, Янгольцев». И у каждого кабинета была своя атмосфера: там, где бдел искусственный свет, для любителей тёмных оттенков были одни углы, а тёплые и холодные цветовые гаммы — в других. И везде кошки, кошки, коты и цветы, много цветов и цветущих кустарников.

Когда Галлон пытался вспомнить, что ему говорил Вас, именно его он и нашёл в одном из мягких углов. Вас тонул в ортопедическом кресле и ничего вокруг себя не замечал, а Франческа стояла неподалёку и забалтывала компанию, состоящую из медбратьев в выглаженных белых халатах. Она была полностью заворожена разговором и яростно жестикулировала, но, заметив Галлона, она сорвалась с места, бросившись к нему навстречу. Франческа по старой привычке намеревалась его приобнять, но остановилась и насупилась — забылась. А Вас с каждой минутой всё больше и больше покидал этот мир; он очень старался заснуть в её компании.

Франческа — разноцветный лучик, настойчивый солнечный зайчик, игриво скачущий, беспрерывно движущийся, стремящийся всё время залезть в глаза. Носик прямой, миниатюрный, тёмно-синие большие глаза. Длинноватые блондинистые волосы заканчивались дугой у лопаток, вздёрнутые пряди свисали на висках; ей очень шёл этот лёгкий беспорядок на лице. Стройная, но фигуристая. Взгляд неоднозначный, говорящий, почти все эмоции на лице выражались немыми «субтитрами»; руки в редких мозолях. Речь эмоциональная, удерживающая внимание — хорошее качество. Пахло от неё шерстью вперемешку с душистым одеколоном. Характер сильный; столкнувшись с хамством и испытав обиду, она могла бы заставить любого несносного грубияна вкусить собственной скверны. Из нагрудного кармана торчали старые часы и крем для рук.

Франческа была невысока: еле доставала до груди Галлона. Завладев его вниманием, она обернулась и пристально посмотрела на спящего.

— Заснул! — подтвердила громко она увиденное, переводя взгляд то с одного, то с другого.

Она подкралась к Васу — он её и не собирался замечать — слегка наклонилась, взяла его за плечи и начала что-то нашёптывать на ухо:

— Утро, центр, эмоции, одинокая молодая девушка стоит в тусклом свете, под лунным прожектором. Ей так нужен спутник, безысходность ситуации простит ей всё: её сердце сегодня одиноко. Она подходит к тебе, спрашивает, может ли она пройти дальше. Вот уже и на твоём лице появилась гримаса безысходности, душа покидает тебя, её взгляд сводит с ума. Ты говоришь: «Какая сегодня плохая, солнечная погода». Ты разбил ей сердце… Чего смеёшься? — гипнотические манипуляции Франчески прекратились: она слегка отпрянула, ожидая от него другой реакции, и засмеялась вслед за ним.

Вас… высокий, крупный, бдительный, наблюдательный, плечистый, в хорошей физической форме. Суровый взгляд с играющими нотками милосердия, густые коричневые брови и такие же волосы идеально дополняют пурпурно-карие глаза; короткостриженый, умеренно басистый и достаточно грубоватый голос. Одет он был в ту же форму, что и Франческа: однотонный светло-голубой, хорошо сидящий комбинезон, — упорно скрывающий спортивные тела капитанов, — с чёрными и белыми полосами, расстёгнут только наполовину; на плече звание и подразделение, обозначающее город и номер ядерного Центра. Приятный запах от волос. Кажется вполне оригинальной личностью, способной на принятие тяжёлых решений. А где-то в его душе, глубоко внутри, была спрятана печаль. Он обманывает себя, что не замечает её, из-за чего его душу в разные моменты времени терзают мимолётные воспоминания. Вас скорее предпочитает стоически переносить страдания, чем обратить их в прах. Это требовало вызова, а Вас был заложником воспоминаний о прошлом и был ещё не готов.

— Что дальше было? А… я знаю, — Вас с усилием пытался скрыть улыбку. — Ты упала в обморок из-за того, что… слишком сильно смеялась. Тебе тоже есть чего стыдиться.

— Я такого не припоминаю, — соврала Франческа и глянула на Галлона. — Есть хочешь? Я — очень, зайдём кой-куда, а Вас хочет есть всегда. А там уже видно будет…

Вас продолжал упорно отрицать ребячество Франчески. Окинув Галлона оценивающим взглядом, он лениво приподнялся и заковылял к нему, словно воскресший ветеран.

Вас представился более официально, пожал ему руку и объяснился:

— Ко мне можно и на «ты», к Франческе тоже, — Вас не посмотрел даже в её сторону, чтобы поймать во взгляде утвердительный ответ на неозвученный вопрос. Они были знакомы достаточно долго и знали большую часть скрытых сторон друг друга, чтобы предаваться официальному тону. — Можно ещё «капитан», а вообще называй как хочешь. Думаю, не глупый и сообразишь, когда будет лучше воздержаться от нашего жаргона, — Вас запнулся, что-то припоминая ещё: он хотел спросить его фамилию, да посчитал это не такой уж необходимостью. — Ты же с Аполлона?

— Да, — ответил Галлон. — Я даже и не думал как-то, ещё не осознал сполна. А что? Все капитаны при первых знакомствах отчитывают своих знакомых по работе? — добродушно подстрекнул он Галлона и улыбнулся, слегка блеснув зубами.

— В тот раз… — Вас на секунду застыдился, запнулся, но решил, что нет сейчас времени болтать об этом. Копошение прошлых событий заставило бы его снова окунуться в ту грязь, — Почему-то я тогда посчитал, что ты наш коллега. Хотя не часто у нас новенькие появляются, — продолжал говорить Вас, потирая шероховатый подбородок. — Впрочем, не услышав встречных возражений, я подумал, что ситуация вполне подходящая для… разговоров о работе.

— Мне было приятно узнать, что меня уже приняли за своего, — добавил Галлон. — Не каждый день на тебя вот так наваливается Командир с просьбами подтвердить необоснованную жестокость со стороны вышестоящих… Кто там был?.. Вроде Двенадцатикрылые стали предметом для переживаний закупорившихся в своих конторках учёных?..

Пристально понаблюдав за Галлоном, можно было догадаться, что он совершенно не понимал, о чём говорил. А всё потому, что он ничего не помнил до своего пробуждения, заставляя себя поверить — под угрозой безумия, — что лишь частично потерял память.

На мгновение Франческа покинула их, отвлеклась на поступившее сообщение от Иоганна. Пока те двое болтали, она радовала цветы своим обществом, а когда потребовалось её мнение, то тут же подскочила и встряла в их диалог так, будто она никуда и не отлучалась.

Подождав ещё немного, пока те разбирали рабочие вопросы, Франческа задала новую тему для разговоров:

— Галлону нужно будет потом зайти к аналитику — забрать отчёт. Давайте, пойдёмте: мы тебя накормим, всё расскажем и отпустим. И вам, капитан Вас, тоже надо зайти не к кое-кому, а к Иоганну, — она посмотрела на Васа, думая, стоит ли ещё обременять Галлона лишней информацией, и продолжила: — Она вернулась! Буфо… уже в деле. Как будет свободная минутка, расскажи потом мне тоже — я тоже с ней скоро встречусь.

— К старшине? Да, инцидент со «Стеллой». Не слышал ещё, Галлон?

— Ничего не знаю, — честно ответил тот.

— Мне тоже неизвестны подробности, явление, конечно, из ряда вон… Ну ладно… Ну, часа два у нас есть, — подвёл итоги Вас.

Они двинулись из корпуса, следуя друг за другом по стеклянным коврам в узком коридоре, ведущем к единственному лифту на этом этаже.

Спустившись к основанию здания, Галлон был ошеломлён фантастическим видом города.

«Совсем давно не гулял по Аполлону», — подумал он и попытался вспомнить хотя бы мгновение из своих странствий, но не смог.

Чередующиеся здания, как карточные домики, стояли прижатыми вплотную друг к дружке, окружив чистенькие улицы, переполненные ухоженной растительностью, украшающей строгость широких улиц. Свежий воздух, пропитанный каким-то антисептиком, ударил в нос. Далеко наверху носился воздушный транспорт, огибая передатчики и роботов-регулировщиков. И люди… было много людей: красивых, молодых, жизнерадостных — других тут и не водилось.

Галлон вспомнил! Как же он любил Аполлон. А почему именно любил? А вот это ему вспомнить уже недозволенно.

Галлон закинул голову вверх: три прозрачные мембранные прослойки накрывали весь город, имитируя свет, день и ночь, а также время года и другие синоптические особенности, которые, конечно, были согласованы. Когда подступала ночь, естественная темнота укрывала Аполлон, дополнительно защищая его жителей от нежелательной космической радиации. Всё как на Земле, всё как у людей. Со временем никто и не задумывался о первозданном предназначении имитационных технологий, задача которых заключалась в постепенной адаптации жителей — когда-то Земли — к новым условиям. Потребность эта исчерпала себя ещё несколько сотен лет назад.

Галлону показалось, что он это всё уже видел, что встреча с капитанами уже свершилась, и он… Он не помнит. Галлон почти мог восстановить ощущения от прикосновений воздуха, ласкающего его сердце, и случайных лучей солнца, закрадывающихся в его густые волосы. Будто каждый миллиметр материи он уже ощущал на себе, но доказать себе это не мог. Смутные образы — это всё, что у него осталось. Завораживающее и одновременно пугающее дежавю окрыляло его, взбалтывало разум и готовило сознание к тяжёлым решениям.

Сердце его сжалось от тоски. Резко он почувствовал на себе чужой взгляд и обернулся. Он почти поймал нахала, но за спиной стояла только Франческа, которая уже давно штудировала свои личные сообщения.

— Знаете, как работают сборщики? — воодушевлённо начала Франческа забалтывать своих немых слушателей. — Недавно сопровождала с Карлой группу практикантов-инженеров, а роботы эти… без остановок идут или едут друг за другом, а потом другие, отличающиеся функциональным значением. И я как-то спросила: «В чём суть?» — у Марта, знакомого научного руководителя по технике, который сопровождал ту же группу. Так оказывается, инородные космические тела многослойны, и для каждого слоя свои сборщики имеются с разными категориями. Названия только не помню, я их по-своему запомнила: газовик (для аэрозольных), сосун (жидкие), ёжик (мягкие породы) — много было ещё каких. Один слой может иметь такую структуру, что сборщик должен обладать определённым уровнем прочности и насадками. Их движения не хаотичны, как я думала, а строго последовательны: первые три сборщика, в зависимости от вида слоя стероида, конечно, следуют по очереди, поправляя неровности и доводя до нужного результата.

А ещё, пока Март говорил, его подопечный не замолкал: постоянно лез покрасоваться, что ли. Мне он не понравился сразу, он косо смотрел на Карлу (думаю, засомневался, оценил, ха-ха), но потом, когда она двести пятнадцатую (размер, определяющий вид космического тела) по просьбе их навигатора располовинила и так мастерски… ах, он так рот разевал тогда, ну, тот парень! — она на секунду остановилась, обнаружив в глазах Галлона зарождающийся интерес и некую отстранённость в глазах у Васа, который уже где-то успел растратить всю свою энергию, и продолжила: — А я следом те две половины по шестнадцать кусков, хотя требуется только по восемь, перевыполнила, что приветствуется у нас.

— Я слышал, — начал Галлон, найдя, за что могло зацепиться его внимание, — что двести пятнадцатая отличается прочностью, и для неё нужна дополнительная мощность в виде трёхъядерного лезвия… и, конечно, нехилая сила. Карла точно владеет первым ядром.

Напротив, в ста метрах возвысилась обременённая посетителями международная кухня с тремя ярусами и отходящими от неё верандами; вся увешанная разноцветными зонтиками и надписями на разных языках, поочерёдно переключающимися то с одного, то с другого.

Франческа посмотрела в горизонт и заголосила:

— Так, нам туда!.. А это кто? Вас, смотри. Кого я вижу? Это же Хогинс. Он тебе ещё не высказывался; ты же того… ну этого… прямо у него на глазах распилил, ха-ха-ха… Я тебя поняла… Всё! Я иду! — обнаружив на пути нравственную преграду для своего друга, Франческа двинулась вперёд всех. — Давай я с ним разберусь-ка, а то тебе ещё к Иоганну ехать, а там этих будет полным-полно: Буфо недавно занялся исследованием «Бога».

— Много ж ты о нём знаешь. Лучше не связывайся с ним лишний раз. Я понимаю дела, но… — Вас был не в том состоянии, чтобы растрачивать своё скопленное моральное здоровье и облечься в равнодушную оболочку. — Да-а… Хогинс… его надо обойти, — произнёс Вас.

Франческа ускользнула и пустила в обиход все свои навыки привлечения внимания. Она хотела пристать к Хогинсу, но последний, второпях, скрылся с какой-то дамой, чем-то похожей на него самого, нервно хватая её под руку, уводя в сторону, куда подальше, совершенно позабыв о своих незаданных вопросах Васу, которого он успел углядеть, когда совершал трусливый побег.

— Малодушные идиоты, — пробормотал Вас, на мгновение выпустив Галлона из зоны видимости.

Трио поднялось на второй этаж и заняло шикарное место на закрытой веранде, у края которой висел гало-проектор, передающий картинку от одного из спутников, летающего где-то уже давно в забытии, где-то в космосе. Кадры непроглядной тьмы и редких вспышек света нудно сменялись на рекламные вставки.

Любой человек нуждается не только в утолении голода, но и в утолении аппетита. В ресторане были предусмотрены меню для любителей изнурять себя диетами, для авантюристов, которые желали всё и сразу, и для скромных, неприхотливых желудков. Вас с удовольствием плюхнулся в мягкий диванчик, который, казалось, не прочь был, чтобы тот никогда не вставал с него. Франческа вынюхала тоску Галлона и начала рассказывать, что Хогинс — знакомый-одногодка из другой научной организации, тесно сотрудничающей с Центром.

— Он работает в области биоорганических научных разработок, — говорила она, — и занимается чуть ли не расшифровкой смысла живой-искусственной материи.

— Это всё брехня, чем они там только не занимаются, — вставил свои пять копеек Вас, разбавив их диалог, медленно перетекающий в сольное выступление Франчески. — Собственно, чего это я. Давайте есть… Но я готов хоть всю жизнь вдалбливать им, что они все мерзкие узурпаторы, которые не интересуются нашей безопасностью.

— Я и не сомневалась, — улыбнулась Франческа. — И тем не менее с ними мы часто пересекаемся по деловым вопросам.

Вас освободился от объятий сонной софы и постарался подумать о светлом будущем, всматриваясь в меню.

— Как тебе известно, — начал он. — Галлон, ты и остальные новобранцы в группе скоро пройдёте шестимесячную стажировку в сфере вооружённой транспортной передачи, ну, транзитные там дела; пока что так. Вооружение — это одни тренировки и теория: мы ни с кем не сражаемся. Подразумевается всякая ещё беготня попутно этому в городе. И ещё: наша работа — одна из тех немногих сфер деятельности, которая предоставляет вылазки на Землю — посредничество, решение вопросов, в основном ничего серьёзного. Только загвоздка есть: некоторые из группы подходят по результатам к числу способных использовать силу ядра; вроде бы есть парочка, даже второго порядка. И так как эти способности выводят тело за рамки возможностей, то, думаю, группа со временем распустится, хотя это распространённое явление. Может, пара человек просто «перейдут» в другую сферу. Хочу сказать, чтобы не привыкал ни к кому, хотя это не моё дело — решай сам.

Вас посмотрел на Галлона: тот, с блуждающей, промелькивающей усталостью в глазах, по-прежнему одарял его своим вниманием.

— Хорошо… — протянул Галлон с лёгким недопониманием.

В дверь постучали, занавески из полимерного кристалла раскрылись, началось целое выступление из света и теней, хотя им только принесли еду. Посетители любили бессмысленные, сияющие минералы и куски неорганической материи, вот их и пропихивал к себе в заведения каждый любитель наживы. Стол наполнился разнообразными блюдами, запах мяса сводил Васа с ума, поэтому он передал очередь объясняться Франческе. Та же испепеляла своё кушанье не агрессивнее него, попутно смотря на часы и подхватывая случайные слова, доносящиеся из колонок.

— Что-то мне подсказывает, что я из числа счастливчиков испытать ядерную реакцию? — невзначай упомянул Галлон и всмотрелся в серо-карие глаза Васа; в них он искал ответы, не желая отпускать того на «перерыв».

Вас принял вызов на гляделки и посмотрел на него в ответ. Светло-голубые глаза Галлона почернели — игра света.

— А сколько тебе лет? — спросил Вас, заглатывая всё подряд. — Ядерные реакции сильно зависят от возраста; на вид тебе…

— Двадцать три.

— М-м-м… да?.. А сколько… сколько тогда мне, по-твоему, лет?

— Двадцать пять, — без заминки продолжил Галлон и наконец-то притронулся к еде.

— Х-м… верно. Пропустим. Насчёт реакций. Точно ответить не могу, но могу проверить.

Вас взял тупой нож, сделал небольшой разрез на подушечке большого пальца. Следом за кровью образовалось кольцо еле заметного, прозрачного, белёсого вещества, оно окутало порез, соединяя разорванные ткани. Галлон внимательно за ним следил, а Франческа лишь иногда подглядывала за происходящим.

Вас повертел нож и добавил:

— Я слышал, что тела некоторых из способных могут и без введения вещества реагировать с плотью, вызывая на поверхности покалывания; что-то вроде эволюции это называется. Давай сюда руку.

Галлону стало интереснее. Не брезгуя, он протянул руку. За его порезом ничего не последовало, никакой реакции. Порез кровоточил без остановки.

— Невозможно… — прошептал Галлон и схватил его руку, сжал в разрезе и почувствовал тёплое движение крови с пульсацией на поверхности своей ладони. — Это?

— Ты что-то чувствуешь? — Вас протёр руки салфеткой, на них остался блеск. — Может, у тебя какой-нибудь резонанс, и это я такой простой и ничем неприметный.

— Оно меня отвергло? Поморозило и потом обожгло, — продолжал Галлон о наболевшем.

— Я… не знаю, но мне кажется, такая реакция либо очень редкая, либо её не существует, — Вас замолчал, задумался, звучал он слишком невинно и выглядел даже немного расстроенным, что не мог утолить его интерес.

— Я знаю. И знаю то, что ничего хорошего из этого не выйдет. Галлону нужно пройти реакцию на совместимость, — выдала Франческа. — У тебя, Вас, только первое, второе и четвёртое; конечно, ты не знаешь, — она звучала так, будто отчитывала, но сама совсем так не считала. Она никогда не смела обижать Васа.

У Франчески была реакция только с третьим ядром — её очень интересовали оставшиеся, поэтому многое чего могла про них рассказать. Неофициально у неё была ещё седьмая реакция, но это она не афишировала, так как до сих пор сомневалась в её достоверности.

Проектор в углу начал транслировать искусственное поле, оборудованное под сельскохозяйственную землю с большими полями пушистой зелёной травы, а рядом мелькала надпись, приглашающая всех желающих испытать чувство, воссоединяющее бесконечность космоса и твердь земли: «Станьте единым целым со мной» — твердила подпись автора.

Двое капитанов вместе разъяснили Галлону ещё пару деловых моментов, прежде чем один из них не отвлёкся на звонок. Справа от Васа что-то завибрировало. После краткого разговора он выглядел довольно счастливым и немного от этого напуганным.

Попрощавшись с Васом, Франческа проводила Галлона до кабинета. На последнем слове она решилась рассказать ему свой сегодняшний сон; у неё явно были кое-какие мысли, о которых она напрямик сообщить Галлону не могла или просто не хотела.

— Мне сегодня приснился поезд, что шёл по воде и по суше — по песку. Как светило, как светило ярко солнце, какая была замечательная, спокойная погода. А я в гордом уединении. Потом появились забавные девчонки, заговорили немножко меня. Кто-то потерял туфлю и не унывал совсем. Счастливые люди — вот же! Я захожу с начала, иду по колено в воде, а вода чистейшая, прозрачнейшая, с голубизной, песок же бледно-жёлтый. Она плещется всё вокруг, поезд сам немного в воде. Захожу: раз ступенька, два ступенька, три — и я там. Водитель слегка недовольный тем, что я занесла с собой воды в вагон. А мне ничего — я счастливей всех живых. Иду вглубь вагона, свет от солнца пронизывает как рентгеновские лучи: светло, но не ослепляюще, тепло, но не обжигающе. Вагон трогается с пути, налетает на водную, сверкающую и слегка волнующуюся гладь, рассекая надвое море, но неглубоко. Редкие люди сидят кто где, беззаботно наблюдают. Иду, иду… Другой мир потом, я там опять в вагоне, людей побольше, еду только уже по рельсам. А потом поезд сходит с них и по городу, по улицам, дорогам, на крышах едет, как на Земле было. И дальше не помню, — закончила и замолчала, выискивая скрытый смысл в своём сне.

— А мне снилась сегодня вода, высокие обрывистые горы, леса, переплетающиеся с песками и дикими водами океана, хотя ни того, ни другого я не видел, — Галлон показал свою сопричастность к подобным снам.

— Я думала, мне, вернее, казалось, что сон как реальный, но мир не может совместить в себе два мира, и поэтому такие мутные ощущения, — Франческа пару секунд озаряла в лицо Галлона своей солнечной улыбкой, пытаясь понять, что он думает обо всём этом, но её разведка оборвалась на полпути, а сама Франческа провалилась в пустоту его глаз, тщательно запрятанной на самом дне.

Она так же внезапно закончила свою мысль, как и начала:

— Что ж, не буду больше задерживать. Скоро увидимся, — вылетели слова сквозь её стиснутые в улыбке зубы.

Галлон чувствовал, что Франческа недоговаривает.

Закат прорывался сквозь окна и слепил Галлона, оставшегося наедине с собой и таким же одиноким и неприступным котом, который лениво разлёгся на красном коврике перед дверью аналитика. Кот надзирательно проследил за его подозрительными действиями: он сел на корточки, на пододвинул коврик и постучал в дверь.

Глава 2

Посетив аналитика, Галлон понял, что только зря потратил время: ничего нового он не узнал. Одна только мысль о том, что ему следовало выкладывать всё как есть, заставляла его конфузиться. А он всё требовал и требовал, чтобы Галлон рассказывал без променажа.

«Так… тут прошли… там понятно, а это и это», — твердил тот всё время себе под нос, вертя бумажку с зарегистрированными сигналами, пересекающимися с биографией Галлона.

В течение сеанса непрерывно играла какая-то мелодия: она проникала в голову и направляла ход мыслей, возбуждала память, манипулировала воспоминаниями, которых у Галлона, как ни странно, не оказалось.

Когда до аналитика дошло, что его пациент в какой-то степени испытывает дискомфорт, он растерялся: «Дорогой, да что ж вы не сказали! Не заставляйте себя! Я растолковал уже для вас результаты и отправил их в Центр! Я думал, что вам это интереснее, чем мне!»

Покинув уже надоевший кабинет, Галлон зашёл, как ему сказали, в «оружейку» — пункт смены и сдачи винтовок, энерголезвий; последние чаще называли резаками, трезубцами, шпажками, но чаще кратко и просто — лезвие. Но ему ничего не выдали.

«Без удостоверения — нет и лезвия», — сказал ему в пункте галантный мужчина с забавной эспаньолкой.

Галлон уже собрался уходить, но тут случайный свидетель просунул своё удостоверение и сказал, чтобы его пробили вместе с ним. Этот молодой человек, который любезно облегчил жизнь Галлона на ближайший час, выглядел так, будто до этого несколько суток адски трудился.

— Я Адриан, рад знакомству, — он начал знакомство и протянул перебинтованную кистевыми бинтами руку.

Адриан выглядел бодро, уверенно, как бы «начеку», но и сосредоточенным его назвать нельзя было.

— Галлон. Знаешь меня? Мы виделись раньше? — сразу спросил Галлон, изучая мозолистую ладонь оппонента. Ответное пожатие силилось показать свой интерес мощностью хвата.

Его взгляд с полуопущенными веками выдавал в нём самоотверженного искателя приключений на свою голову. Коралловые притемнённые у корней волосы, такого же цвета и глаза; затылок и виски коротко выбриты, а на глаза периодически падали слипшиеся пряди. Лоб влажный, всегда напряжённый, гладкая грудь вся покрыта испариной. Из мочки уха торчала золотая серьга в виде феникса. Нос прямой, острый. Вздёрнутая улыбка демонстрировала силу и целеустремлённость. По выражению его лица можно было подумать, что он чем-то недоволен или крайне раздражён, но подобная физиономия преследовала его с детства.

— Видел тебя в приёмной… — ухмылка Адриана съехала на один бок, словно он что-то вспомнил ещё. — Капитан наш там был, и многие кто ещё из нашей группы. На уши тебе он присел тогда хорошенько, долго же ты его слушал.

Закончив прелюдию и обменявшись ещё парой статичных фраз, Галлон наконец-то потребовал свой инвентарь. Его ещё какое-то время не хотели обслуживать, так как система биометрии нечётко отображала данные Галлона. А когда резак был всё-таки получен, то Галлон уже еле держался на ногах. День сменялся на другой, а время безжалостно сохраняло свой неизменный темп.

Адриан пошёл вместе с ним, так как им было по пути.

Улица жила своей жизнью. Звёздное небо было бесподобно и выглядело так, как в своё первое мгновение после рождения. Проникнувшиеся атмосферой чёрного неба молодые пары прохаживались по опустевшим дорожкам. Растворившись друг в друге, они так и могли налететь на такие же заблудшие, сплетённые воедино души. Любовь, космос, воля и кое-что ещё — три одинаково разные и невероятно сочетающиеся силы, союз которых способен породить до невероятности необычайные вещи и явления.

Сопровождая своего почти что друга до его пристанища, Адриан то и дело косо поглядывал на прохожих, облепивших одинокие участки. Ему было многое противно в городе: другие люди, запахи, характер, непонятные проблемы, беды. Он, конечно, многое обесценивал из-за собственного нежелания принимать мир этих людей. Но в чём-то он был прав: эта наигранная пьеса под названием «жизнь» действительно иногда блещет фальшью и чрезмерной напыщенностью.

«Сегодня будет метеоритный дождь, настоящий, не как в тот раз», — сладостно перешептывался один из таких дуэтов, плавно маневрируя среди гонимых блуждающих в переулках страстью облаков тьмы.

«А как было в тот раз?» — спросил у Галлона за спиной кто-то совсем неизвестный этому миру; он продрогнул. Адриан это заметил, но не обратил внимания, как и сам Галлон, отчаянно игнорируя свои рефлексы, натянутые как струны под действием усталости.

— Это будет невероятно долгая история, готовьтесь. Одиннадцать томов… поистине неповторимый и парадоксальный мир, — очень громко говорили невежи на противоположной стороне улицы, распугивая без памяти влюблённых.

Странное ощущение безграничной вседозволенности никак не покидало Галлона: он будто был во сне, а сейчас должен вот-вот проснуться, чтобы потом начать всё сначала. Что-то обязательно начнётся, но он не просыпался.

— Брат, мы пришли, — Адриан указал на высокий, уютненький небоскрёб с этажами, застеклёнными до самого верха, начиная с третьего.

Мрачный настрой Галлона давал о себе знать: Адриан вёл себя тише и снисходительнее. Ему казалось, что он чем-то обязан Галлону в подобном отношении.

— Да, целый жилой комплекс… Когда… я?.. — медленно говорил Галлон, пытаясь вспомнить, как давно уже тут живёт. — Адриан, ты же с Земли?

Он зачем-то ввязался в долгий диалог с Адрианом, хотя не мог думать больше ни о чём, кроме постели и ванны. Ему хотелось отмыться от всей грязи и надолго уснуть, чтобы противное ощущение, последовавшее после пробуждения, поскорее исчезло.

— Я же тебе говорил, — расслабившись как надо, сказал Адриан, — нас с тобой в одном месяце приняли: в одну группу набрали; а сюда заселяли всех вместе, чтоб не «разбежались». Не буду томить: ты, похоже, только со «сновидений», вот и отдохнёшь как раз хорошенько. Леон всем уже здесь надоел со своими бесконечными напоминаниями, тебя ещё достать не успел. «Нужно поторопиться, — говорил он, — нужно зафиксировать результат, нужно заставить Васа (именно Васа!) ответить, сколько тот получает выручки, нужно, нужно, нужно…» Пойду-ка я… не могу терять время: мне нужно тренироваться, прийти в форму, а то совсем с этими исследованиями позабыл, с чего всё началось.

Адриан молча следовал за ним, а потом растворился в дверях, когда убедился, что тот дойдёт без последствий. Они хоть и успели обменяться только парой случайных фраз, но уже успели сдружиться.

Доковыляв до своего номера, Галлон интуитивно открыл дверь, прислонив магнитную карту к замку. Он также мог использовать отпечатки пальцев и не мучиться с этой мелочью, выискивая карту по всем своим карманам. Затем неуклюже протиснулся в дверной проём, закрылся на все замки и потащил усталое тело вглубь комнаты.

Само помещение имело прямоугольную форму с одним большим окном от пола до потолка в конце спальни. Сама спальня же была совмещена с крохотной кухонькой, позади которой спряталась ванная комната. В целом было довольно уютно, и, хотя Галлон и не признавал это место своим домом, на собственной территории он чувствовал, как посекундно к нему возвращаются частицы былой силы, самообладания и, может быть, даже воспоминаний. В углу длинного коридора располагался набор из трёх универсальных роботов-помощников, каждый из которых лично отвечал за свою комнату и каждый день сдавал отчёт о проделанной работе. Над ними был прикреплён пупырчатый пласт для хранения энергетического оружия. Там же Галлон оставил резак — одна рукоять и еле заметное ядро, — а затем направился перекусить на кухню. Маленький холодильник был наполнен доверху питательными пайками: ужинами и завтраками. Утолив голод, он сбросил с себя ненужную одежду и отправился в душ. Вода была необычной, ведь её фильтрация и переработка — это отдельное достижение человечества, которое в своё время изменило и спасло весь мир.

Разбросав свои вещи, Галлон приступил к душу. Пока он ощущал неудобные последствия от глубокого сна и изучал прелести ванной комнаты, кто-то слишком настойчиво стучал в дверь, набирая темп с каждым новым ударом. Слух раздражал дрожащий гул, но Галлон был слишком утомлён, чтобы продолжать этот день. К тому же…

В дверь постучали сильнее.

— Ну кто там?! — вполголоса вырвалось у Галлона.

Насильно вытащив себя из душа, он замотался в халат и ступил на покрывшийся крапинками от влаги пол. Клубы пара вырвались в прохладную комнату и закружили у потолка.

— Галлон, мне нужно донести до вас важную информацию, — доносился женский голос из-за двери.

— Ах-х… да… Слушаю, — сказал Галлон, вплотную прислонившись к закрытой двери.

— Мы будем общаться через дверь? — переходила в атаку женщина.

Галлон ни на секунду не сомневался в своём намерении провести эту ночь в одиночестве, и даже двухминутное отвлечение его не устраивало.

— Для начала, кто вы? Время позднее. У вас есть что-то, что не потерпит до завтра? Если так, то я буду склонен перенести разговор…

— А?.. С вами говорит эксперт пятого отделения по ядерным свойствам и… — снова начала девушка с другой интонацией. — Я должна уведомить вас, что, так как вы в группе, склонной к ядерной реакции, то завтра, к двенадцати часам дня, вам следует явиться в Центр «Ядерной созависимости». Закончив доклад и потомив ещё пару секунд, она добавила: — Вам нужен пропуск, он у меня. Откройте дверь, я вам передам.

Галлон смирился с обстоятельствами и приоткрыл дверь. Высунувшись наполовину, он обнаружил по ту сторону высокую темноволосую девушку с глубоким декольте и золотым колье напоказ. Она смотрела на него большими чёрными глазами, укрытыми неудачно упавшей тенью. Её каблуки почти выровняли их.

— Пропуск, — напомнил Галлон, боясь, что она сейчас снова начнёт говорить и ему придётся ещё стоять вот так, в неудобной позе, или закрыть дверь, что вызовет неловкость и разобьёт все остатки вечернего спокойствия.

Галлон протянулся за карточкой, и халат спал, оголяя его плечо.

Девушка положила ему в руку пятиугольную карту с его инициалами, не отрывая от него взгляда, и в спешке ушла, забыв даже представиться. Галлон хотел ей напомнить о минутной грубости, но подкравшийся сон слишком сильно манил и туманил сознание. Вместо этого он лениво осмотрел карту — на углу была написана цитата: «Сверху виды лучше».

Шаг за шагом, как в невесомости. Блаженная постель и желание вечного сна, ну хотя бы на пару часов. Галлон ощущал на себе чей-то взгляд, но был только рад спихнуть необъяснимые предчувствия чьего-то присутствия на свою усталость и воображение. Он лёг в постель в том, в чём был, повернулся на спину и закрыл глаза. Тишина, редкие звуки с улицы и тепло.

Галлон уснул. Горячая рука касалась его груди, сжимая сердце.

* * *

— Ты видишь это? — нервно трепетал голос.

— Не верю, — утверждал другой.

— Провела в разгерметизированном, непригодном для жизни состоянии месяц… месяц! Там!

— Что ты хочешь этим сказать?

— Либо мы упустили важные детали в расследовании, либо… мы имеем дело… ну, я не знаю, чем? Она же член экипажа, она же способная и с одиннадцатью!

— Вот именно, летела с экипажем… Проверьте списки и год! Сверьте биометрию, прямо сейчас! Может, это и не она, — прокричал кому-то голос с восторженной и пугливой опаской. — М-м?.. Господин!

— Она в памяти?

— Частично…

— Подготовьте её. Да что я вам говорю… Следуйте указаниям Изабеллы, больше меня ничего не касается.

* * *

До сборов оставалось пятнадцать часов.

Галлон проснулся с лёгким ощущением полноты. Лежа на спине, он прокладывал в голове путь до ближайшего ядерного центра. Сегодня Галлон пройдёт свой первый тест на реакцию. Спустившись на нижний этаж и выйдя на улицу, он обнаружил блуждающих, словно потерянных, одногруппников. Они собрались в кучки и довольно шумно себя вели: громко смеялись, толкались, рассказывали о своих впечатлениях, пыхтели и изо всех сил старались казаться лучше, чем они есть; даже те, кто отсиживался в углу, всё равно ставили себя выше других.

«Наверное, все до одного с Земли», — подумал Галлон и побрёл в их сторону.

На него никто не обращал внимания: все были слишком заняты собой и своими выдуманными проблемами. Галлон чувствовал, как воздух перенасыщается радостью из-за позитивно настроенных молодых людей, одурманенных предстоящей жизнью в большом, просто огромном городе. Он даже слегка поморщился, хотя ничего против, по существу, не имел.

Протискиваясь сквозь толпу, он словил на себе различные взгляды. И хоть все они имели одно происхождение, был и тот, который вынуждал Галлона испытывать что-то вроде дискомфорта. Не желая оборачиваться, он решил проигнорировать его, но взгляд продолжал преследовать Галлона, становился всё навязчивей. Когда он все-таки обернулся, глаза неизвестного нырнули в толпу и растворились, как будто его никогда и не существовало.

Утренняя свежесть и собранная красавицей ночью прохлада обдали Галлона в подарок его первой ночи.

«Пока я жив, всё в моей власти», — жмуря глаза от яркого света, пронеслось строчкой у него в голове.

Рядом мостился весь покрытый моросью транспорт воздушного типа. Он был одноместной модели и походил на обычный мотоцикл. Галлон принюхивался к запаху сырого асфальта и внимательно изучал округу. Иногородние студенты — такие же поступившие, как и Галлон — собирались толпами и перекрывали проходы, заполняли собой магазины: осаждали каждый сантиметр. Скоро все разъедутся, пока через полгода новый поток поступивших не повторит тот же сценарий.

Галлон всё шёл и прикидывал: каково на вкус то чувство непоправимых последствий, что испытают эти энтузиасты с Земли.

— Он и есть моё единственное неотвратимое последствие, — прокричала вдалеке девушка, отчаянно спорившая с кем-то по телефону. Галлон уловил лишь последнюю часть предложения.

Почему-то Галлон до сих пор не мог припомнить ни одного своего воспоминания об Аполлоне, а он пытался. Размышляя о небывалом, он ловил себя на нелогичности выводов: как это так происходило, что до этого он не чувствовал приближения никаких изменений. Всё вокруг начало меняться, а Галлон становится невольным зрителем этих перемен; он был больше, чем сами «перемены».

— Они и вправду думали, что мне это надоест делать и я возьму да прекращу, — на противоположной дороге, разрываясь от хохота, горланил какой-то парень. — Меня не сломить такими трудностями! И теперь я не смогу остановиться.

Принимая неотвратимую судьбу, Галлон, лишая себя права на последний ход, начинает свою последнюю игру; он заходит в центр. В небольшом штатном центре его уже поджидал мужчина в белом халате: «учёный и старший исследователь в сфере ядерных реакций», — написано на его бейджике, болтающемся на скромной булавке. У него была короткая бородка и лохматая макушка с собранными воедино волосами в неаккуратный пучок; пряди вылезали и закрывали его глаза. Он почти поприветствовал Галлона, как тут к нему подбежала такая же женщина — по-видимому, коллега — и набросилась на него с претензиями, поднимая страсти с утра пораньше. Её сползшие с носа очки с узкими нахмуренными глазками выглядели сурово. Надкусив верхнюю губу, она стала тыкать ему бумажкой, не обращая внимания на Галлона.

— Каюсь, каюсь, что не принял позор и участие в разборе одиннадцатого ядра на подгруппы, — насытив тишину, пробубнил бородач, исполняясь саркастичным притворством, а вместе с этим ещё и искренне негодуя, почему его отчитывают. Он даже не смотрел на неё.

— Что-о-о?! — округлила ещё пуще глаза-орбиты девушка так, что в них забегали искры.

— Будешь дальше воду мутить?

— Буду, — отрезала та, принимая его вызов.

Она больше ничего не сказала, выполнила разворот на девяносто градусов и удалилась солдатским маршем, звонко цокая каблучками.

— Скучные будни, да и те редкие, не стоящие внимания интриги, — обратился он к Галлону. — Зови меня Катлер, а лучше не зови никуда… Сейчас ещё раз прибежит, пойдём скорее, — по его лицу пробежала усмешка и так же быстро исчезла. Он почесал бороду, начав что-то усердно подсчитывать вслух.

Тоннели, по которым они шли, постепенно видоизменялись: то свет тускнел, то снова появлялся, то потом опять — мерк безвозвратно; и было везде много застеклённых помещений, которым были отведены свои номера. Сначала были первые числа, а потом порядок возрастал, и встречались все цифры до девяти. Не было чисел десять и одиннадцать.

— В тех помещениях проявляется «индивидуальность» ядерной силы на сосуд, — говорил Катлер, вводя понемногу молчавшего Галлона в курс дела. — Дрянные поручения сверху… А, да! Для тебя подготовлен специальный тест, не такой, как для Земных. Смотри в оба, может, чего и углядишь «там».

Они зашли в кругленькую, беленькую комнатку небольших размеров без окон и с крошечной дверью. В комнате стояли два сиреневых диванчика с кофейным столиком, на котором лежала научная литература и завявший букетик хризантем. Во главе возвышалось округлое дискообразное белое устройство размером со среднестатистического человека. В нём испытуемый должен был расположиться, а оно замкнулось с двух сторон, сошлось в стыках и закрыло человека полупрозрачными дверцами внутри.

Катлер завозился с оборудованием: всё было подготовлено до него. Галлон блуждал в мыслях и терял сосредоточенность, пока не заскучал и не бухнулся на перину высоких кресел. Катлер присел на пол и начал рассказывать Галлону о своих впечатлениях от проделанной работы, но он опять не успел сказать ничего толкового: вторглась та же самая женщина, напялив новые очки, и продолжила восхвалять своего коллегу. Галлон их не слушал.

— Если вы нашли дело жизни, — воодушевленно начала она, — что приносит вам удовольствие раз за разом, даже после отвращения, после трудоёмкой и изматывающей работы из-за него, если вас тянет снова и с той же силой, что и в первый раз, и, может, даже с большей, то поздравляю вас!.. Но-о… — она остановилась, недоговорив, а затем наконец-то оценила обстановку.

— У вас тест? — добавила она. — Я вас не отвлекаю?

— Сами и ответили на свой вопрос, Розочка, — сказал на выдохе Катлер.

— Для подобных тестов требуется два человека, помните, мистер Катлер?

— Ну так-с, составьте мне компанию, раз вы уже здесь, — по пути наименьшего сопротивления сказал Катлер.

— Располагайтесь, да поудобней, — обратилась Роза к Галлону, почти игнорируя своего безынициативного коллегу. — Побочный эффект — легкая галлюцинация, одиннадцать минут — одиннадцать небольших проверок на реакцию, и все готово.

— Карту вам должны были доставить два дня назад, но из-за разных обстоятельств выдача задержалась; и это… не было предусмотрено, — добавил Катлер.

Галлон ощупал себя, но карты не обнаружил. Тогда он проверил еще раз и всё нашел. Катлер вставил её в разъем. Пару секунд происходила настройка: компьютер считывал данные, сверял с общей базой, заносил заранее полученную информацию. Белый диск изменился: выпрямился, а края застыли, развиваясь.

— Заходите на платформу и прислоняйтесь спиной к стенке, — наставляла Роза, устроившись на одном из диванчиков. — Чуть левее… Ага! Прислонились? Теперь расслабьтесь. Три… два… один.

Свет потускнел, запястья, лодыжки, коленный и локтевой суставы Галлона прижались к белому щиту; голова зафиксировалась отдельно, бёдра тоже — плотно прислонились к холодной пластине. Справа и слева закрылись створки. Белый эластичный прут связал его и растянул мышцы. Пальцы обвила вязкая слизь. Произошло всё настолько быстро, что Галлон даже не успел уловить момент, когда отключился. Он не видел никого, но его видели многие. Темно, черно, тепло, а потом безмятежность, дальше только беспамятство.

А в голове носились только строчки:

Смыкайте глаз, валитесь в сон,

Не в пору мне теперь обременяться вами.

Я свергну ту безжалостно судьбу.

…

Глава 3

Галлон сидел в холле на первом этаже своего уютного комплекса в «зелёном» кафе и попивал жасминовый чай, терпеливо наблюдая, как шаловливый ветерок перетасовывает лепестки молодых роз. Со всех сторон его окружала листва и пучки диковинных растений. Отстранившись от общего скопища говорливых студентов, Галлон собирался как следует порыться в пережитых им ощущениях и всплывших воспоминаниях. Но он сдавал назад перед ликом подступающей неизвестности. Казалось, что что-то ускользает прямо из-под его носа, что исчезает и безвозвратно.

А может, Галлон сам не решался погнаться за бурным потоком?

Слишком уж отчуждённо он себя вёл после того, как изведал границы собственных возможностей тогда в центре. Галлон никогда не страдал от тщеславия, но пустой бланк, демонстрирующий его ядерный состав, явно покоробил его уверенность. И Галлон поставил себе условие, что сам будет определять, когда его духовному миру рушиться, а до тех пор он не будет брать на себя ответственность за личную значимость.

«У вас не может быть все одиннадцать положительных реакций, — вспоминал он слова Розы, как та махала перед ним руками и пыталась обосновать погрешность расчётов. — За всю мою жизнь я ни разу… ни разу не застала все их вместе. Я уверена, что это ошибка! К тому же земные не способны физически проявлять все признаки. Первые, третьи и шестые — на самые слабые — соглашусь, случайность».

«Да замолчи ты уже, он не с Земли. Да с чего ты вообще взяла, что он с Земли, только ядерники первого порядка?! — резали память Галлона слова встрепенувшегося Катлера, — точнее системы нет, чем тест; ошибка невозможна… но я бы посоветовал всё-таки перепройти, потому что настораживают меня эти результаты… неразборчиво местами. Понимаете меня, Галлон?.. Мы отнюдь не титаны науки, поэтому поберегите энергию и обследуйтесь уже в главном центре. А пока что сделаю-ка я отчёт…»

«Я вообще ничего не понимаю… я ничего не помню», — подумал Галлон, сидя в окружении музицирующих пучков азалии. Он всматривался в карточку, вчитывался в свои инициалы, повторял в голове «У вас весь ядерный набор…», а потом «Ваша ДНК не имеет никаких положительных реакций».

— И что это значит?! — рассердился на себя Галлон.

Он чувствовал себя разбито: как будто всё внутреннее и сокрытое от догматичных глаз выставили за дверь его душевных границ и замарали.

В холле уже успела собраться небольшая толпа — это была группа Галлона. Она шумела, беспорядочно металась из стороны в сторону, а обладатели самых громких голосов буянили и обсуждали повседневные заботы и тяготы современного быта; кто-то воодушевлённо восклицал, радуясь очевидному, кто-то только учился по-настоящему спорить, а кто-то от нечего делать поддерживал пламя бушующей толпы. Галлону удалось высмотреть во всех этих лицах Леона, и он направился к нему. Вокруг него кружило около шестидесяти студентов из разных групп.

«На все вопросы ответят завтра… Завтра! С собой… полночь… простое задание», — неразборчиво доносился голос Леона.

А Галлону повезло: возле него, оказывается, всё это время был Адриан, который заметил его раньше, чем тот мог себе это представить. Неожиданная встреча наполнила решимостью обоих. Галлон хотел попробовать поделиться с ним своими мыслями о своём опыте, посмотреть, как бы тот отреагировал, но всё-таки передумал: слишком уж хаотичными и несобранными были его мысли.

— Он уже полчаса так стоит, — с задором начал Адриан первым, — про оружие толком не рассказал, стоит там и бормочет. С ним был ещё один из вышестоящих; как звали — не помню. Но тот пару фамилий назвал, кто тесты проходил, и сказал: «вот эти и эти отправятся во время сбора в отдел экипировки». Хотя мне про резаки узнать нужно, и где наши капитаны всё это время кочевали, а этот всё тараторит…

Что он говорил? А… и ещё, два ключевых момента: первое — начальное задание — разведка на Земле в коричневой зоне. Это неинтересное исследовательское задание, и, как я понял — «погулять». Второе — заключается в сопровождении нашей группой кое-какой особи… — Адриан завёл руки за голову и добавил: — Я видел тебя. Ты с теста?

Медленными кивками головы Галлон подтвердил его догадки.

— Вроде бы её звали Омнис, — вспомнил Адриан промелькнувшее в речи Леона имя.

От его упоминания спина Галлона заныла, голова кружилась, в груди зажгло, душа встрепенулась, а взгляд его обратился внутрь, озаряя притаившуюся беспомощность, которая вот-вот ещё чуть-чуть свергнет устоявшуюся самоуверенность. Но Галлон лишь откашлялся и проигнорировал беспокойные симптомы — и тело подчинялось его приказу.

На другом конце толпы возле Леона засияло — появилась Франческа. Переговорив с ним, она объявила о срочном собрании, во время которого собирались провести краткий инструктаж и рассказать о правилах нахождения в коричневых зонах.

Так и прошёл остаток Аполлонского солнечного дня: легкомысленных студентов, осевших на первом этаже тёплой гостиницы, отправили на тренировочное поле, разместившееся высоко в небе. Руководила всем процессом Франческа и ещё два ассистента, которые, как назойливые мошки, цитировали заученные учебники, вытесняя мышление и ум куда-нибудь за границы сознания. Некоторые из поступивших на втором часу занятий попытались прервать своё участие, ссылаясь на подобные инструктажи, уже проводимые в их школах. Но Франческа расценила их поступок как несостоявшуюся попытку самодеятельности и поспешила объяснить, что, хоть пространство Земли и отличается от искусственных тренировочных зон в их городе, им всё равно было необходимо закрепить на практике.

Воспитанники из разных цивилизаций покорно приняли свою участь.

Франческа много раз повторяла, что вмешиваться в культуру людей с Земли не стоит, а тем, кто сам поступил с родной планеты, растолковывала, что они теперь «другие люди».

— Если заметите явные нарушения, то лучше рассказывайте нам и даже не думайте, что сможете решить эти проблемы самостоятельно, — говорила Франческа и раскачивалась из стороны в сторону, размахивая какой-то палочкой, похожей на застывший алмазный кнут.

Счастливчики с Земли становились немыми слушателями, но и они понимали, что общество Орбиты настроено только доброжелательно, и ни один из обращённых в эту непоколебимую веру не сомневался в их благонравности. Им в голову не пришло, что в подобных высказываниях могла таиться неприятная ложь, щепетильно обёрнутая в напыщенную нравственную оболочку, которую, как с желанного подарка, жалко срывать. В то время как догадки о правде пресекались общественностью, мнение, обратное лживым предписаниям, впитывалось ещё с молоком.

«Гуманизм теперь не больше, чем надоедливое клише», — подумал про себя Галлон, всматриваясь в лицо Адриана.

Адриан же, примкнувший вместе с Галлоном к концу того обмякшего от груза знаний построения, был чувствителен к подобным словам. Он успел обозлиться на Франческу, полагая, что она сама приверженка негласной системы. Но Франческа была с Земли, и, как и Адриан, считала, что живёт не в равных условиях. Однако Франческа была одной из тех, кто не ограничивал свой протест одними лишь словами да пассивным несогласием.

И Франческа всё говорила:

— Как многие знают, граница Дейфа или же коричневая зона — рассадник Двенадцатикрылых, которые могут стать помехой для нашей вылазки. Итак, что вы о них знаете?

— Двенадцатикрылые — порождения трёхъядерных бактерий, мутировавших из-за ядохимиката «Динди», — как по писаному, изрекал один из стоявших спереди, — которым преждевременно обрабатывают земную материю для безопасности транспортировки. Ядохимикат необходим, так как он защищает материал от всех видов радиации и от внешних зловредных бактерий. После погрузки на станции его утилизируют, но, в свою очередь, очищение на Земле полностью, очевидно, невозможно. Многочисленные повторения оказали непоправимые последствия для земной материи, но главное — биологическая клетка, прототип всей жизни, видоизменилась и… — голос резко замолчал, заметив тишину, охватившую его.

— Да кому какая разница? Двенадцатикрылые — это просто мусор… Зачем о них так много рассказывать?.. Поскорей бы это закончилось, — кто-то очень громко шептал в стороне.

— Да… да, да, — дополняла Франческа, — «Валви» развила множество форм, чем обеспечила себе огромные территории для развития: захватила гектары почвы, вытеснив другие виды жизни. А отличительной чертой её образа жизни является…

— Симбиоз её подвидов, — хором высказала команда девчонок.

— Как вы знаете, бактерия обладает собственной «волей». Так… Крылья! Крылья Двенадцатикрылых являются их слабым местом…

Пока Франческа говорила, мимо прокрадывался Вас. Она бы его никогда и не заметила, если бы аудитория не поглядывала в его сторону. У Васа не было в планах присоединяться к учению — он занят внеурочными делами и сердечными думами. Вас полагал, что на учении его могла ждать Франческа, однако для помощи в адаптации студентов у него ресурса не оказалось, и присоединяться он не собирался. И только когда Франческа пригласила его поучаствовать в учении, он понял, что совершенно не в состоянии сохранять невозмутимый вид и совсем скоро потеряет самообладание. Паршивое настроение после встречи с главой Центра — Иоганном и разговоры об Омнис сподвигли Васа пересмотреть свою жизнь.

Франческа уже запустила в него свой крючок и окликнула:

— Товарищ, можете продемонстрировать нам один из быстрейших приёмов обезвреживания Двенадцатикрылых? — обратилась к нему Франческа, непринуждённо отыгрывая отведённую ей роль, — вот на этом манекене. Пожалуйста! — и до его подруги наконец дошло, из какой трясины Вас пытался вытянуть своё настроение. — Ой!.. Вас…

— Бахвальство — не моя черта поведения, — сыграл на опережение Вас. — Боюсь, что от манекенов ничего не останется.

— Этот крепыш! — ответила она и повернулась к группе.

— Ну, ладно. Один раз, — с грузом отпустил Вас и размял запястье.

Манекены были неподвижны и не очень-то правдоподобны.

— Сначала кое-какой метод покажу я, — озвучила Франческа.

Она расчехлила похожее на катану лезвие: жёлтый ободок источал тепло, сердцевина в могуществе своём сохраняла внутри обильную энергию. Многие видели лезвия впервые, а в действии — никто и никогда. Франческа потянула спину и набрала разгон, потом проскользила, совершила длинный прыжок и махом отсекла половину крыльев. Новички уставились, в воздухе повисла тишина от секундного зрелища.

— Ну же, разойдитесь! — прикрикнул группе один из помощников, сгребая разлетевшийся хлам.

Вас встал боком и подхватил стеклянную винтовку. Сначала он задал ей траекторию, а потом выстрелил: луч света вылетел полукругом и в мгновение рассёк остатки крыльев. Вас завершил выступление и отправился по зову сердца.

Франческа дополнительно показала принцип работы ядерной винтовки:

— Как видите, эта структура луча реагирует только на бактерии, их продукты жизнедеятельности и материю в том числе.

Те, кто верил в свои силы, потренировались, растратив всю энергию предоставленного оружия. Мероприятие подошло к концу.

Задался бы хоть кто вопросом: «А почему это сверхтехнологичное человечество до сих пор не избавилось от такой проблемной зоны?» Ответ был, и не один, но никто здесь не смог бы его прокомментировать.

Когда инструктаж подошёл к концу, пара человек из группы отправилась на процедуру введения вещества; с ними отправился и Адриан.

Небо розовело, тёплые краски мешались с проникающим космическим холодом — появились фиолетовые полосы, они разрастались и разрастались, пока над небом не нависла бездонная пропасть. Чёрным куполом с подмигивающими звёздами накрылся Аполлон.

Галлон уже прибыл в номер, разглядывал в зеркале собственное отражение. В коридоре лежала небольшая сумка с неинтересными вещами и ненужным барахлом. Ранее каждому был выдан комплект личного инвентаря: лезвия, винтовки и прочее защитное снаряжение — самый обычный костюм для вылазок на Землю; из технологий в нём находилась лишь встроенная система реанимации и электролитный счётчик с обособленным фильтром. Также была ампула универсальной сыворотки, которая при любом способе введения внутрь тела принимает тот вид жидкости, в котором тело нуждалось больше всего. Галлон глянул в коридор и снова принялся себя осматривать. Что-то сидело у него в груди, чужое, но он не мог себе это никак доказать. Оно билось и грело его изнутри — очень приятное ощущение неосязаемой нежности. Затем Галлон посмотрел себе в глаза: по ту сторону на него смотрел кто-то