Филология
30 избранных стихотворений
Анна Филосян

© Анна Филосян, 2015

Фотографии из архива автора

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть 1. Сегодня

«В городе утро. Под войлоком неба…»

А. Б.

 

В городе утро. Под войлоком неба

Люди и вещи бесплотны, расплывчаты.

Людям не надо ни зрелищ, ни хлеба,

Им на работу пробраться неслышно бы.

   

Ты ещё спишь. Снятся райские заросли.

В центре небесной воронки завинченной

Ты улыбаешься тайному замыслу

Полуулыбкой Джоконды давинчевой.

   

Ты ещё спишь и не знаешь беспечно,

Что мир скоротечен, порочен, увечен,

Что род человеческий бесчеловечен,

Что выход в другие миры засекречен.

   

Ты ещё спишь. Одеяльце подоткнуто.

Спящая куколка в ласковом коконе.

Я наблюдаю украдкой, инкогнито,

Как по микрону растут твои локоны,

   

Как ты сопишь и вздыхаешь размеренно,

Как кулачки зажимаешь уверенно,

Как озаряешь ты небо дождливое.

В городе утро. Ты спишь. Я счастливая.

 

Октябрь 2015

«Я помню город двадцать лет назад…»

 

Я помню город двадцать лет назад.

Рассерженный, испуганный, безликий,

Он в вены проникал, как слабый яд,

И, как Леон, не оставлял улики.

   

Дышал в затылок жжёною листвой,

Блестел кастетом за углом, где ждали двое,

Сбегал от взгляда по разбитой мостовой

И приникал к воде, как зверь на водопое.

   

Я помню улицы, как пальцы без колец,

Впивавшиеся в голые проспекты,

Тугое небо, как студёный холодец,

Желавшее всему мирскому скорой смерти.

   

Я помню, как тускнели фонари,

Одетые всегда не по погоде,

Орущие шансоном кабаки

И алую помаду шлюхи в переходе.

   

Я помню чувства тщетности накал.

Постыло всё, и иногда казалось,

Что я попал в безвременный канал.

Но времени подвластно всё, как оказалось.

   

И вот уже пред нами город-сад

Цветёт и пахнет дорогим парфюмом,

Сверкает кольцами по нескольку карат,

Суёт в лицо искусственную юность.

   

Оброс культурным слоем, как жирком,

Стал чище, легче, словом, выносимей.

Но отчего всё чаще мне тайком

Являются былого пилигримы?

   

И снова счастлив я среди руин

В том городе, что до седин не дожил.

Наверное, он просто был моим.

Наверное, я просто был моложе.

 

Май 2015

«Мы знакомы недавно, гораздо недавнее многих…»

П. Р.

 

Мы знакомы недавно, гораздо недавнее многих.

Для богов и подавно смешной, несущественный срок.

Тем острей ранит сердце клинок предстоящей дороги.

Тем страшнее разлуки тугой заведенный курок.

   

Был апрель. Наш любимый поэт написал: «В человеках

Издали видна воля благая». По воле благой

Довелось нам с тобой познакомиться в библиотеке.

Так с тех пор и читаем друг друга, как книгу, взапой.

   

Как прожить без историй твоих многословных

                                                          живительной влаги?

Как продлить этих глаз развесёлый раскосый полет?

Где брать силы, чтоб выйти из этой земной передряги?

Как расстаться с тобой и в психушке не встать на учет?

   

Нет ответов. Лишь тёмные зыбкие сны и пустые аллеи.

Эта осень проложит меж нами кромешный, неторенный мрак.

Но ничто в целом мире нарушить наш «клуб» не сумеет.

Фляжку с граппой в дорожную сумку – и я у тебя!

 

Октябрь 2015

Ожидание

А. Б.

 

Посередине мира и миров,

Не выходя из комнаты, не совершив ошибку,

Я ожидаю. Ночи стынет кров,

Проваливаясь в сон бесплотно-зыбкий.

   

Распахнута, как тысяча десниц,

Низвергнута, как тысяча тиранов,

Моя душа, не ведая границ,

Божественные кущи облетает.

   

Пространство помещается в кулак.

На языке пожар кроваво-кислый.

Я пребываю, жизнью жизнь поправ,

В чистилище парадоксальной мысли.

   

Я жду тебя. Час икс неотвратим.

Печальнее всего на этом свете

Круговорот людей. И тот азарт, с каким

Нас переигрывают собственные дети.

 

Июль 2015

12 тысяч над землей

Е. К.

 

Мы такие смешные, угловатые, слабые,

Он наверное смотрит на нас и посмеивается.

Палачи или агнцы; индусы, евреи, арабы ли;

богачи, бедняки; нимфоманки и бабники —

всех и каждого трепетно любит, не разуверивается.

   

Наблюдая за чашкою крепкого чая утреннего,

как мы слепо блуждаем в двухмерном своём измерении,

подражаем кумирам, пестуем обиды беспочвенные,

нелепо хватаем ртом воздух, как рыбы беспомощные,

не бросает нас гибнуть в аду нашем муторном,

потихоньку поддерживает жалких огарков горение.

   

Разгребая завалы беспечности, алчности, глупости,

несусветного хамства, обмана, стяжательства,

вдруг наткнётся на душу чистейшей бесхитростной

                                                               хрупкости,

   

вытрет пот и подумает: «А не напрасно старался-то».

 

Февраль 2015

«Люди уходят, как птицы…»

Бабушке Ие

 

Люди уходят, как птицы

Клином на юг улетают.

И, как вязальные спицы,

Петли в душе оставляют.

   

Люди уходят, как тигры,

Гордой походкою в чащу.

Их полосатые титры

Фильм чёрно-белый венчают.

   

Люди уходят, как солнце

За горизонт садится.

Люди уходят звонко,

Как бьётся бокал с игристым.

   

Люди уходят, как рельсы

Синюю даль разрезают.

Их души почти не весят,

Лишь, как клинки, сверкают.

   

Люди уходят, как гири

Тяжестью на пол спадают.

Люди уходят. И с ними

Земля из-под ног убегает.

 

Декабрь 2014

«А бывает так: в выходной проснёшься…»

 

А бывает так: в выходной проснёшься,

отраженью своему вымученно улыбнёшься,

поразмыслишь о насущном, вглядишься в грядущее,

сваришь кофе, вытрешь пыль, погрустишь о тщете                                                                                      сущего.

   

Подойдёшь к окну, примеришь тусклый осенний                                                                                        свет,

поймёшь, что он тебе не к лицу, поёжишься, накинешь на плечи плед.

Полистаешь листопад, попытаешься вспомнить сон

или, как вариант, – как когда-то ты был влюблён.

Балансируя на краю, унесёшься мыслями далеко.

   

Вздрогнешь от дежавю, вспомнишь, что забыл

                                                                 купить молоко.

Посидишь, вздохнёшь, побредёшь понуро

                                                         собираться в дорогу,

и вдруг со всей ясностью ощутишь весь смысл,

словно пойманный на себе взгляд бога.

 

Сентябрь 2014

«Ночь светла и несметна, бесшумно метает бисер…»

В. Б.

 

Ночь светла и несметна, бесшумно метает бисер.

Дочь тиха и прелестна, блаженно мечтает мысли.

Тонкий лёд нарастает коркой седой, угрюмой.

По телику, мнимый, мчится поезд в далекую Юму.

   

Облетают и растворяются, как прошлогодние листья,

Буквы, взявшиеся за руки, словоохотливые лица, переносные смыслы.

Остаются лишь чувства. Их осиротевшие стволы

Так и стоят голые, неуклюже осунувшись, до следующей весны.

 

Январь 2014

«Нам за тридцать. Мы смиренны и кротки…»

 

Нам за тридцать. Мы смиренны и кротки.

Наша жизнь – беззвучный фильм в перемотке.

Наши сны – оттенки серого шума,

Наши лица тяжелы и угрюмы.

   

Мы не знаем вкус побед и провалов,

Не врываемся в Париж из предместий,

Не захватываем почты и банки,

Не сжигаем ни мосты, ни поместья.

   

Наше имя – легион имяреков.

Наше счастье – доплатить ипотеку.

Чужаки на этом празднике смерти,

Наша участь – запылённая qwerty.

 

Ноябрь 2014

«Не будите меня поутру…»

 

Не будите меня поутру,

Затворите покрепче рассветы.

Не волнуйтесь, я вся не умру,

Лишь на время уйду в интроверты.

   

Потеряйте ключи от меня,

Позабудьте пароли и явки,

Обнулите мой файл и, браня,

Отпустите в дорогу «по Кафке».

   

Я очнусь на планете одна.

Огляжусь, поброжу и поплачу.

Посижу пару дней у окна.

Выйду в город, все деньги потрачу.

   

Раздобуду себе арбалет,

Расстреляю все страхи и мысли.

Проживу сотню жизней и лет,

Прочитаю все книжки, что вышли.

   

Вспомню, как и кого я люблю.

И, счастливой до приступов рвоты,

Разбудите меня поутру.

Я проснусь и пойду на работу.

 

Июнь 2014

Бриллиантовая свадьба

 

Шестьдесят алмазов горят на пальцах

У Судьбы-красавицы, все на перечет.

Вышивает крестиком на старинных пяльцах

И в обнимку с Памятью пироги печёт.

   

Пироги румяные, один другого краше!

Я таких диковинных не едал ещё.

Вот пирог с удачею, с счастьем да с достатком,

Ну а тут с кручиною солёный пирожок.

   

– Ох, Судьба-судьбинушка, – жалуется Память, —

Шесть десятков лет прошло, кто б подумать мог!

Сколько было горестей без конца и края,

Сколько было, милая, волнений да тревог

.

Молвит ей в ответ Судьба, алмазами сверкая:

– Не ропщи, подруга, сколько было – все твои!

Беды али радости – знать судьба такая!

На роду написано – что ни говори.

   

Долго или коротко спорили хозяюшки,

Уж рассвет забрезжился за седым окном.

Только слышат – ласково кто-то обнимает их.

Оглянулись – батюшки! Это же Любовь!

   

– Вы, сестрицы, умницы, – молвит эта девушка, —

Только позабыли вы про меня слегка.

Наших подопечных – Валентина с Июшкой

Я сквозь годы провела, незрима и легка.

   

Что бы они делали без меня, невидимой!

Как они растили бы красавиц-дочерей!

Десять внуков-правнуков, множатся невиданно!

(И скажу секретно вам – это не предел!)

   

Жизнь – пустыня утлая без воды живительной.

В общем, заявляю вам прямо, без затей:

Ни судьбы, ни памяти без меня, спасительной.

Сестры так и ахнули: как забыть о ней?!

   

Усадили девицу, пирогов придвинули,

Обнялись, расплакались… Наливай да пей!

Был и я на пире том. Подопечным кланялся.

И увёз рассказ о нём за тридевять земель.

 

Ноябрь 2013

Norge

Н. Н.

 

Эти горные цепи

Водопадами плачут.

Их безмолвные речи

Оглушают меня.

   

Беспощаднее моря,

Человечнее неба,

Эти земли врачуют,

Эти скалы звенят,

   

Как бокалы с шампанским —

Чистый брют, не иначе!

Здесь снимаются маски,

И закаты горят.

 

Март 2013

Милан

 

Подёрнут инеем изрядно,

Закутан в сливочный туман,

Огнями вывесок нарядных,

Нас встретил утренний Милан.

   

Шум голосов многоязычных

В его кварталах и кафе.

И эмигрантов горемычных

Толпа блуждает налегке.

   

За тем углом нас ждёт Ла Скала,

Где бархат, люстры и паркет.

Здесь Верди жил и пела Каллас,

Теперь здесь мы, а их уж нет.

   

Резное кружево Дуомо

Накрыло саваном года.

За этот край вдали от дома

Я выпью красного вина.

 

Декабрь 2013

«Жили мы. Не крали, не кляли…»

 

Жили мы. Не крали, не кляли.

Что-то строили, куда-то шли.

Ездили по свету не одни.

Пили вина. Не считали дни.

   

Радовались утрам и ночам.

Не рукоплескали палачам.

Не желали зла. Смотрели сны.

Говорили больше, чем должны.

   

Жгли мосты. Сгорали от стыда.

Расправляли крылья иногда.

Разбирали чьи-то письмена.

Забывали лица, имена.

   

Подбирали к скважинам ключи.

Или просто спали на печи.

Не чужие, но и не друзья.

Не родные, но и не враги.

   

Жили мы. Прохожие почти.

Не похожие, но всё-таки свои.

 

Сентябрь 2012

«Мы живём каждый день вхолостую…»

 

Мы живём каждый день вхолостую

Понарошку, вполсилы, впотьмах.

Пробираясь на ощупь, кочуем

И теряем себя впопыхах.

   

Не поём и не молимся богу.

Верим вывескам. Ждем распродаж.

Из зелёных купюр понемногу

Получаем желанный метраж.

   

Разбираемся в брэндах и трендах.

Славим сильных. Боимся детей.

Собираем, как марки, победы.

Видим серые сны без затей.

   

Заедаем тоску бутербродом.

В телевизоре ищем врагов.

Забываем, откуда мы родом,

И не знаем соседей в лицо.

   

Мы живём каждый день на измене

И, проснуться забыв по утрам,

В гладко выбритом офисном плене

Незаметно сгораем дотла.

 

2008

Часть 2. Вчера

«Карандаш неточеный…»

Д. Т.

 

Карандаш неточеный

старит бумагу клетчатую.

Морщиной меченная,

теперь будет вечная.

   

Я была уже такая разная.

Была кошка опасная.

Была мечта зовущая.

Была подруга лучшая.

Была невеста краденая.

Теперь стала твоя, найденная.

   

Теперь твою «р» картавую

ждать дотемна, пить досуха

из высоких бокалов кровавое,

не перемешивать.

   

До районов до неспальных

добираться теперь лёгкой поступью.

Настороженно хранить твои сны нечуткие.

Падать в твои дыры чёрные,

пустоты жуткие.

   

Ловить твои повороты резкие,

считать шаги стремительные.

В твои глаза заглядывать

через перила скользкие,

балансируя на грани спасительной.

   

В темноте брать рубашку со стула бережно,

вдыхать остаток твоего запаха,

ненадолго обретая себя – веришь ли —

по ту сторону безумия сладкого.

   

В светлое будущее,

как в лужи московские,

нырять блаженно.

И не обнаруживать в нём —

как в фокусе —

твоего отражения.

 

2005

«Дождь весь день…»

 

Дождь весь день.

Книжка. Лень.

Белый край потолка,

А за ним облака.

   

А потом – голубей

Твоих ясных очей —

Растеклась синева.

А за ней – тишина.

   

Мне она

Не слышна.

Капли – в пол.

Ты ушёл,

   

Не оставив ключей

От спокойных ночей,

Не оставив «быков»

Для осевших мостов,

   

Не оставив пилюль

От всевластной тоски.

Мне не видно ни зги

Среди этой пурги

Дождевой.

   

Милый мой!

Новый год

Без лица

Твоего!

   

Льёт и льёт

Без конца.

Ничего!

 

Апрель 2001

«Мой ветренно-пыльный город…»

 

Мой ветренно-пыльный город

однажды, громадным утром

очнулся от дрёмы, прокуренно-мутный,

огнями по швам распорот.

   

Все трубы дымились, как свечи

погасшие. Горем сжигаем,

на каждом углу светофором моргая,

не зная язык человечий,

   

мой город лежал в руинах

своих гладкошёрстных улиц.

И жители новых развалин проснулись,

не зная тому причины.

   

Не зная, что в гулком небе,

хвостом самолёта сверкая,

не веря в разлуку, мосты не сжигая,

я с ним прощалась навеки.

 

Декабрь 2000

«Разве важна точка на карте?»

Г. Л.

 

Разве важна точка на карте?

Твоя дислокация

по отношению

ко мне?

   

Разве нужны нам оправданья?

И трансформация

новым решениям —

извне?

   

Было бы здорово

пренебрегать километрами,

преобразовывать станции

в более дальние,

двигать кометами,

переводить по желанию

стрелки вокзальные.

   

Более – менее,

что Ему – разница?!

Мы бесконечные.

Но, к сожалению,

мы не беспочвенны,

и не беспечны мы.

   

Здорово было бы —

два взмаха крыльями

и – потных ладоней след —

туда, где меня

НЕТ.

 

Апрель 2001

«То будет среда. Ты приедешь во среду…»

 

То будет среда. Ты приедешь во среду.

Средину пути обозначив звездой,

запьёшь булку хлеба святою водой

из припухших желёз, что находятся между

глазами. И – до безумия новый – войдёшь.

   

Кругом будет тихо:

ни звука, ни вздоха, ни взмаха крыла.

Сплетением солнца шепнёшь: «Не ждала?»

А я без стыда, без приветного крика,

до рези вглядевшись в твою темноту,

забуду, как люди встречают мечту.

   

Готовятся, верно; как в лучших домах,

серебро достают и хрусталь расставляют,

обновки шьют, сотни свечей зажигают.

А мне же – клокочущей – вдох не набрать.

   

А мне же – отвыкнувшей – память сличать

с твоими глазами. Но, превозмогая

себя и свои подозренья на сон,

тебя вопреки и назло я узнаю,

постигну, вдохнув наконец: это он!

   

Узнаю на ощупь, узнаю на время,

узнаю на славу и, ужин не грея,

возьму за покрытый росою рукав,

в святая святых уведу, не обняв,

   

разую, раздену, распутаю пряди.

И стану твоею. Твоею не глядя.

Твоей на всё время. Твоею опять,

внимая ударам внутри – не унять

   

мне стука благого —

в минуту пять сотен, нет, тысячу раз.

Четверг будет новым.

Четверг будет наш.

 

Сентябрь 2000

На перроне

 

Душно.

Странно.

Перронно.

   

Вот ты,

в треугольник дороги вписанный.

Мне осталось теперь монотонно

бисер дней низать; из пустоты

соты строк стройных строить.

   

Ждать до срока; до боли в груди

плакать – разлуку бы вырыдать!

Мне бы рельсы все, аэропорты

с земного лица – вытоптать!

   

Сердцем выстукиваю марш минут

– так и все улетят и уйдут…

Ну а мне на прощанье-прощение

улыбнутся ль? Поднимут ли бровь?

   

Или будут следить с вожделеньем,

как – товарищи, разве так можно?! —

сотни отблесков пыли дорожной

мне нещадно вонзаются в кровь.

 

Июнь 2000

Душа моя

 

Душа – это доброкачественная опухоль на сердце.

Счастье – творческий кризис.

С какой звезды мы приземлились

– ты и я?

В чёрной дыре бытия

столь безнадёжно земного,

где ничего-ничего по-настоящему дорогого,

и занимающаяся заря

– лишь дорогой фотоснимок,

нас неизбежно отнимут,

подругу у друга,

тебя у меня.

 

2000

Попутчик

 

То будет больно, странно – невпопад

врываться в мысли водопад

и столь же скоро – в невинный хруст берёз

весенним утром. Та весна

   

проявится воспоминаньем сна,

не взяв с собой ни жалости,

ни слёз. Меня уже не будет.

Прощая ветру шалости,

   

я наконец вдохну их полной грудью,

и память утечёт в воронку

забвения. Сиреневый бульвар пошлёт вдогонку

сирени смех из наших прошлых вёсен.

   

Попутчик не замедлит вёсел,

вздохнёт, представится: «Хорон».

В объятья душные нас примет горизонт.

Врезаясь в гладь, мы устремимся вон

из этой чащи: забывшаяся я, спокойный он.

 

Апрель 2000

«Любимый мой!»

Н. Ш.

 

Любимый мой!

Люби-мый,

Люби мой

Звук и слог,

и капли на лице,

и след моих сапог.

   

Свободы маятной моей

Свершённость и несовершенность

и утреннюю сладостную ленность;

белёсые заснеженные дали

моих навязчивых мечтаний.

   

Все отречения и обретения,

вся скука тягостных сомнений,

все дети моего пера,

как след крыла,

бесплотны и незримы.

   

Идеи все, подобно пилигримам,

стучащиеся в добрые сердца,

на запотевших стёклах моего окна —

все росчерки кривые;

   

все безраздельные мои «впервые» —

ВСЁ о тебе, с тобою, для тебя!

Не в тишину я верю, обретя

мой клич любви в твоём обличьи.

 

Декабрь 1999

Бессмертию

 

Поток сознания не выльется в бессмертье.

Никто не ждёт тщедушных этих строк.

Им продолженья нет. Готовишь впрок

Забаву лишь себе на старость,

Когда, согбенный и седой, —

Невинна старческая шалость —

Ты будешь, вызывая жалость,

Жевать отсутствие зубов,

Водя иссохшим пальцем

По сонму букв неровных.

   

И вкус давно забытый слёз

И слов младых и полнокровных

В тебе проявят юность.

   

Так, за бокалом красного вина,

Наступит новая весна,

Но ты ей будешь уж не нужен. И тогда,

   

Сколь незаслуженно, столь неизбежно,

Предстанет пред очей твоих, свежо,

Грядущего бессмертия лицо.

 

Февраль 1999

«Красавец мой снежный и нежный…»

Н. Ш.

 

Красавец мой снежный и нежный,

Защита, отрада моя.

Пространство свободное между

Развёрзстых оков бытия.

   

Распавшись на атомы боли,

Очнулась в объятьях твоих.

Позволь надышаться тобою,

Мой воздух! Ты в лёгких моих!

   

Любви ни сказать, ни измерить,

Любовь ни забыть, ни избыть,

Ни даже понять не сумею.

Позволь мне тебе подарить

   

Росу невозделанной пашни,

Эскиз нашей общей мечты.

Свод мира, подсмотренный с Башни,

И отблеск далёкой звезды.

   

Мечтаю глаза на рассвете

Распахивать рядом с тобой.

Останься. За окнами ветер.

Тебе с бергамотом, родной?

 

Декабрь 1998

«Будет солнце!»

 

Будет солнце!

Цвета слоновой кости

Матовой брызги бросит

В мир. Форы не просят

Такие. Обносков не носят.

   

Солнце будет

Тяжестью полных грудей,

Млеком налитых, людям,

Что не расчешут кудри

Злата солнечного —

вновь забудут!

   

Убудет

Ими у Бога выпрошенного

Света на один луч.

 

Сентябрь 1998

На север

 

Мне любовь не Коррида!

Обида

Разрушает сердца.

   

Нет, не любишь, но хочешь.

Хохочет

Кто-то в чёрном – не видно лица.

   

Унижаться, молить и, рыдая,

Не чаять

В нём души. Повтори!

   

Повторить не сумею. Исполнить,

Запомнить —

Тем паче. Ночь без сна.

   

Звон твоей тишины, блеск окна.

Я одна.

Им на стуле оставленный шорох.

   

Полон дом насекомых,

Которых

Не видать по ночам.

   

Ты – живуч, мой корабль, могучи,

Плавучи

И туги паруса – но!

   

Сплошь из алого шёлка.

В самоволку!

И бежать налегке.

   

Мне б попуткой – на север,

На серый

Край земли,

   

Где по мне до поры

Уж костры

Разожгли.

 

Июль 1998

Птица

 

Я себе поймаю птицу,

Посажу её в ладони,

Окружу её любовью

(Надо ж было так влюбиться!)

И тоскою окружу.

   

Будет жить со мною в клетке

Позолоченной, просторной.

(Будет жить, как я, притворно.)

Птицы целятся неметко,

Больно бьются о стекло.

   

Будет петь со мною песни

(Клювом будет брать аккорды),

Будет ждать со мною вместе

Ключ от клетки золотой.

   

Но однажды моя птица

Приболеет, захворает.

Нервно крылья расправляя,

Скажет мне: «Давай простимся».

И тихонечко умрёт.

   

Только ночью будет редко

Сниться истина простая

(Сны я утром забываю):

Выход есть один из клетки —

Потихоньку умереть.

 

1997

Memento

 

Запомнить навсегда разлуки первой горечь,

Вставать с рассветом, не забыв её.

Запомнить, что с душой не надо спорить.

Запомнить море, блеск заката в нём.

   

Запомнить своды всех великих зданий,

Огни ночных столиц,

Солёный список всех моих прощаний

И галерею из любимых лиц.

   

Туманных глаз раскаявшийся вздох,

Протяжность рук, не знавших, что же дальше;

В лесу запомнить изумрудный мох

И солнца кружева на строгом платье.

   

Полуразрушенные храмы

С запущенною стариной,

Как страшен сон с незапертою рамой

И воронёный океан ночной

   

Тропические финики и пальмы,

Цыплячий луч рассвета на полу;

Проснувшиеся заспанные камни

На сонном берегу.

   

И паутинку над окном в углу,

Которую уж больше не воротишь,

И горделиво полную луну

С проталинами луж по белой плоти.

   

Запомнить ускользающие мысли

И то, о чём так стыдно говорить;

Бездонные глаза парижских нищих

И русских, чтоб бродягой не прослыть.

   

Запомнить самый страшный сон,

Запомнить листопад в порыве ветра;

Пропахший ладаном амвон

И мудрые глаза с портрета.

   

Поступки, от которых я бегу,

И всех обид соломенные плети.

И спрашивать себя, зачем живу,

И гордо отвечать: за всем за этим.

 

Апрель 1997