автордың кітабынан сөз тіркестері Россия, которую мы потеряли. Досоветское прошлое и антисоветский дискурс
если в России после ухода ее столыпинистского президента и, что еще важнее, его избирателей в конце концов возобладают более левые настроения.
Такой идеологический анализ, зеркальный по отношению к этой книге, может пригодиться в будущем, особенно
Будет ли полезно также реконструировать и проанализировать культурную логику сдержанно просоветского (или скорее просоциалистического) дискурса о досоветском прошлом?
Досадные «эстетические разногласия» между имперской и советской эпохами заключаются в том, что в действительности именно последняя создала «нас», постнарод, «интеллигенцию без границ», как назвал ее Померанц, — но «нам», порожденному ею занародному Субъекту, границы, наоборот, по вкусу; нам нравится вести чужую аристократическую жизнь; мы не хотим жить в мире, где таких, как мы, много. Антисоветский дискурс о досоветском прошлом всегда строился вокруг желания парвеню выделиться. Откровенно денежная и политизированная форма, которую это желание приняло в постсоветскую эпоху, внушает нам отвращение, но при всем том иного выхода этому желанию нет в силу занимаемого нами положения — мы всегда уже предзаданы нашими отношениями с досоветским прошлым как его узурпаторы/хранители. Вслед за Парфеновым и Сокуровым можно сказать, что наши поступки в реальном мире не должны диктоваться этой Субъектностью. Вслед за Пелевиным — что такое желание — наша общая причуда, истоки которой можно выявлять и изучать, но, рассуждая в полном соответствии с психоаналитической теорией Лакана, мы должны понимать, что осознание этой причуды нас от нее не избавит. Вслед за всеми тремя — что стратегии политического действия в России 2020‑х годов лучше всего держаться подальше от этой формы антисоветской Субъектности.
Пелевин — гораздо больше, чем Сокуров или Парфенов в своих фильмах, — с иронией подчеркивает, насколько ностальгирующий по империи Субъект принадлежит массе, но при этом любит ощущать себя элитой, хотя прекрасно знает, что никакая он не элита — или, говоря словами Парфенова, что мы не от имперской России, а от советской.
почему советская социальная реальность была столь «подчеркнуто абсурдна», что не заслуживала серьезного внимания? Пелевин, что весьма симптоматично, дает двойственный ответ. С одной стороны, он понимает советский абсурд в духе московского концептуализма, как синтетическое произведение искусства, составленное из марксистско-ленинских лозунгов, «продуманно нелепое». С другой стороны, советская социальная реальность абсурдна потому, что породила слишком много людей, способных оценить это произведение искусства. Она породила слишком много художников. Фантазии и эскапизм стали в ней чересчур массовым явлением, поневоле охватывающим даже случайных алкоголиков. Но разве это не жалоба выскочки, который хотел бы выделиться из столь же образованной толпы себе подобных, но не может? Мы, безусловно, наблюдаем такого рода недобросовестный элитизм у Пустоты, уверенного, что его познания о Серебряном веке доступны лишь ценителям, хотя мы знаем, что он заурядный представитель массовой интеллигенции
антисоветский дискурс о досоветском прошлом возникает из отгораживания от массовой аудитории, к которой обращен этот дискурс, отгораживания от проблемы ее парадоксальной Субъективности — занародной, массово-интеллигентской, массово-элитарной
Говоря известными словами Андрея Синявского, у нас неизбежно возникают «эстетические разногласия с советской властью» [372] — разногласия, которых с имперской Россией у нас попросту нет. Но почему так получается?
Пелевинский дискурс о досоветском прошлом (как и дискурс практически всех, о ком шла речь в этой монографии) по умолчанию предполагает, что чеховская аристократка всей душой любила окружающую ее реальность, прекрасное в своем увядании великолепие, — в противоположность совкам, упорно отказывающимся замечать реальность позднего социализма и вместо этого восхищающимся миром, где обитает Раневская.
несмотря на экзистенциальное родство Пустоты и чеховской Раневской, у последней мы не можем представить себе такую патологию. Пеле