Алла Пятибратова

Созвездие гадкого утенка

Когда журналистка Марина Даневич начала получать по «электронке» письма от своей умершей подруги Али, она и представить не могла, что за этими мистическими событиями скрывается реальная и ужасная правда, и что смерти ее близких людей не случайны.

— А как же, Иван Данилыч!

Сейчас он скажет, что мы работаем из рук вон плохо, ему за нас стыдно, и вообще, пора поменять команду. Мы все дружно опустим глаза долу, некоторые даже сумеют покраснеть щеками. Наступит тягостное молчание, когда подавляется не только сопение, но и само дыхание. Шеф сердится. Извольте выслушать и намотать на ус. А если вы успели побриться сегодня, вам же хуже.

Оу, неужели все? Наверно, торопится сегодня. Шефьи глаза закончили метать молнии, однако за ними непременно должен последовать гром. Но это уже не так страшно. Можно начинать дышать заново. Только бы он не запнулся о мою лохматую голову и нечаянно отпущенную на волю ухмылку…

Марина остановила взгляд на голой веточке, прижавшейся к оконному стеклу. Интересно, почему она оказалась одна такая среди покрытых ярко-зелеными листьями ветвей? Мы с тобой родственницы, успела подумать Марина, но как следует проникнуться родственным чувством к одинокой ветке ей не дали.

— А тебя это касается больше всех остальных! — выдернул ее грозный голос и выставил посреди кабинета на всеобщее обозрение и порицание.

Ну, как же мог шеф проскочить мимо ее физиономии, так и не научившейся принимать скорбное выражение в необходимые моменты.

— Не демонстрируй отсутствующий вид так старательно, знаешь ведь, что к тебе обращаюсь. Марина!

Знаю, знаю, и незачем рявкать. А то что могут подумать новенькие, они ведь еще не изучили правила жизни в нашем отдельно взятом дружном коллективе, господин главный редактор.

— Сегодня, несмотря на то, что вы все нагло филонили целую неделю и не заслуживаете… Да ничего вы не заслуживаете! И все же я вынужден сказать вам. В семь часов вечера всем без исключения быть во «Флибустьере». Нет необходимости рассказывать, где он находится? Почему всем? Потому что там будет не банальная тусовка. Должны огласить итоги конкурса по освещению деятельности наших дипмиссий. Разведка донесла, что мы взяли две премии. Правда, не уточнили, какие. Вот там и узнаем. Повторяю: быть всем. Да приоденьтесь, не позорьте меня. Марина, душа моя, а повернись-ка сюда. Тебя это касается особо. Ты меня поняла?

— Ерничаешь, да?

— Что вы, как можно! — Марина для убедительности округлила глаза.

— У тебя в наличии имеется хоть что-нибудь приличное?

— Из одежды? Да, конечно. Приталенные вечерние джинсы и кроссовки на шпильках подойдут?

По кабинету прокатился сдавленный хохоток. Когда на планерке шеф заводил с ней разговор, все будто начинали играть в охотников. Затаив дыхание, они замирали в кустах и ждали, когда порхнет первая утка, подняв с болота всю стаю, и подаст сигнал, что пора лупить из ружья. Так, кто-нибудь, не выдержав, подавал первый смешок, а за ним и все остальные начинали смеяться, уже не обращая внимания на сердитый тон шефа и его грозно сверкающие глаза.

— Так, все быстро удалились, пока я кого-нибудь не убил на месте! А ты исчезла первой! — он махнул рукой в сторону двери.

— Ой, Иван Данилыч, начните убивать с меня, пожалуйста! Тогда у меня будет уважительная причина, чтобы не ходить в этот, как его… — Марина наморщила лоб. — Господи, и кому только в голову пришло так назвать ресторан? Этот шутник вообще в курсе, что такое флибустьер?

— В курсе, в курсе! Там цены пиратские, — хохотнула Динара, схватив Марину за руку и подталкивая к двери. — Пойдем быстрее, пока отпускают…

Динара всегда старалась ускользнуть из кабинета редактора первой. Она не выносила, когда на нее повышали голос хотя бы слегка. Из всех обещавших стать конфликтными ситуаций Динара умела выходить, не замочив даже кончики пальцев на ногах. Марина ей завидовала. Потому что сама, считая себя человеком совершенно не конфликтным, умудрялась регулярно вступать в споры. Правда, обычно заканчивала их на третьей минуте своей коронной фразой: истина в споре не рождается, потому что спорящие не слышат друг друга. И убегала, ничуть не заботясь о том, что оставляла того, с кем только что о чем-то горячо спорила, в замешательстве.

Первым делом, добравшись до своего кабинета, она включила электрический чайник. После планерки у нее неизменно возникало желание срочно выпить крепкого кофе. Одной или с кем-нибудь. Кофе Марине был нужен, даже если шеф не цеплялся к ней, что, впрочем, бывало не так часто. Начальник любил ее, и поэтому всегда находил повод придраться. За два с половиной года Марина так привыкла к подобному проявлению отеческой любви, что чувствовала себя обойденной, когда шеф не устраивал ей публичной порки.

Открыв шкафчик и заглянув в банку, она с огорчением обнаружила, что кофе остался на донышке. А ведь кто-то щедрый подарил его всего неделю назад. Вот, сказала она самой себе в который раз, стоит завестись приличному напитку, как в мой кабинет начинается паломничество. Вся редакция тут же становится сильно кофепьющей.

— Не напасешься на вас, — пробурчала Марина.

— Что, лапонька? Ты что-то сказала? — в открытую дверь заглянул ее напарник по кабинету Антон Селивоник.

Она схватила пустую банку из-под кофе и замахнулась на него.

— Ты, собака небритая, ты когда-нибудь усвоишь, что я не…

— Ты не лапонька, ты не лапонька! — Антон два раза ударил себя кулаком по лбу. — Когда-нибудь я это усвою. Только почему же это я — собака небритая? Как раз сегодня я побрился.

— Ну, извини. Значит, сегодня ты — собака бритая. Хотя… — Марина оглядела его лицо критическим взглядом. — Может, ты позавчера брился? Не похоже, что сегодня. Иди побрейся еще раз, а то шеф тебя у входа в ресторан выловит. Кстати, а у тебя есть фрак или хотя бы смокинг на худой конец? А то опозоришь своим потрепанным видом весь наш доблестный коллектив.

— У меня на худой конец даже бабочка есть. Которая галстук. Это только ты у нас зимой и летом одним цветом…

Марина поднесла к его носу кулак.

— Все, не заводись, на этом о моих пристрастиях закончили. Так и быть, я тебя прощу, если ты сгоняешь за кофеем.

— А ты разве не знаешь, что собак в магазин не пускают, даже бритых?

— Ах, вот ты какой… Нехороший, однако. Надо бы это запомнить. Попросишь кофе — налью на твою бабочку, которая галстук. Топай отсюда, сама схожу. Шефу привет передай, если спросит про меня.

— Ага, непременно! — Антон помахал рукой и ушел.

В магазине Марина надолго задумалась, какой кофе выбрать. Если купить хороший, снова все тут же набегут и прикончат его за пару дней. Хотя та же участь ждет кофе любого качества, как приличного, так и неприличного. Скрепя сердце выбрала попроще и подешевле. Ладно, успокоила она себя, еще не вечер, будет и в ее кабинете праздник.

Помучив себя еще несколько минут сомнениями и погуляв вдоль прилавков, она решила купить и сливки. Махнув рукой — все равно до зарплаты не дотянуть, придется занимать, взяла большую пачку сухих сливок и с легкой душой отправилась назад, в редакцию.

Налив себе полную чашку, отхлебнув и поморщившись (ну и гадость умудрилась купить!), Марина уселась за компьютер. Пока куда-нибудь не заслали, хорошо было бы напрячься и закончить заметку, которую не дописала вчера. Она кликнула одну из своих папок и нашла там нужный файл. Но открывать его не торопилась, потому что вдруг ясно поняла, что настроение сегодня совершенно не рабочее. Любашу, может, позвать поболтать? Правда, если предложить ей, истинной кофеманке, выпить такой бурды, еще и обидится, пожалуй.

Ладно, Любаша пока отменяется. Для начала неплохо бы посмотреть свою почту. Вдруг что-нибудь интересненькое пришло. Да и ответы на запросы уже должны быть.

Ящик открылся неожиданно быстро. Хоть связь сегодня нормальная, единственная радость. Она стала просматривать новые поступления. Так, чертову рекламу сразу выкидываем, рассылки… ничего интересного, тоже в корзину. Вот и ответы от разных начальников, два, три, четыре… нужно их распечатать. Письмо от Галки, ей лучше ответить сразу. Послание кузена Марка прочитаю позже. Нет, новых писем слишком много, придется на потом отложить. Хочешь, не хочешь, а нужно браться за работу. Стоп, а это что? Адрес такой знакомый…

— Даневич!

От неожиданности она подскочила на стуле, саданув коленкой о крышку компьютерного столика. Боже мой, нельзя же так кричать!

— Марина, в чем дело, почему ты все еще здесь?

— А где же мне быть, Иван Данилыч? — она изобразила изумленный вид и демонстративно потерла ушибленную коленку.

— Здрасьте! На планерке я тебе персонально сказал, что ты ровно в десять должна быть на пресс-конференции в МИДе. А сейчас почти пятнадцать минут одиннадцатого…

— Персонально мне, Иван Данилыч, вы ничего такого не говорили. Вы, наверно, забыли. Вы только велели мне прилично одеться.

— Я забыл? Да что ты такое…

Шеф, видимо, хотел возмутиться ее наглостью, но тут у него в кармане заверещал мобильник.

— Да! Это ты, Антон? Ты где, в МИДе? Пресс-конференция затянется? Что так? Ладно, потом сразу дуй сюда. Повезло тебе, Даневич. За тебя Антон там решил отсидеть.

— А, так, значит, вы его послали в МИД? Мы что, так с ним похожи, что вы перепутали, кому из нас дали задание?

— Все, хватит, видеть тебя больше не могу! Иди отсюда!

— Прикажете занять ваш кабинет?

Шеф погрозил ей пальцем. Приказал прекратить валять дурака и наконец заняться работой. Вытянувшись в струнку, Марина торжественно пообещала. Он ушел. А она помахала ему вслед ручкой, послала воздушный поцелуй, скорчила гримасу, шаркнула ножкой, присела в реверансе, сделала ласточку, поклонилась. На этом ее фантазия истощилась. И чего, собственно, я изображаю из себя шута, усмехнулась она. Все равно ведь не тяну эту роль. Шут должен быть умным, а я — ручкой, ножкой, реверанс, гримаску… Эх, Марина, тебе не пальцем нужно грозить и даже не кулаком.

* * *

Еще раз прочитав законченную заметку, расставив знаки препинания по местам и убрав пару лишних вводных слов, она отправила текст замредактора Галине Васильевне. И решила, что после тяжелого трудового дня можно позволить себе еще чашечку кофе.

Посмотрела на часы. «Тяжелый трудовой день» уложился в сорок три минуты. До обеденного перерыва оставалось примерно столько же. Начать обзвон в поисках новостей, что ли? Нет, лучше после обеда. Было бы что-то срочное, сами позвонили бы. Так что можно спокойно заняться важным и, главное, любимым делом.

Включив чайник, Марина стала насыпать кофе в чашку. Вдруг ложечка в ее руке дрогнула, и коричневый порошок просыпался на пол. Адрес! Она вспомнила, чей это был адрес. Как же она могла забыть его так быстро?

— Не может быть! Это ведь… Нет, не может быть! Это какая-то ошибка…

Нужно срочно снова зайти в свою почту и посмотреть. Зачем она вообще вышла из ящика? Сработала привычка: чтобы никто случайно не заглянул в ее почту и не прочитал личные послания.

Марина дважды неправильно набрала пароль и, чертыхаясь, в третий раз набрала его уже медленно. Так, где тут это письмо? Может, просто показалось? Вот оно. Нет, точно, это один из адресов Али. Пользовалась она им нечасто, он был, можно сказать, секретным, только для самых близких друзей. Вот потому Марина и не сразу вспомнила его.

В груди мгновенно похолодело. Почему она задергалась, может быть, кто-то просто воспользовался Алиным адресом. Да нет, кому могло прийти такое в голову? Никто не мог написать ей с этого адреса. Что я гадаю, в самом деле, нужно сначала прочитать письмо, сказала она самой себе вслух.

Когда Антон зашел в кабинет, Марина сидела на диванчике в полной прострации. Он решил, что ей почему-то стало плохо, и хотел позвать кого-нибудь на помощь.

— Стой, Антон, не зови никого. Хорошо, что ты пришел. Вот скажи, ты лучше меня в компьютерах сечешь, может ли электронное письмо прийти через сорок пять дней после того, как его кто-то отправил? Может оно так застрять по виртуальной дороге?

— В чем дело, что-то случилось? Твой вид мне совсем не нравится. Что тебя так напугало?

— Да не то чтобы напугало, но как-то не по себе… Я получила письмо от Али. От Левитиной.

— И что такого? Подожди… Но она же… Мы же вчера ходили к ней домой. На поминки.

— Вот именно. Сорок дней. И вот вдруг пришло письмо от нее. Я тебя и спрашиваю, может письмо по электронке идти больше сорока дней?

— Да кто его знает… Компьютеры — вещь капризная. И Интернет тоже. Всякое бывает. Но точно сказать не могу. Я ведь на уровне простого пользователя, как и ты. Это нужно у ребят-компьютерщиков спрашивать или у нашего сисадмина Данияра. А что за письмо, покажи…

— Привет, ГУ! Хорошая заметка, молодец! Присылай еще. А на пресс-конференцию в МИД ты зря не пошла. Было не скучно. В выходные не звони, отбываю на дачу. Если будет желание, подъезжай. Есть что рассказать. АЛ, — вслух прочитал Антон. — Так, давай разбираться. Что за ГУ?

— Потом объясню, неважно. Ты посмотри на дату, когда письмо отправлено. Видишь — пятое июля? Это последний день работы Али. Прямо в кабинете она потеряла сознание, «скорая» приехала очень быстро, но до больницы ее живой довезти не успели…

— Значит, это ее последнее письмо тебе? Видимо, все же случился какой-то сбой, и оно пришло только сегодня.

— Тут есть странная фраза… Вот, про пресс-конференцию в МИДе. Она ведь была сегодня! Ты понимаешь?

— Да брось, вспомни, может, просто совпало, и пятого июля тоже была прессуха в МИДе, а ты не пошла?

— Нет, я точно помню, в тот день вообще никаких пресс-конференций не было, нигде. Да ты сам вспомни, мы тогда весь день от жары и безделья маялись, не знали, где хотя бы пару новостишек приличных найти, ничего интересного в городе не происходило, словно все ньюсмейкеры на каникулы разбежались. Динара тут у нас торчала, Данилыч заглядывал, разгон устроил. А, еще Димка Крутов из «Патриота» заскакивал, какие-то документы в архиве искал. Ты ведь даже ходил ему помогать, кажется. А потом я потихоньку с работы смылась, чтобы пораньше уехать в горный лагерь на выходные. Вспомнил?

— Ты уверена? Ну, не знаю… Нужно подумать. Ерунда какая-то. Слушай, АЛ — понятно, это Альбина Левитина. А что такое ГУ?

— Ну-у, это… В общем, Аля иногда меня в шутку называла гадким утенком, ГУ сокращенно…

— Ух, ты! У тебя кличка, что ли, такая? Вот не знал. И кто же назвал тебя таким ласковым и нежным именем? — Антон захихикал.

— Что ты хихикаешь, как девчонка? Несолидно, Антон… как там тебя? Любомирович? Боже мой! Глубоко! Антон Любомирович Селивоник — красиво. Это тебе, конечно, не какой-то там гадкий утенок.

— Так, ладно, заболтались мы с тобой. Обед уже, между прочим, Марина всего лишь Сергеевна. В общем, кончай терзать себя всякими мыслями, а то облысеешь, ой, пардон, поседеешь. Хотя, что это я, нашел, чем пугать. У тебя седины вон сколько! Покрасилась бы для разнообразия, что ли. Стала бы черной или рыжей. Не катит? Баклажанной? Тоже нет?

— Мне моя седина не мешает, я ее не вижу.

— Ну, сделай мелирование. Хотя бы ради любопытства.

— О, какие ты слова знаешь! Уважаю. Ме-ли-ро-ва-ние… А что это такое?

— Прикидываешься, да? Это когда один волосок желтый, другой красный, третий зеленый, четвертый синий… Попробуй, тебе пойдет.

— Попугаем пойдет быть? Хорошо же ты ко мне относишься! А вообще, отстань, надоел. Еще ты будешь мне советы давать! У тебя и прав никаких на это нет, хоть ты и Любомирович.

Продолжая пикироваться, они направились в ближайшее кафе, где частенько обедали, и куда уже успела переместиться значительная часть их дружного коллектива.

* * *

Во «Флибустьер» Марина явилась, когда уже прошла половина церемонии награждения. Она встала позади толпы, слушая вполуха то, что говорили стоящие на подиуме ведущие вечера, и вертя головой в надежде увидеть знакомые лица. Вдруг кто-то сзади приобнял ее за талию.

— Антонио! — обернувшись, чуть не вскрикнула Марина. — Да какой же ты красавчик, мон ами! Ну, прямо мучачо!

— Мачо. Не демонстрируйте на людях свою безграмотность, девушка. О, да ты никак губки подкрасила? Одобряю. Сразу помолодела на… полгода. И, кстати, неплохой костюмчик. Случаем не от Валентино?

— Угу. Сейчас я пошучу, что от Валентины, моей школьной приятельницы. А ты, мачо, сделаешь физиономию топором и скажешь, что в среде остроумных людей мои шутки числятся под грифом «совершенно плоские».

— Зачем ты за меня говоришь мои слова? — он шутливо изобразил обиду.

На них стали оглядываться, и Антон, сделав вид, что тоже возмущен чьей-то болтовней, сбежал.

Раздача призов, наконец, закончилась, и все заторопились к накрытым всякой всячиной столикам. Кормили во «Флибустьере» неплохо, и поэтому чаще всего тусовки для любящей вкусно закусить на халяву журналистской братии устраивались в этом ресторане. К тому же, он находился в той части города, где сосредоточилось большинство телерадиокомпаний, газетных издательств и информационных агентств.

Народу собралось много. И, как обычно, было полно праздношатающихся незнакомцев, не имеющих отношения к журналистике, да и вообще ни к чему. Марине надоело разглядывать публику, к тому же лиц в приглушенном свете все равно было почти не видно. Она наугад побрела мимо столиков, ожидая, что ее зазовет к себе кто-нибудь из знакомых.

— Даневич, иди к нам! — крикнул кто-то из затемненного угла зала.

Марина, улыбаясь, направилась к столику в углу, еще не поняв, кто ее зовет. Подойдя ближе, она с радостью увидела, что все ребята ей знакомы. Это были режиссер и операторы телеканала, где она лет пять назад пробовала свои силы — недолго и безуспешно. Свой уход с телевидения она сама объясняла тем, что не умеет работать хором и не способна воплощать чужое видение темы.

Ребята наливали Марине вина, придвигали бутербродики с разными деликатесами, расспрашивали про работу и личную жизнь, что для нее, в принципе, было одно и то же в настоящее время. Ей стало неожиданно так хорошо, как очень редко бывало на тусовках, которые она переносила с трудом. Ходила на них по обязанности и почти всегда начинала скучать, едва войдя в зал.

Она поднесла ко рту бокал с вином и уже собиралась сделать глоток, когда ей в ухо кто-то прошептал:

— Привет, Мариночка! Давно не виделись. Я надеялся встретить вас здесь. Только потому и пришел.

Марина поморщилась. Нет, никогда не будет ей хорошо на таких собирушках, непременно найдется кто-нибудь, кто испортит настроение. Его-то что принесло сюда? Так она и поверила, что он пришел ради нее.

Кое-как состроив приветственную улыбку, Марина ответно протянула руку. Но ее ладонь не стали пожимать, а наклонились над ней, перевернули и легко прикоснулись губами к внутренней стороне. Ах, вот даже как! Марина снова поморщилась, но при этом отвернула лицо, чтобы ее гримасу никто не заметил. Напрасно старалась.

— А вы, как всегда, не скрываете своих чувств, Мариночка. Вот это мне в вас и нравится. Потанцуем?

Марина хотела отказаться: она не любила переминаться с ноги на ногу на одном месте, изображая то, что почему-то называлось танцем. Но ее уже настойчиво тянули за руку туда, где на свободном от столиков пятачке топталось несколько пар.

— А вы, как всегда, бесцеремонны, Константин. И это мне в вас не нравится.

Он засмеялся. Прижал ее к себе крепкой ладонью так, что Марина уткнулась лицом ему в грудь и вдохнула терпкий запах одеколона. Приятный, отметила она, но все равно поморщилась, поскольку терпеть не могла «парикмахерских» запахов, и с силой отстранилась. Он опять засмеялся.

— Как поживаете, Мариночка, о чем пишете?

— Как я поживаю и о чем пишу, думаю, вы не хуже меня знаете. Не так ли? Вот только не делайте недоуменный вид. Сознайтесь, Костик, вы знаете даже то, какой кофе я сегодня купила и в каком магазине.

— Костик? Ха-ха, забавно. Вы меня каждый раз смешите. Но не надо преувеличивать мои способности. Сознаюсь: я не знаю, какой кофе вы сегодня купили. И даже, представляете, не знаю, в каком магазине.

— О, тогда вы меня разочаровали. Зачем вы разрушаете мою уверенность в том, что особисты знают все про всех?

— Что за дикое слово — особисты? Это из далекого и темного прошлого. И зачем знать все про всех? Кому вообще интересно, в какой магазин вы ходите и что там покупаете?

— А что вам интересно знать? Что есть в вашем досье на меня?

— Да бросьте вы, в самом деле! Какое досье? Почему вы так плохо обо мне думаете? И не знаю я про вас почти ничего. Знаю только, что любите французское кино. Вы, кстати, сами об этом как-то мне сказали. И еще знаю, что не курите, не пьете, не гуляете…

— Не гуляю? — Марина хмыкнула. — Это в каком же смысле?

— Ну-у… В смысле с мужиками.

— А! Да, да! С мужиками — не гуляю. А в мое досье можете еще добавить, что не пою, не танцую, не рисую, не играю на музыкальных инструментах, иностранными языками не владею. Видите, сколько сразу достоинств. Даже многовато для одного человека, не находите?

Константин неопределенно пожал плечами. Танец закончился, и они направились к столику. Ребята куда-то исчезли, может, тоже пошли танцевать. Константин помог Марине сесть, и сам сел рядом. Ишь, какой обходительный. Если бы он не был мне неприятен с первой нашей встречи, я бы, пожалуй, нашла его интересным мужчиной, подумала Марина. И, может быть, приняла его ухаживания. Если бы он, конечно, и в самом деле ухаживал, а не прикидывался. Она до сих пор не могла понять, почему этот мужчина с мягкими чертами лица и теплым баритоном так не нравится ей. Что у него на уме?

— Чего вы ко мне клеитесь? — грубо спросила Марина, стараясь перекричать музыку. — Ведь я не в вашем вкусе.

— А я готов изменить свои вкусы, — тихо ответил Константин, но Марина его услышала. — И что вы знаете о моих вкусах?

Она высмотрела в толпе танцующих длинноволосую девушку в коротком облегающем платье. У нее были слегка раскосые скулы и пухлые розовые губы.

— Вон та. Угадала?

Он проследил за ее взглядом, долго смотрел, как танцует девушка. Марина и сама засмотрелась на ее гибкое тело, извивающееся в каких-то немыслимых движениях отдельно от музыки и партнера.

— Угадала, — усмехнулся Константин. — Но с некоторых пор мне нравятся лохматые женщины-подростки.

Он пристально смотрел в лицо Марине, ожидая, какое впечатление произведет на нее его признание. Марине оно не понравилось. Она снова уставилась на гибкую девушку, которая, как заведенная, продолжала все так же извиваться. Лучше пресечь эти поползновения сейчас, не дать им перейти в более опасную стадию.

Она, не торопясь, допила вино и встала. Константин кидал на нее взгляды, которые Марине были хорошо знакомы: от них нужно было убегать немедленно.

— Уходите? Я вас провожу, у меня машина.

— Нет! — твердо сказала Марина.

Но Константин все равно пошел за ней. И у выхода придержал ее за локоть.

— Не передумали? Зря. Не хотел напоминать… За вами небольшой должок.

Марина передернулась. Вот сволочь! Этого она не ожидала.

— Не хотели напоминать, так и не нужно было! — зло отрезала она. — Извините, спешу, меня дома любовник заждался!

Она резко выдернула свой локоть и быстрым шагом направилась на остановку. Еще не поздно, можно добраться домой и на маршрутке.

Дома Марина сразу залезла в горячую ванну, сыпанув туда от души морской соли. Голова немного кружилась. Не нужно было пить третий бокал, знаешь же, что твоя норма — не больше двух, ругала она себя. Но ругала скорее для того, чтобы отсрочить размышления об этой дурацкой встрече. Дурацкой и ужасно противной, добавила она. Нет, не зря она не любила тусовки.

— Да ладно, что, собственно, случилось? Ну, испортили тебе настроение, так его тебе портят каждый день. Пора бы привыкнуть. Успокойся, лапонька, — Марина произнесла слово «лапонька» с интонацией Антона и засмеялась. — Надо было выпить пять бокалов, тогда я бы сейчас уже валялась на кровати в полном отрубе и не терзала свою бедную голову паршивыми мыслями. Но тогда я бы точно сама до дому не добралась, и этот тип насильно затолкал бы меня в свою машину. Как бы я тогда отвертелась? И еще неизвестно, чем бы все закончилось. Наверняка затащил бы меня в постель… У, куда меня понесло. Опасные мысли. Так, все, лапонька, срочно заканчивай разговаривать сама с собой, вылезай из ванны и марш баиньки…

Марина, громко напевая, запрыгнула на кровать, поленившись расстелить ее. И что теперь — так и продолжать петь, пока не уснешь? Конечно, есть еще один, менее приятный вариант — додумать то, о чем не хочется думать.

…То утро было таким солнечным. После нескольких дней непогоды оно было в радость. Хотелось прогуляться по улицам просто так. Надоело носиться по городу, погрязшему в митингах. Они проходили по одному и тому же, словно расписанному кем-то на все случаи, сценарию, и всем изрядно приелись. Но великий передел собственности еще не завершился. И каждый новый день подкидывал какие-нибудь сюрпризы, обеспечивая журналистов работой.

Марина, как и все ее коллеги, почти постоянно торчала то на площади, то возле какого-нибудь памятника, вокруг которого собирался недовольный жизнью народ. Времена хоть и были смутными, а тоже требовали занесения в историческую летопись.

Тогда Марина Даневич еще не была подчиненной Ивана Даниловича Московцева. Уйдя из газеты, где проработала шесть лет, неожиданно для себя вдруг стала свободным журналистом. Отписывать набранный материал она ходила в свою бывшую редакцию, где ее по старой памяти пускали за компьютер. А отправлять готовые заметки по разным изданиям ей приходилось из интернет-кафе. Вот и в то утро Марина, вместо прогулки, засадила себя за компьютер в кафешке. Зарабатывать на жизнь свободному журналисту было непросто, и позволить себе посреди недели выходной день она не могла.

Отправив два файла, Марина решила быстро просмотреть новости, чтобы быть в курсе, что происходит в городе. Но тут кто-то ее окликнул. Это был Марат из телерадиокомпании «Голос».

— Привет, коллега! Слушай, на соседней улице толпа направилась к гостинице, говорят, недовольные идут разбираться с ее хозяином. Пошли, посмотрим, вдруг что интересненькое случится, — предложил он Марине.

Они быстро пробежали квартал до соседней улицы и увидели хвост колонны. Пришлось ее догонять. В колонне шли хмурые накачанные парни в спортивных костюмах.

— Смотри! — Марат толкнул Марину в бок. — Они не просто так идут, видишь? У них железные прутья в руках. Да, похоже, шествие миром не закончится… Надо ребятам звонить, чтобы камеры сюда тащили.

Марат начал звонить по мобильнику и немного отстал. А Марина прибавила шагу, чтобы догнать начало колонны, найти того, кто ее ведет и, если удастся, поговорить с ним. Гостиница уже была рядом. И вдруг что-то произошло. Передние ряды смешались, оттуда раздались крики. Марина услышала еще какие-то странные звуки, но на что они похожи, определить не успела. Она резко рванула в сторону, за деревья на обочине дороги, потом во двор многоэтажного дома. Когда она опомнилась, то с удивлением обнаружила, что стоит в подъезде. С улицы продолжали раздаваться те же звуки, которые заставили ее нестись сломя голову.

— Господи, там стреляют, это же автоматные очереди! — дошло до нее. Марина поразилась, что инстинкт самосохранения сработал раньше, чем она успела что-либо сообразить. Позже она кому-то скажет и будет потом не раз с удивлением вспоминать, что ее ноги оказались умнее ее головы.

Постояв в подъезде несколько минут и поняв, что страх так и не появился, Марина решилась выглянуть на улицу. Автоматов не было слышно. На дороге стояли те же спортивные парни, но уже не стройными рядами, а толпой. Они что-то кричали, размахивали руками. Где-то выла милицейская сирена.

Марина подошла и стала пробираться сквозь толпу. На асфальте она увидела кровь. На обочине дороги лежали четверо раненых. Они стонали. Марина не могла отвести взгляда от паренька, на боку которого расплылось большое красное пятно. Он пытался зажать рану рукой, но у него не хватало сил, и рука падала на пыльный асфальт.

Марина почувствовала дурноту, но все же полезла в сумку за фотоаппаратом. Она успела несколько раз заснять всех раненых и навела объектив на толпу. Но тут на нее обратили внимание и стали гнать матом. Из рядов выбрался огромный усатый парень и направился к ней. Вот тут Марина ощутила жуткий страх и попятилась назад, лихорадочно засовывая фотоаппарат в сумку. Она боялась повернуться к парню спиной. А он уже догнал ее и занес над ней огромный кулак. Глаза у него были совершенно дикие. Марина зажмурилась и прикрыла голову руками. Она вся сжалась в ожидании удара. Но вдруг услышала:

— Эй, ты! Оставь ее!

В голосе был металл. Марина открыла глаза и увидела рядом с бешеным парнем невысокого крепкого мужчину в милицейской форме. Его приказа парню оказалось достаточно, он молча развернулся и быстро скрылся в толпе. Мужчина посмотрел на Марину. Его взгляд все еще был колючим и делал его лицо неприятно жестким.

— Что, испугались? Зря вы полезли, видите же, что с ними опасно связываться. Журналистка, что ли? Тогда понятно. Только все равно зря. А если бы он вас кулачищем? Да просто голову бы оторвал. А потом бы милицию обвинили, что не охраняют вас.

Марина начала всхлипывать. Ей очень не хотелось расплакаться на глазах у всей этой дикой орды. Но она уже не могла сдерживать слезы. Ее стало трясти.

— Вам срочно нужно чего-нибудь выпить, — засуетился ее спаситель. — Только истерики не хватает! Ну-ка пошли! — он крепко подхватил Марину под руку и потащил за собой.

Все кафе возле гостиницы оказались закрытыми. И они пошли искать какую-нибудь забегаловку на другой улице. В кафешке он заставил Марину выпить четверть стакана коньяку. Потом усадил ее за столик, сел напротив и закурил.

— Меня зовут Константин, — сказал он, когда заметил, что ее перестало трясти. — А вас? Марина? Люблю это имя. Куда вас проводить? Сейчас вам лучше пойти домой. Если уверены, что доберетесь сами, не буду настаивать. Да, честно говоря, и некогда. Я же на службе.

— А вы в милиции служите? — спросила Марина без интереса, просто чтобы проверить, появился ли у нее голос.

— Ну, можно сказать и так. Хотя не совсем.

Марина не стала спрашивать, что это значит. Ей было все равно. От коньяка она расслабилась, вдруг почувствовала усталость, и ей и в самом деле ужасно захотелось домой.

— Ладно, Константин. Пойду, мне нужно прилечь. Не знаю, как вас благодарить за спасение, — она выдавила слабую улыбку.

— Когда-нибудь поблагодарите. Когда будет подходящий момент, — сказал он с какой-то странной интонацией, но Марине не было сил в ней разбираться. — Пусть за вами останется должок. Тогда у меня будет надежда, что мы с вами еще когда-нибудь увидимся.

Последние слова ей совсем не понравились. Попрощавшись, она ушла. Надеюсь, мы больше не увидимся, подумала Марина, и громко сказала вслух: я никому ничего не должна.

* * *

— Куда ты вчера пропала? Я тебя собирался проводить. Или тебя тот тип проводил? Я заметил, как он на тебя пялился. Сказать тебе честно? Не обидишься? Держись от него подальше. Нутром чую — сволочь. Кто он вообще такой, откуда свалился?

Антон сел рядом с Мариной на диван и взял ее за руку. Марина не стала ее отбирать, как делала обычно. Сегодня она проснулась разбитой и даже хотела, прикинувшись больной, отпроситься у шефа на денек «для приведения своего организма в полную боевую готовность». Но потом передумала, решив, что поправлять здоровье лучше в коллективе.

Пришла она в редакцию уже после планерки, в своем кабинете сразу залезла с ногами на диван и стала ждать развития событий. Но развиваться пока, видимо, было нечему, потому что в коридорах было тихо, никто не носился с воплями, что нужно срочно звонить по всем возможным телефонам, а то ставить в новостную ленту совершенно нечего. Такая катастрофа настигала их каждое утро.

— Чего это у нас так тихо? Случилось что-нибудь? — удивилась Марина.

— Да просто Данилыч сразу всех разогнал. Наверно, только мы с тобой и остались. Ты не хочешь рассказать о том типе?

— Да рассказывать нечего. Я почти ничего о нем не знаю, даже фамилии. Зовут Костя. Спас он меня года три назад. Помнишь, у нас тогда чуть ли не каждый день всякие разборки случались, то криминальные, то революционные?

И Марина коротко рассказала историю своего знакомства с Константином.

— И что этому Костику от тебя нужно?

— Антон, что за вопрос! Откуда я могу знать, что нужно мужчине от женщины? — Марина рассмеялась. — Это уж тебе проще ответить.

— Да ладно тебе… Ну, спросил глупость. Давай за обедом поговорим, хорошо? Пошли чего-нибудь поделаем, а то в список бездельников занесут.

— А у нас есть такой список?

— А то! Но не волнуйся, наших с тобой фамилий там пока нет.

— Я и не волнуюсь… Да врешь ты все! Разыграл, да? Надо же на такую ерунду попасться…

До самого обеда Марина усиленно трудилась. Ей не хотелось прерываться на обед, после которого обычно хотелось спать, а не работать, и она попросила Антона принести ей из кафе маленькую пиццу с грибами.

Уже в конце рабочего дня Марина вспомнила, что сегодня не смотрела свою почту. И тут же подумала про вчерашнее письмо от Али. Надо его удалить и забыть о нем, решила она.

Писем пришло много, больше десяти оказались от друзей и знакомых. Чего это обо мне вдруг сразу все вспомнили, удивилась Марина. То молчат неделями, а то в один день дружно заваливают посланиями. Пока всем ответишь, часа на два тут можно заторчать. Завтра, что ли, прочитать? Нет, любопытно же, что пишут. Да и суббота вроде завтра. А, кстати, завтра рабочий день или отдыхаем? Не забыть спросить у кого-нибудь. Хорошо бы завтра выспаться и никуда вообще из дому не выползать. Организовать праздник для души. Музыку послушать, кино хорошее посмотреть. Стирку, в конце концов, устроить.

Марина просматривала письма и размышляла о том, что в субботу нормальные люди обычно отдыхают, а работают только ненормальные журналисты. Она открыла очередное письмо и начала читать. И уже на первой строчке подскочила. Письмо снова было от Али.

— Да что ж это такое, черт возьми! — закричала Марина и тут же зажала рот рукой, испугавшись, что сейчас на ее крик кто-нибудь примчится. — Что за шутки?! Какой идиот меня разыгрывает? Узнаю, не знаю, что сделаю! Прибью просто!

Вывалив все ругательные слова на голову неизвестного шутника, Марина немного успокоилась и снова стала читать письмо. «Привет, гадкий утенок! И на мое послание не ответила, и новостей не шлешь. Зайди на сайт, посмотри, сегодня и другие плохо работали. Устали все, что ли? Ничего, завтра суббота, отдохнем. Хотя я собираюсь на дачу, а там не больно-то побездельничаешь. Как себя чувствуешь после вчерашнего? Хочу тебя предупредить: я немного знаю Константина, сталкивалась. Избегай его, дорогая моя, очень прошу. Не молчи, я всегда рада тебе, ты же знаешь. Твоя АЛ».

Марина не знала, что и думать. В голове была сумятица. Она очень переживала смерть Али, которую нежно любила и считала самым близким человеком. И вот сейчас боль, загнанная глубоко внутрь, снова вырвалась. Кто же надумал поиграть с ней или поиздеваться? Но, стоп, откуда кому-то известно про гадкого утенка? Про это они знали только вдвоем с Алей, даже другие друзья Марины не знали, она вроде больше никому не рассказывала. И откуда кто-то узнал про Константина? И как кому-то удается писать в Алином духе — коротко и с ее обычными «дорогая моя» и «я всегда рада тебе»? Господи, свихнуться можно, испугалась Марина. Может быть, кто-то и хочет, чтобы она свихнулась? По животу пробежал противный холодок.

Перечитав письмо еще раз, Марина решила открыть сайт, который делала Альбина со своей маленькой командой. На нем ничего не изменилось. Последние новости, выставленные Алей, были датированы пятым июля. Ее последним рабочим днем. И ее последним днем жизни.

Нужно уходить, иначе совсем плохо станет от этих мыслей. Марина выключила компьютер, положила в сумку блокнот и фотоаппарат, закрыла кабинет и сдала ключ дежурному охраннику.

— Ты чего такая бледная, девочка? Заболела? Тебе, может, машину вызвать? — спросил ее охранник. У него была взрослая дочь, он очень ее любил, потому и к Марине относился с особой теплотой.

— Да нет, дядя Толя, не заболела, все в порядке. Просто сегодня работы было много, устала.

— А когда у вас работы мало бывает? Нельзя себя так загонять. Вон, смотри, уже почти семь, а ты только домой идешь…

Часов в девять позвонил Антон.

— Чем занимаешься, лапонька? — спросил он и выжидательно замолчал. — Лапонька, ты слышишь меня?

— Слышу, — пробурчала Марина, не отреагировав на «лапоньку».

— Что делаешь? — еще раз спросил удивленный Антон.

— Водку пью.

— Одна?

— Нет, с солеными огурцами.

— Ясно. Ты что, заболела?

— Ты уже спрашивал об этом.

— Когда? Я тебя не спрашивал.

— А кто спрашивал? Чего ты ко мне пристал, что тебе нужно, Селивоник?

— Я спрашиваю, почему ты пьешь водку? Твой организм ведь ее не принимает…

— Мой организм много чего не принимает. В том числе тебя.

— Так, без меня не пей! Ты хорошо меня поняла? Я сейчас буду. Только дверь сразу не открывай, спроси, кто там. Ты меня слышишь?

— Слышишь…

Антон подъехал очень быстро. Он критическим взглядом окинул кухонный стол, где стояли едва початая бутылка водки, две бутылки пива, лежали раскрошенный батон и несколько соленых огурцов на блюдце.

— Ты водку пивом запиваешь? Лучше ничего не придумала? Тебя же полоскать будет.

— Да я выпила-то грамм двадцать…

— Серьезно? А видок у тебя, словно ты двести приняла. Тебе, что, плохо? Рассказывай!

— Плохо, да. Только рассказывать сил нет. Давай просто посидим. Наливай.

— Да тебе уже хватит. А я пива выпью.

— Ты, может, голодный? В холодильнике есть жареные птичкины ноги. Сыр еще вроде… Налей мне тоже.

Антон от еды отказался. Они молча выпили пива. Марина поморщилась.

— Не идет что-то. Не буду больше. Ну, и что ты так на меня смотришь, мон ами? Как Костик. Если бы я не знала, что ты гей, я бы подумала…

— Что? Кто я? — у Антона изо рта вывалился кусочек батона. — Что ты только что сказала? Охренела, что ли?

— Антонио, что ты так раскричался? Что я такого сказала?

— С чего ты взяла, что я гей? Чучело ты!

— Сказал кто-то… А ты не?… Нет?

— Ты вообще геев когда-нибудь видела, хоть одного? Кто мог тебе сказать такое про меня? И ты поверила, чучело?

— Поверила. Я тебя ни разу с девушкой не видела…

— А с мужиком ты меня хоть раз видела?

Марина отрицательно покачала головой. Этот нелепый разговор рассмешил ее. И стало легче на душе. Она смотрела на рассерженного Антона и глупо улыбалась. Надо же, как вляпалась. Почему она поверила сплетням, обычно ведь отмахивалась от них и обходила сплетников стороной.

Антон продолжал крошить батон, кажется, даже не замечая этого, а сам не сводил с Марины глаз. Марина заерзала на стуле.

— Не надо так на меня смотреть, — жалобно попросила она.

— Почему? Тебе неприятно?

— Приятно. Но я хочу, чтобы мы остались с тобой друзьями.

— А что, друзья не могут целоваться?

— Ммм-могут, наверно… Только все же давай не будем.

— Может, ты с Костиком целуешься? — Антон криво усмехнулся.

— Да иди ты к черту со своим Костиком! Оба идите! — рассердилась Марина. — И не подходи ко мне, а то врежу!

Но Антон уже не слышал, что она говорит. Он медленно поднимался со стула. Марина вскочила и рванулась к двери. Антон перехватил ее и прижал к стене. Она брыкалась и вертела головой, отворачивая от него лицо. Он прижал ее сильнее, и Марина, почувствовав его тело, ослабела. И уже не сопротивлялась, когда он рукой повернул ее лицо к своему и прижался губами к ее губам.

* * *

За неделю пришло еще три письма от Али. Марина то бесилась, то впадала в тихую тоску. Она стала рассеянной, забывала подписывать свои заметки и ставить под ними дату. На планерках почти не реагировала на выпады шефа. И уж этого-то ее коллеги, лишившиеся шутовского зрелища, не заметить не могли. С Мариной что-то происходит, забеспокоились они и стали приставать с расспросами, от которых ей становилось еще хуже. Она пыталась отшучиваться, плела какую-то банальную чушь про трудное детство и недостаток кальция в организме. Иван Данилович пока только поглядывал многозначительно, но Марина ждала, что и он вот-вот потребует объяснений. И никак не могла придумать для него правдоподобную версию своего «странного» поведения.

Системный администратор Данияр, поразмышляв несколько дней, сказал, что единственное разумное объяснение истории с письмами в том, что с Мариной кто-то играет.

— Если хочешь, я попробую выяснить, с какого компьютера тебе шлют послания, если он, конечно, находится в городе, — предложил Данияр. — Дай мне время. Только перестань, пожалуйста, сходить с ума. Найдем твоего шутника. Надо же, что за придурок!

Антон был обижен на Марину и не скрывал этого. После той ночи он утром заявил, что останется жить в ее постели на выходные дни. Марина ледяным тоном ответила, что между ними не произошло ничего такого, что давало бы ему право разговаривать с ней, как с собственной вещью. Это мне решать, кто будет делить со мной постель, и в те дни, в какие захочу я, сказала ему Марина. Антон таким же ледяным тоном сказал, что она была совершенно права — не нужно было им портить дружбу, полученное удовольствие того не стоило. Зато ты теперь знаешь, что со мной в постели скучно и не будешь ко мне приставать, сказала она. Можешь быть абсолютно спокойна — не буду, ответил он, холодно попрощался и ушел.

Они редко пересекались в эти дни. Антон постоянно пропадал на каких-то конференциях, митингах и шествиях. Марина тоже старалась убежать куда-нибудь сразу после планерки. Встречаясь в своем кабинете, они перебрасывались ничего не значащими фразами, вяло обсуждали новости, пили кофе и снова разбегались.

— Неприятности всегда идут косяком. Нужно их просто переждать. Интересно, если ничего не предпринимать, они пройдут сами собой? — спрашивала у самой себя Марина. — А если я не дождусь, пока они пройдут сами собой, и сойду с ума?

Когда пришло очередное письмо от Али, Марина открыла его уже почти спокойно и читала, не дергаясь.

«Зря ты обидела Антона. А я уж было порадовалась, что у тебя, наконец, кто-то появился, и надеялась, что твое затворничество закончится. Помирись с ним, хороший ведь мальчик. А я что-то захандрила немного. Зашла бы поболтать. Давно мы с тобой кофе вместе не пили, устроим сигаретт-кофе-брейк. Сделаю тебе твой любимый капуччино. А ты, как всегда, захвати мои любимые сигареты. Идет? Тогда жду. Альбина, которая по тебе скучает».

Обычное письмо от Али. Если, конечно, не считать, что ее нет. Но кто может знать про Антона, про мое затворничество? Ладно, многие знают, что я люблю капуччино. Но кто знает про их с Алей посиделки в ее кабинете, которые они называли сигаретт-кофе-брейками? И кто, кроме Али, мог подписаться вот так — «Альбина, которая по тебе скучает»? Никто. Только сама Аля. Что ж, тогда нужно признать, дорогая Марина, что тебе приходят письма от мертвого человека.

У Марины неожиданно и сразу сильно заболела голова. Черт возьми, наверно, всему этому бреду есть, как сказал Данияр, самое простое и разумное объяснение. Надо собраться и вспомнить. Кто мог нас с Алей подслушивать? Мы вроде всегда закрывали дверь в ее кабинет, разговаривали тихо. Нет, стоя с той стороны двери, уловить, что мы говорим, невозможно. Разве только какие-то отдельные слова. Тогда что? Может, «жучок» кто-нибудь поставил? Господи, что за безумие! Ну, кому нужно было подслушивать нашу болтовню, а, главное, потом использовать вот таким образом? Ведь чувствуется, что не дурак со мной играет, если, конечно, это игра. Нет, сама я ничего не выясню. Нужно сходить к Данияру, может, он уже что-нибудь узнал…

— А, Марина, заходи, — радушно встретил ее Данияр. — Я как раз думал, что нужно тебя найти. Ну, дорогая моя, радуйся, вычислил, с какого компа тебе приветы шлют. Думаю, адрес тебе хорошо знаком — центр информации. Кто забавляется, сама понимаешь, вычислить сложнее. В этом центре каждый день полно людей. Можно предположить, что это делает кто-то из своих, журналистов, и этот кто-то очень хорошо тебя знает, ну, и Левитину, разумеется, тоже. Думай.

Марина была обескуражена. В информационном центре, который располагался на одном этаже с новостным агентством, где Альбина Левитина была главным редактором, действительно народу всегда было много. Ошивались здесь, в основном, журналисты, пользуясь бесплатным Интернетом. Марина и сама нередко ходила сюда поработать, когда еще не имела своего рабочего места. Что делать дальше? Посидеть там пару дней и понаблюдать? Нет, вряд ли из этого что-нибудь выйдет. Тот, кто с ней играет, сразу догадается и просто поменяет место «работы». Попросить кого-нибудь, что ли, но кого? Кому можно довериться?

Марина сидела в кабинете. Она даже не заметила, что вытащила сигарету из пачки, которую держала в ящике стола для курящих посетителей, и прикурила. Она, не мигая, смотрела на кофе в чашке, в одной руке держа дымящуюся сигарету, уже успев о ней забыть, а другой постукивая блокнотом по столу.

— Вот как, ты куришь? — удивился Антон. — А я вот… цветы принес.

Марина подняла голову и посмотрела на Антона так, будто видит его впервые в жизни.

— Что, цветы? Это мне? — очнулась она.

— Да нет, просто на улице нашел… Что, снова письмо пришло? Не читай ты их! Вообще в свой ящик не заглядывай.

— И как ты себе это представляешь?

— Тогда поменяй адрес. Хотя… бесполезно, конечно. Пока всех, кто тебе пишет, на новый адрес переведешь… Да он и новый адрес узнает, если захочет.

— Кто он?

— Да игрок этот твой.

— Игрок? Ты прав, он узнает. Данияр нашел, с какого компа письма шлют. Это в центре информации. Данияр даже номер компьютера сказал. Но за ним за день столько людей сидит…

Антон задумался. Тоже машинально взял сигарету и прикурил от той, что все еще держала Марина.

— Знаешь, может, не так уж и много людей им пользуется. Сколько в центре компьютеров, штук двадцать? Даже если там за день побывает человек сто, что маловероятно, то за нашим компьютером могут посидеть человек пять-шесть от силы. Вполне можно проследить.

— Но как ты узнаешь, кто именно пишет мне? Не будешь же стоять за их спиной и читать…

— Нет, конечно. Но это как раз не самое сложное. Я запишу имена посетителей и время пользования. В письме, которое ты получишь, будет проставлено время отправки. Проверим по моему списку и узнаем игрока. Вот я с ним тогда поговорю! Как тебе мой план?

— Может, и сработает. Но, во-первых, неизвестно, сколько тебе придется там дежурить. Письма ведь не каждый день приходят. И еще есть одна деталь, о которой ты забыл. Письмо игрок может отправить не сразу. Он может задать время, когда письмо должно будет уйти адресату — это может быть любой день, месяц, год, наконец. Ты что не знаешь, что есть такая услуга в электронной почте? Я иногда пользуюсь ею: когда заранее пишу поздравительные открытки, то указываю, в какой день и час их нужно отправить.

— Нет, я не знал, никогда не пользовался. Да, это осложняет дело. Думаешь, игрок такой хитрый?

— Я не знаю, что я думаю, Антон. Просто чувствую себя измотанной. С трудом заставляю себя работать. Что дальше?

— А ты не пробовала отвечать на письма?

— Нет, в голову не приходило. Нет, даже не говори об этом! Я просто боюсь, ты разве не понимаешь?

Антон погладил ее по голове, а потом провел губами по ее щеке.

— Марин, не нужно бояться. Только не пытайся со всем справиться сама, хорошо? У тебя ведь есть друзья. Я твой друг, ты не забыла? Завтра же возьму три дня за свой счет и пойду дежурить в центр информации. Чего-нибудь навру Данилычу. Ах, да, завтра же суббота! Тогда в понедельник. Посижу там, понаблюдаю. Вдруг да получится. Может, мы переоцениваем игрока, и он не такой уж и хитрый, а?

Марина молча кивнула. Сейчас она была очень благодарна Антону. На душе стало спокойнее. Может, она и в самом деле зря так переживает? Узнать бы, кто так зло шутит. Но больше всего Марине хотелось узнать, кто так много знает о ней, ее мыслях и чувствах и ее отношениях с Алей?

— Ты что-то сказал, Антон? — спросила Марина.

— Я сказал… может, побыть с тобой какое-то время? Ну, тебе ведь нужен кто-то рядом, чтобы не бояться и… вообще…

— Спасибо тебе, Антонио. Ты и так рядом. Но, прости, мне хочется побыть одной. Какое-то время, — сказала Марина извиняющимся тоном. И нежно погладила Антона по щеке.

* * *

Скоро закончится сентябрь. Месяц выдался теплым, без дождей. Марина любила осень, даже ее промозглые дни, с долгими моросящими дождями. Есть же зануды и похуже меня, шутила она. Скоро осень впадет в это свое мокрое, слякотное, больное состояние, когда не захочется выходить из дому. Марине вдруг захотелось, чтобы это случилось прямо сегодня, сию минуту. Тогда можно валяться в постели и не тратить время на уговоры своего заспанного организма, что пора бы встать и заняться делами. В мокрую погоду можно отменить все дела, кроме одного — сладостного безделья.

Ах, почему сегодня не такая погода, в десятый раз пожалела Марина. Если бы за шторами не угадывалось солнечное утро, можно было бы продолжать спать или делать вид, что спишь. Но выходить сегодня все равно никуда не буду, решила она. Когда сидишь дома, никого не видишь и не слышишь, то кажется, что за стенами ничего не происходит, что в том мире царит такой же порядок и покой, как у тебя на кухне, где ты неторопливо пьешь первую чашку утреннего кофе и улыбаешься неизвестно чему, бездумно уставясь в какую-нибудь точку на стене.

Главное, не смотреть сегодня новости. Про них лучше вообще забыть. Еда в холодильнике присутствует, даже немного вина, кажется, осталось. Что еще нужно для того, чтобы устроить себе день отдохновения? Разве она не заслужила его? И никаких писем, слышите, господа, ни одного, ни от кого! Сегодня я отключаю ту жизнь, где меня заставляют уставать, болеть и сходить с ума. Сегодня меня там нет!

А если поплотнее задернуть шторы? Запрятать все часы, отключить телефоны, остаться жить в пижаме, умывание и чистку зубов отменить. Хотя нет, умыться все же стоит — для лучшего самочувствия. Вот. Теперь можно считать, что все приготовления для безделья в отдельно взятой квартире закончены. Пару бутербродов и чашечку кофе? Желаете в постель? Как вам будет угодно. Какой музыкой предпочитаете сопровождать завтрак? Ах, ну что за вопрос! Конечно, французской. Патрисия Каас вас устроит? Далида? Тогда, может быть, Адамо? Да-да, понимаю, лучше что-то совсем легкое, чтобы по касательной — ничего не задевая в душе, не заставляя трепетать и напрягаться. А что же у меня есть такое, чтобы не заставляло трепетать, подумала Марина. А ничего такого и нет. Да уже ничего и не надо, потому что бутерброды съедены и кофе выпит. Без музыки. Тогда будем смотреть кино. Французское, разумеется.

Марина налила еще чашку кофе и поставила своих любимых «Восемь женщин». Она смотрела этот фильм, как обычно, проговаривая вслух текст вместе со всеми героинями, и даже пыталась петь с ними по-французски. Когда фильм закончился, она, в который уже раз, удивилась, что из такой дурацкой пьесы получилось такое симпатичное кино.

— Вот сейчас про меня тоже кто-то пишет дурацкую пьесу, а я даже не знаю, я ли являюсь в ней главной героиней, — сказала она вслух, обращаясь к экрану телевизора, где, держась за руки, в последней сцене застыли восемь женщин. — Пишет, заметьте, без моего согласия и без моего участия. И как, по-вашему, я должна к этому относиться? И к какому жанру прикажете отнести эту пьесу? Комедия, фарс, может, индийская мелодрама? Сколько в ней актов и действующих лиц? Есть ли в ней, в конце концов, ружье на стене и выстрелит ли оно в финале? Ничего не знаю. И даже подозреваемых в моем поле зрения и вне его нет. Одни неизвестные. Вот скажите мне: можно ли такое уравнение решать? Говорите, что нет? Ну, конечно, что вы еще можете сказать, у вас-то вон целых восемь подозреваемых было. Главное, у вас есть автор, даже два — драматург и режиссер, они и заставили вас говорить, ругаться, петь, подозревать, драться, целоваться… А кто мне навязывает непонятную роль? Вот что больше всего меня интересует — кто автор моей пьесы?

Вот тебе и день покоя. Еще нет и одиннадцати утра, а он уже закончился. Пытаться чем-то отвлечь себя от тягостных размышлений бесполезно, хоть песенки во всю глотку пой. Вина выпить? Нет, один-два бокала ничего не изменят, а от трех может поплохеть еще и физически. Не стоит. Может, напроситься к кому-нибудь в гости? Ага, и сидеть там с мрачной физиономией и портить всем настроение? Что же делать? Веруне, что ли, позвонить? Вот! Наконец хорошая идея появилась. Нужно ей все рассказать, у нее самые трезвые мозги из всех моих знакомых.

И что она давно не вспомнила о ней. Вера была старше Марины всего на три года, но Марине казалось, что на целую жизнь.

Марина стала искать телефон Веруни в записной книжке. Она никак не могла запомнить его, потому что перезванивались они не часто. Только бы она была дома. Марина вдруг поняла, как сильно ей хочется увидеть Веру и рассказать ей про письма. Если она сейчас не ответит, пойду к ее дому и буду ждать у подъезда до тех пор, пока не придет, решила Марина.

— Веруня, как хорошо, что ты дома! — от радости она даже забыла поздороваться. — Мне срочно необходимо тебя увидеть. Ты даже не представляешь, как ты мне нужна!

— Почему же не представляю? Я тебе всегда нужна, только ты, к сожалению, об этом редко вспоминаешь, — сказала Вера без упрека. — Но сегодня, девочка моя, не твой день. Ты поймала меня у двери, ухожу на день рождения к приятельнице. До завтра твоя срочность может потерпеть? Да уж, придется тебе смириться. Приходи ко мне часиков в двенадцать. Идет? Вот и славно. Надеюсь, ты не передумаешь, и завтра я тебе все еще буду нужна. Ладно, целую тебя, гадкий утенок!

Марина вздрогнула. Конечно, как она могла забыть, ведь и Веруня знает о гадком утенке, но раньше она, вроде бы, никогда так Марину не называла. Чего же вдруг? Нет, лучше сейчас не изводить себя напрасными размышлениями. Завтра она спросит об этом Веру.

Марина вернулась в спальню и остановилась возле кровати. Снова забраться под одеяло и поставить что-нибудь еще из любимого? Нет, уже ничего не хочется, поняла она. Ни спать, ни кино смотреть, даже музыки не хочется. Пойти погулять? Выходить из дому хочется меньше всего. Почему? Марина задумалась. Неужели она боится? Да, кажется, и в самом деле боится.

Она опустилась на корточки и положила голову на кровать. Ей так остро захотелось, чтобы вместо одеяла сейчас под ее головой оказались чьи-нибудь колени, чтобы кто-нибудь погладил ее и сказал, что бояться совершенно нечего, что все такая ерунда, что скоро все закончится и сразу забудется.

Марина погладила себя по голове. Может быть, вот так и сходят с ума. Разговаривают с собой вслух, гладят сами себя… Что еще? А, наверно, начинаются глюки. Призраки приходят пообщаться. А потом в мозгах что-то щелкает, и человек встает на подоконник, чтобы полетать… О, Господи!

Кажется, сегодня я выбрала самый плохой вариант — побыть одной. Нужно зазвать кого-нибудь к себе в гости. Немедленно! Кстати, а почему телефоны молчат, удивилась Марина. Ах, да, она же сама отключилась, чтобы никто не нарушал ее покой. Боже, какая дура! Пусть мой покой нарушит кто-нибудь прямо сию минуту!

Она подключила телефоны и стала думать, кому бы позвонить, кто захочет выбраться к ней в гости? И тут же громко зазвонил мобильник. Марина схватила его дрожащей рукой, подумав, что нужно сделать звук звонка потише.

— Алло, кто это? А, Антон, как хорошо, что ты позвонил. С утра звонишь? Да, только что подключила. Я вообще только встала. Нет, ничего не собираюсь делать. Буду отдыхать. Хочешь помочь? В чем? А, отдыхать… Приходи, пожалуй. Только побыстрее, ладно? Бегом! Да нет, ничего не случилось…

Марина быстро оделась и еще не успела заправить постель, как раздался звонок в дверь.

— Антонио, мон ами! — воскликнула она, распахнув дверь. — Ты что, из подъезда мне звонил? — Марина постаралась изобразить непринужденность.

— Да навещал друга тут недалеко, вот и решил забежать к тебе. Как ты? Настроение вроде хорошее? — Антон поцеловал ее в щеку. — Чем занимаешься? Ах, да, отдыхаешь. Расскажи, как проходит у тебя этот процесс. Плачешь над любовными романами, дремлешь у телевизора, журналы мод рассматриваешь?

— Я — журналы мод? Селивоник, а ты меня ни с кем не перепутал? Ты можешь представить меня с таким журналом? Ты ведь прекрасно знаешь, что я и мода существуем параллельно и нигде не пересекаемся… Слушай, ты так и будешь торчать в коридоре? Кофе хочешь?

Антон не отказался, и они прошли на кухню.

— Может, немного вина? Красного? Я вот прихватил, тут рядом с твоим домом магазинчик неплохой оказался…

Почему бы и не выпить немного, подумала Марина. Нужно расслабиться. Только ведь потом, как в таких случаях говорит одна ее старинная приятельница, на эротику потянет. А без вина, конечно, не потянет, усмехнулась про себя Марина. Хватит притворяться. Антон уже здесь…

Она все еще пыталась сопротивляться своему желанию. Потому что, пустив Антона в свою постель, она нарушила сразу два своих железных правила: не связываться с мужчинами моложе ее и не завязывать романы с сослуживцами. До сих пор ей удавалось соблюдать их. Все когда-нибудь нарушают свои правила, утешала она себя. И все же… Может, попробовать объяснить все Антону? Марина представила его лицо, когда он будет слушать ее объяснения на тему, почему им не следует… заниматься любовью. У нас совсем небольшая разница в возрасте, скажет он, и вообще перестань пороть чушь. И еще он скажет, что она сама ненавидит всякие правила и всегда их нарушает, так к чему тогда придумывает их для себя? Марина так увлеклась мысленным диалогом, что забыла и о бокалах, и о кофе, и даже о том, что Антон сидит с ней за столом.

— Эй, ты, может, вернешься ко мне? Опять где-то витаешь, — сказал Антон с укоризной.

— Прости. Вот бокалы, наливай. Кофе сейчас будешь или попозже?

Марина встала за чашками. Она взяла джезву с конфорки и хотела уже налить кофе, но почувствовала дыхание Антона на своей шее. Он обнял ее за плечи и повернул к себе. Из джезвы на пол выплеснулся кофе.

— Ну, не надо, слышишь? Оставь меня…

— Не оставлю, — Антон стал целовать ее глаза.

— Пожалуйста, сядь, прошу тебя, давай сначала поговорим.

Он сел и демонстративно уставился в окно, положив руки на стол. Руки у него были красивые. Марина засмотрелась на его длинные пальцы, которыми он постукивал по столешнице.

— Может, ты нальешь мне кофе? — сказал он.

— Ах, да, извини, — она разлила кофе по чашкам и одну с шутливым поклоном поставила перед ним.

— Кажется, ты что-то хотела мне сказать?

— Да… — она замялась. — Я хотела рассказать тебе о… о своих правилах. Только не перебивай, хорошо? Видишь ли, я никогда не позволяю себе… как бы помягче сказать… спать… о, черт! заводить роман с парнем младше меня… Подожди, дослушай! Понимаешь, если мужчина младше, то женщина неизбежно начинает испытывать к нему материнские чувства. И это получается уже какая-то другая любовь. Не знаю, все ли женщины ощущают то же, что и я. Но я ощущаю, и меня напрягают такие отношения…

— Что тебя может напрягать в наших отношениях? — все же перебил ее Антон. — Между нами такая маленькая разница в возрасте, поэтому перестань говорить ерунду.

Марина улыбнулась. Сейчас он спросит, сколько ей лет.

— Сколько тебе лет? — спросил он.

— Мне? Тридцать один. Хотя… что я говорю… Месяц назад мне исполнилось тридцать два. А тебе?

— А мне через три месяца будет двадцать восемь. Четыре года всего. Сама подумай, какие такие материнские чувства ты можешь ко мне испытывать? Придумываешь какие-то отговорки. Просто скажи прямо, что я тебе не нравлюсь и ты не испытываешь ко мне вообще ничего. Хотя мне показалось… Та наша ночь… Давай попробуем еще раз, — он протянул к ней руку.

— Подожди. У меня есть еще одно железное правило. Я никогда не завожу романов со своими коллегами.

— Правило, значит, да еще и железное? И это говоришь ты? Та самая Даневич, которая знаменита тем, что нарушает все правила, потому что не любит жить по правилам? Вот уж не ожидал, что ты сама придумываешь их для себя. Почему ты улыбаешься?

Марина вздохнула. То, что она так легко просчитала его реакцию, не обрадовало ее. С мужчинами ей это удавалось часто. С женщинами было куда сложнее, они не желали «просчитываться». Даже хорошо зная своих подруг, Марина далеко не всегда могла предугадать их ответ на свой вопрос или их реакцию на свой поступок. Может быть, игрок — это женщина, вдруг подумала она. И настроение ее сразу испортилось. Зачем только она вспомнила об игроке, ведь этот день можно было бы провести очень даже неплохо…

— Почему ты нахмурилась? Вспомнила что-то неприятное?

Значит, все ее переживания тут же проявляются на лице? Ты плохо держишь себя в руках, Марина, надо бы последить за этим.

— Да, вспомнила. Про игрока.

— Почему-то я так и подумал. Может, поговорим о нем позже? Давай вина выпьем…

Они чокнулись, пожелали друг другу здоровья и выпили.

— А теперь, очень тебя прошу, забудь ты про свои железные правила и иди ко мне…

Марина подошла, села к нему на колени, обняла его голову руками и прошептала в ухо:

— А я тебя очень прошу — заставь меня забыть. И не только о моих правилах, а вообще обо всем…

* * *

Сейчас я открою глаза и увижу Антонио, и он держит в руках поднос с завтраком. Марина открыла глаза и увидела Антона с подносом. Ладно, подумала она, это не трудно было угадать, когда вся комната пропитана кофейным ароматом. Приятно, когда за тобой ухаживают, но завтрак в постель — это перебор. Едва открыл глаза и сразу же приниматься за бутерброды? Нет, мы берем только кофе, остальное можете уносить, благодарствуйте. Марина величественно указала рукой на дверь. Антон безропотно унес завтрак на кухню, оставив ей только чашку горячего кофе.

— Как почивали, сударыня? — почтительно спросил он, согнувшись в полупоклоне. — Приятные ли вам снились сны?

— Дайте подумать, сударь… Скорее приятные, чем не… Только есть у меня подозрение, что это были не сны.

— Не слишком ли я утомил вас этой ночью?

Марина, изобразив смущение, накрылась одеялом. Антон запрыгнул на кровать, откинул одеяло и принялся целовать ее лицо. Марина брыкалась. Веселая возня быстро утомила ее, и она запросила пощады. Я отпускаю вас на волю, милостиво разрешил Антон, но сам крепко держал ее за руки, не давая ускользнуть. Он поцеловал ее в губы, потом еще, и Марина почувствовала, что братские поцелуи закончились. Ее удивило, что она отвечает Антону, и ей это нравится…

Когда они, наконец, встали, Марина заметила, что погода за окном пасмурная и уже начинает накрапывать дождик.

— Вот так всегда, — проворчала она. — Вчера мне так хотелось такой погоды, и фиг тебе. А сегодня, когда нужно выходить, пожалуйста вам. Закон подлости и сволочизма в действии, а, Антонио?

— Так не ходи никуда, кто заставляет? Тем более что мы кое-какие важные дела с тобой не закончили, — он глазами показал на постель. — Можно продолжить прямо после завтрака.

Марина задумчиво посмотрела на постель и снова с удивлением поняла, что в принципе она не против заняться делом. Что же это с ней происходит? Так ведь недолго и во вкус войти, обзавестись еще одной привычкой, она чуть не добавила «дурной». Что-то раньше за ней такого не водилось. Антон не дал ей поразмышлять на эту волнующую тему.

— Марина, вот у тебя месяц назад был день рождения. Почему никто не знал? Почему никто не поздравил?

— Ну, почему никто, друзья поздравили, Аля открытку прислала…

— Аля? Почему ты мне не показала ее поздравление? И вообще, почему не сказала о дне рождения? Я не вхожу в число твоих друзей? — обиженным тоном спросил Антон.

— Не обижайся, не в этом дело. Просто я не отмечаю свои дни рождения, не потому что не люблю, просто так сложилось. Исторически. А поздравили меня старые друзья, те, кто еще не забыл обо мне. Ну, прости. И, знаешь, мне пора одеваться…

— Куда и зачем? Ты же сама говорила, что в выходные собираешься вести растительную жизнь…

Марина рассмеялась.

— Да уж, растительную… Особенно этой ночью. Все мои мечты хоть немного побыть растением улетучились, когда вчера ты набросился на меня на кухне…

— Напомни мне, пожалуйста, была ли ты против?

— Не была, не была! — Марина снова засмеялась. — Ладно, побуду растением в другой раз, когда всякие нахалы… да, да и нечего смотреть на меня возмущенно…

Антон сделал зверское лицо и навис над Мариной, делая вид, что хочет ее задушить.

— Помолись, сейчас я точно из тебя растение сделаю, — прорычал он. — Кстати, а чего это тебе так уж хочется побыть именно растением? Отключиться от всего и валяться целый день без мыслей и чувств?

— Плохо, однако ж, ты думаешь о растениях. Ты никогда не задумывался о том, какие они? — Марину понесло, но она и не подумала остановиться. — Потрясающие загадочные существа, может быть, самые удивительные на свете! Подумай, как они разумно устроены. Человеку бы так. Тогда, возможно, и он смог бы жить красиво и долго. Растение не ест органической пищи, ему нужны только свет и вода…

— А как же насекомоядные?

— Их так мало, и они, скорее, родственники человека, который питается живыми существами. И насчет мыслей и чувств ты не прав. Растения любят музыку, реагируют на ложь, различают среди людей друзей и врагов… Они никому не делают ничего плохого. Они — это сама любовь. Красота и совершенство. Мы так мало знаем о них. И считаем неживыми только потому, что они не умеют передвигаться. Думаю, о нас они знают гораздо больше…

Марина посмотрела на часы. Без двадцати двенадцать. Да, завелась на свою любимую тему. Ей же нужно лететь к Веруне, а она едва не забыла об этом. Она побежала одеваться.

* * *

Веруня открыла дверь сразу, как только Марина позвонила. Под дверью стояла, что ли? Марина даже не ожидала, что так обрадуется, увидев ее. Они расцеловались у порога.

— Неужто случилось что-то необыкновенное, раз Даневич прилетела ко мне на всех парусах? Как всегда, взлохмаченная и стремительная. Ты хоть успеваешь тормознуть, когда на твоем пути возникает интересный мужчина? — Вера оценивающе разглядывала Марину. — Солнышко, ты когда-нибудь поправишься, наконец, а? Ну, нельзя же быть такой тощей. Беру свои слова про интересного мужчину назад. Тебе незачем тормозить, вряд ли нормальный мужчина может испытывать к тебе вожделение…

— На свете есть еще и ненормальные мужчины, не забывай. Любишь ты надо мной издеваться.

— Я тебя просто люблю, — сказала Вера и легко коснулась губами щеки подруги.

Марина об этом знала. Но у нее не получалось приходить к своей приятельнице так часто, как той хотелось. Как-то Марина пожаловалась Але, что старые друзья забывают о ней, у них своя жизнь, и она не получает от общения с ними того, что хочется. Аля сказала ей тогда: а ты всегда помнишь о своих друзьях, а они получают от тебя то, что хотят? Всегда веди отсчет от себя, девочка. И «девочка» пыталась это усвоить. Сейчас, глядя на Веру, она вспомнила Алины слова.

Они прошли в комнату и сели на диван. На журнальном столике стояла бутылка коньяка и два бокала. Вера никогда не спрашивала Марину, хочет ли она выпить. Просто наливала и протягивала ей бокал. Так сделала и сейчас.

— Давай, Даневич, выкладывай, с чем пришла. Ты меня сильно разочаруешь, если у тебя для визита ко мне был ничтожный повод. Выпей еще, если не знаешь, с чего начать, — Веруня говорила нарочито насмешливым тоном, уставясь немигающими глазами в экран телевизора.

Марина сделала глоток. Но начать никак не могла.

— А ты можешь выключить телевизор?

— Зачем? Он же не мешает. Это ведь просто фон. Я не вижу, что там делается, и не слышу. Я слушаю тебя.

— Понимаешь, со мной такое происходит… Я не знаю, как вообще можно объяснить… Нет, ну, пожалуйста, выключи ты этот проклятый ящик к черту! — Марина со стуком поставила бокал на столик.

— Что с тобой? Раньше он вроде не мешал тебе…

— Да всегда он мне мешал! Приходишь к человеку раз в три месяца пообщаться, а человек вперится в экран, словно там магнит… Этот ящик как будто третий собеседник, только все внимание он оттягивает на себя. И не знаешь, с кем разговариваешь. Ненавижу его! Ты что, не можешь посвятить мне, и только мне два часа своей жизни?

— Успокойся, солнышко, я не подозревала, что ты так все воспринимаешь… Все, видишь, выключила? И теперь я только твоя и посвящу тебе столько времени, сколько ты захочешь, — Вера нежно провела рукой по Марининым волосам, потом обняла и прижала ее голову к своей груди.

Марина старалась успокоиться. Какое-то время они сидели молча.

— Хорошо, давай начнем с начала, — предложила Вера. — Пошли на кухню, сделаем вид, что ты только что пришла…

— Знаешь, мне кажется, что телевизор отнимает близких людей друг у друга, — сказала Марина.

— Да, ты права. Только нас друг у друга отнимает не только телевизор. А еще много чего. Работа, например. Это вообще страшная штука. Дни несутся, как бешеные, а ты и не замечаешь, все работаешь, работаешь… Потом вдруг резко тормозишь и неожиданно узнаешь, что кого-то потерял в этой жизни…

Вера прикурила сигарету и пододвинула к себе пепельницу.

— Ты про кого?

— Да так, вообще… Кого-то из близких. Или сам потерялся…

— А я подумала, что ты об Але…

— Левитиной?

— Да. Знаешь, такая история… В общем, я получаю от нее письма. Регулярно, уже больше месяца…

— И что такого? Вы же близкие друзья. Насколько я знаю, вы постоянно переписываетесь и перезваниваетесь. Я немного завидую вашим отношениям, она относится к тебе по-матерински, заботится… По-моему, ты недооцениваешь ее нежное отношение к тебе. Я права? Что молчишь? А, кажется, до меня дошло — я что-то пропустила, да? Вы поругались, что ли? Ну, что ты вытаращила глаза? Объясни, наконец, что особенного в том, что ты получаешь от Али письма? Ты будешь говорить или так и будешь сидеть с открытым ртом?

— Я думала, ты знаешь… Мне и в голову не пришло…

— Что? Что я знаю?

— Аля не может мне писать. Аля умерла.

Верино лицо передернулось в гримасе, словно ее сильно ударили. Потом оно стало белым и будто заледенело. Но рука с сигаретой, которую Вера держала у рта, сильно дрожала. Марине стало больно, она опустила глаза. Ей показалось, что так они просидели очень долго. Когда она, наконец, осмелилась поднять глаза, то увидела, что Вера сидит такая же бледная и застывшая, только сигарету положила в пепельницу. Марина боялась ее вопросов, но рассказывать все же придется, и она решила налить себе коньяку. Рука дернулась, и коньяк пролился на стол.

Вера встала и, ничего не сказав, ушла в спальню. Марина положила голову на диванную подушку и закрыла глаза. Очнулась она оттого, что ее гладили по щеке.

— Веруня, ты? А я, кажется, уснула… Который час?

— Скоро четыре.

— Я, что, спала три часа? Ничего себе! А ты где была?

— В ванне сидела.

Марина украдкой взглянула на ее лицо. Вера перехватила взгляд.

— Я в порядке. А ты? Хорошо. Тогда рассказывай.

— Вера, я и подумать не могла, что ты не знаешь. Вы же с Алей давние подруги… Только сейчас до меня дошло, что тебя не было ни на похоронах, ни на поминках…

— Я ведь уезжала, почти на три месяца. Работала в Японии, переводчицей в одном проекте. Но это неинтересно. Вернулась только неделю назад. Ни с кем еще не виделась, никому не звонила. В общем, выпала из жизни. Так что же случилось с Алей?

— Да никто толком не знает. Работали, все было, как обычно. Ты же в курсе, что я тайком подрабатывала у нее, посылала новости под псевдонимом. Пятого июля ей вдруг стало очень плохо, прямо в кабинете, она потеряла сознание. Вызвали «скорую». До больницы ее не довезли… Я ничего не знала, на выходные с одной компанией в горный лагерь уходила, а мобильники все дома договорились оставить, чтобы никто не доставал. Только уже в понедельник, на работе, и узнала. Хоронили ее как-то… суетливо… Народу, правда, много было…

Марина вытащила из пачки сигарету, сломала ее, вытащила другую и нервно прикурила. Она сделала слишком глубокую затяжку и закашлялась. К горлу подступила дурнота. Вера взяла у нее сигарету и бросила в пепельницу. Потом салфеткой стала осторожно вытирать Маринино мокрое лицо, промокнула ее глаза.

— Что сказали врачи?

— Сказали, сердце остановилось.

— Что? Что за бред? — Вера вскочила и забегала по комнате.

— Почему бред? — слабым голосом прошептала Марина.

— Какое сердце? Да не может быть!

Заметив, что Марина ничего не понимает и только молча следит за ее метаниями, Вера вскрикнула:

— Неужели ты не помнишь? Аля ведь проходила полное обследование в начале этого года. Вспомнила? Она кашляла больше месяца, и Анна, ну, наша общая знакомая, врач, заставила Алю сдать все анализы, сделать рентген легких и что-то еще… не помню уже…

И Марина вспомнила. Перед глазами ярко вспыхнула картинка. Они с Алей сидят у Веры, которая устроила праздничный ужин, пьют за здоровье и шутят. Аля радуется, что все обошлось бронхитом. Вот они чокаются, и Аля говорит им: девчонки, врачи сказали, что самый здоровый орган в моем хорошо пожившем теле — это сердце, за него можно не беспокоиться, не подведет, вот так и сказали, представляете? И они пили за Алино здоровое сердце и за свои не очень здоровые души… Как же Марина не вспомнила об этом, когда ей сообщили, что у Али остановилось сердце?

— Думаешь, врачи ошиблись? Насчет ее сердца?

Вера на секунду остановилась, всплеснула руками и метнулась к дивану, оттуда к окну, отдернула штору и долго всматривалась в темноту. И, наконец, тихо сказала:

— Кто же знает… Кто же теперь узнает…

Они сидели на кухне и вспоминали. На столе горели две свечи, стоял коньяк, но они уже больше не пили. Вера спросила, что за письма получает Марина. Марина начала рассказывать, и ее стала бить нервная дрожь. Вера слушала молча, потом сказала, что это какое-то безумие. Вся история Алиного ухода — это безумие, сказала Марина. А теперь и вовсе творится что-то запредельное.

— Не думаешь же ты, в самом деле, что письма тебе шлет Аля?

— От того, что я думаю, ничего не изменится. И почему нельзя думать, что письма мне шлет Аля?

Вера от изумления распахнула глаза:

— Ты, что, веришь в…

— В загробную жизнь? Верю я или не верю — это ведь тоже ничего не меняет. И что мы вообще знаем о смерти? Ничего. А если мы ничего не знаем о смерти, мы ничего не знаем и о жизни. Ни по эту сторону, ни по ту.

— Ты успокойся, солнышко, тебя до сих пор колотит… Давай-ка я тебя шалью укутаю. — Вера принесла большой теплый платок и бережно завернула в него Марину. — Сейчас согреешься и, может, перестанешь лезть в дебри. А хочешь, я тебе ванну сделаю? Душистой травы туда насыплю, успокоительный сбор… Тебе не помешало бы. Хорошо? Тогда подожди, я быстро…

Вера довела Марину до ванны, помогла раздеться и забраться в горячую воду. Сама села на краешек ванны и с тревогой смотрела на Марину. Марина заметила ее взгляд и закрыла лицо руками.

— Перестань смотреть такими глазами… будто я больная на головку… Разве ты сама об этом никогда не думала?

— Думала, конечно, но такие вопросы старалась не задавать. Ответов-то все равно нет. А когда ответов нет, то и впрямь рехнуться можно, от бессилия… И ты не задавай себе таких вопросов, ладно?

— А что, можно себе приказать?

— Можно себя выдрессировать. Я тебе помогу.

— Я — животное, которое дрессировке не поддается. Какой-нибудь… не знаю… дикобраз.

— Ничего, и с дикобразом можно договориться.

— Знаешь, Вер, у меня еще с институтских времен в голове застряла одна строчка, из «Антигоны», правда, не помню, чьей. Она меня как-то сразу… заворожила. «Лишь краткий миг, чтоб ублажать живых, и вечность вся, чтоб умерших любить», — Марина помолчала. — Я думала, что никогда не постигну ее смысла. Хотя уже столько близких людей потеряла — родителей, друзей… А вот теперь мне кажется, что я начинаю ее понимать, подхожу к ее пониманию, где-то близко, близко… Или нужны еще потери, чтобы узнать, что это значит — «и вечность вся, чтоб умерших любить»?

Марина замолчала, задумавшись о чем-то своем, и не замечала, что Вера напряглась и ее серые глаза потемнели: еще немного, и она разрыдается…

— Эй, ты сейчас снова уснешь. Хватит, пожалуй, вылезай, в траве нельзя долго сидеть, — Вера прикрыла влажные глаза, когда Марина встала из воды и взяла протянутое ей полотенце. — А теперь я буду поить тебя горячим чаем с лимоном. Хочешь? Вот и замечательно, пойдем…

— И все-таки, кто может с тобой играть в такие игры? — спросила Вера, когда они устроились за кухонным столом. — Ты кого-нибудь подозреваешь?

— В том-то и дело, что никого. Некого. Никто ведь не знал так хорошо нас с Алей, наши разговоры, чтобы писать мне такие письма. Если б было как в классическом детективе, было бы проще.

— Это как?

— Ну, сначала одного подозревают, потом другого, третьего… У всех находятся какие-то мотивы для совершения преступления. А в конце выясняется, что его совершил тот, на кого меньше всего думали, кто вообще был вне подозрения. А у меня — ни одного подозреваемого на примете.

— Тогда поразмышляй, кто у тебя может быть вне подозрений, на кого ты думаешь меньше всего или вообще не думаешь.

— Хочешь сказать, сразу искать последнего? Но нужно хотя бы знать, зачем затеяна такая игра и почему именно со мной. Что ты хмыкаешь? Ну да, что за глупость я говорю. Если это знать, то, считай, преступление уже раскрыто. И останется только вычислить — кто. А кому, черт возьми, это нужно?

— Слушай, может, это просто какой-нибудь псих?

— Я тебе покажу письма, и ты поймешь, что их пишет не псих.

— Хорошо, покажешь. Ты, наверно, очень устала. Не хочешь лечь?

— А сколько сейчас? Боже мой! Почти одиннадцать! Антон там уже с ума сошел. Я же мобильник забыла включить, а где ты живешь, он не знает. Нужно срочно ему позвонить…

Марина побежала в комнату, где на диване лежала ее сумка, отыскала в ней мобильный телефон, включила его и уже хотела нажать кнопку вызова. Вера подошла и схватила ее за руку.

— Подожди! Кто такой Антон? Почему он должен тебя разыскивать и сходить с ума?

— Это мой коллега по работе и друг.

— Ты ответила только на первый вопрос. Ты с ним… спишь?

Марина кивнула. Вера поджала губы.

— Веруня, ну, что ты, ей-богу, я ведь взрослая, можно сказать, женщина. Не ожидала же ты, что я после несчастной любви навсегда останусь затворницей или вообще уйду в монастырь? Не волнуйся за меня. Больше мне никто не причинит боли. Я не пустила его в свое сердце. Просто мне с ним тепло и спокойно. Я так долго была одна…

— Ты и тогда так говорила, а чем все закончилось…

— Я еще не забыла, — вздохнула Марина. — Но ты зря так боишься за меня. Если снова суждено фэйсом об тейбл, то уж придется получить, что причитается, никто удержать и спасти не сможет.

— Но хотя бы придержать, чтоб не всем фэйсом или на тэйбл соломки подстелить, — грустно усмехнулась Вера. — Подожди, не звони. Останься сегодня у меня. Прошу. Мне очень… хреново…

Вера заглядывала Марине в глаза и все сильнее сжимала ее руку, не замечая этого.

Марина кивнула. Она позвонила Антону, молча выслушала его длинную ругательную тираду, перешедшую в причитания о том, какой он несчастный. И спокойно сказала, что не может бросить подругу в растрепанных чувствах и останется у нее ночевать. Антон ничего не ответил и отключился. Снова я его обидела, подумала Марина. Придется ему пережить это. Или бросить ее.

* * *

Через два дня после Алиной смерти Марине приснился сон.

Дверь открылась, и из какой-то комнаты вышла Аля. Она была в очень светлой, почти белой одежде, какой не носила в жизни. Улыбалась она так сияюще и выглядела такой счастливой, какой Марина никогда ее не видела.

— Ты… Ведь ты… Ты умерла… — прошептала потрясенная Марина и стала медленно опускаться на стул.

— Да. Все хорошо. Не плачь обо мне. Я тебя люблю, — сказала ей Аля.

Марина проснулась с тем же ощущением потрясенности, словно ее сон продолжился в реальности. Она не могла плакать в день похорон, а теперь слезы прорвались с такой силой, что тело стало сотрясаться в судорогах. Марина стала бить кулаками по мокрой подушке, комкать простыню и кричать. И остановилась только тогда, когда вдруг, будто со стороны, услышала свой крик. Она забилась под одеяло и затихла, как раненый зверек, добравшийся до своей норы, чтобы зализать раны…

Марина рассказала о своем сне замредактора Галине Васильевне Кориной, которая для всех служила ходячим сонником. Галина Васильевна сказала, что Аля приходила попрощаться и душа ее теперь спокойна. Светлые одежды и сияющая улыбка — это хорошо, значит ей, Але, там лучше, чем было на земле.

Марина вспомнила, что возле двери, из которой вышла Аля, на стульях сидели два или три человека.

— А где была ты? — спросила Галина Васильевна.

— Я? — Марина задумалась. — Стояла в стороне, и Аля шла ко мне, а я стала оседать на стул…

— Точно в стороне? Не у двери? Ну, и хорошо. А кто сидел в очереди, не помнишь?

Марина не помнила. Да это и не имело значения. Она все время видела только это — как Аля идет к ней и улыбается. «Я люблю тебя», — сказала она, не добавив, как обычно, «гадкий утенок». Она всегда произносила эти слова немного насмешливо, но у Марины от них теплело в груди. Она чувствовала себя маленькой и любимой девочкой, получая то, что недополучила в детстве. Однажды Аля, расслабившись от шампанского после какой-то очередной тусовки, сказала ей: «Я звезда из твоего созвездия. И мой свет всегда будет идти к тебе». Марине так понравились эти слова, что она даже простила их красивость…

Они познакомились на какой-то конференции. Сидели рядом, Аля иногда делала одобрительные или, наоборот, едкие замечания, слушая выступающих. Марина тихо смеялась. В перерыве на кофе они тоже уселись рядом и разговорились. Марина ни с кем и никогда не сходилась так быстро и легко. Она до вечера говорила Але «вы», но на фуршете в честь закрытия конференции они выпили на брудершафт, и Аля потребовала, чтобы Марина раз и навсегда перестала ей выкать.

Потом наступили неспокойные времена, когда народ вышел на площади качать свои права. В основном, это были безработные. Они прибавили работы журналистам, и те носились по городу, снимая и записывая все подряд — для новейшей истории страны.

Альбина Левитина при помощи какой-то международной организации, занимающейся строительством демократии в третьих странах, создала свой веб-сайт и сняла две комнаты для редакции. Пока не набрала команду, она сама дежурила на площадях, вливалась в колонны митингующих и писала новости и аналитические обзоры событий.

В те дни Марина и Левитина встречались каждый день и скоро вообще стали ходить повсюду вместе. Их даже прозвали сестричками. Они и в самом деле были чем-то похожи. Аля была старше на восемь лет, и ее вполне можно было принять за сестру Марины.

Как-то Аля потащила ее с собой на день рождения своей «старой подруги». Подруга оказалась молодой и красивой. Марина залюбовалась ею. А потом все время смущалась, когда ловила на себе пристальный взгляд ее серых глаз. С Верой позже она тоже подружилась, но больше из-за Али. Вера казалась Марине холодноватой, и она ощущала в их отношениях какой-то барьер.

Когда Марина устроилась в информационное агентство к Московцеву, они с Алей стали видеться реже, но звонили и писали друг другу почти каждый день. И теперь кто-то продолжает делать это за Алю?

Марина вздрогнула, поймав себя на этой мысли. Новое письмо она получила сегодня. «Ты знаешь, как нежно я отношусь к Вере. Но ты ребенок по сравнению с ней, и поэтому о тебе я беспокоюсь больше».

Что же ей ответить? Марина снова вздрогнула и огляделась по сторонам с недоумением. Она думает об Але, как о живой, и даже собирается ответить на ее письмо. Безумие продолжается.

Кто же может знать о том, что мы вчера виделись с Верой? Антон? Но он даже не знает ее имени, ведь я ему только и сказала, что иду к подруге. Знает еще, конечно, сама Веруня. Кстати, она меня назвала гадким утенком, а я так и забыла поговорить с ней об этом. Но Вера только вчера узнала от меня, что Али больше нет. Да и зачем ей? Уж ее-то в роли игрока вообще невозможно представить. Бред какой-то!

Кто же еще мог узнать, о чем мы говорили с Верой? Про гадкого утенка точно не мог знать никто из посторонних. Марина вспомнила, как она впервые произнесла эти два слова, неожиданно ставшие ее тайным прозвищем.

— Почему ты так не уверена в себе? — еще в самом начале их дружбы спросила Аля. — Ты ведь молодая и очень привлекательная женщина, Марина. Я понимаю, что тебе удобно жить в джинсах и свитерах, они не требуют усилий — можно ходить лохматой, не краситься. Но тебе нужно изменить своему любимому стилю. Это та измена, которая будет только приветствоваться. Комплексы? Да они у всех есть! Только ты из них возвела вокруг себя стену и убедила себя в том, что она непробиваемая. Думаешь, у меня нет комплексов? Да если бы я не держала их на расстоянии, давно превратилась бы, не знаю, в кого… в дряхлую бабу. Хочешь, я помогу тебе расправиться с ними?

Марина усмехнулась и махнула рукой.

— Бесполезно. Сколько уже людей пыталось расправиться с моими комплексами. Я понимаю, что только я сама могу бороться с ними, но у меня почему-то не возникает такого желания. Проще жить, как живется. Видимо, просто по натуре я — гадкий утенок. Такой вот получилась…

— Ты разве забыла, кто получается из гадкого утенка, в кого он превращается?

— Я знаю, в кого превращусь я. Сначала я стану пожилым гадким утенком, а потом я стану старым гадким утенком. Вот такая у меня сказка…

Они знали об этом вдвоем с Алей. Да, конечно, еще и Вера. Ей пришлось рассказать, когда Аля в ее присутствии назвала так Марину. Вера посмеялась, сказала, что ей впервые приходится иметь дело с взрослым гадким утенком, но она не видит во всем этом трагедии. Да, кажется, она еще тогда сказала, что все же предпочитает называть людей по именам…

Может быть, все же Вера? Марина закрыла уши руками и стала раскачиваться на стуле. В размышлениях она провела уже часа полтора. Рабочий день давно закончился, а она все сидела в кабинете. Где Антон, почему его нет, когда он так ей нужен? Кажется, сегодня он вообще не появлялся. Неужели так обиделся, что напросился поработать в другом кабинете, чтобы только ее не видеть? Его нет, Веруня так ничего и не придумала, никаких объяснений этой истории с письмами. Если я останусь одна, я свихнусь. О боже, я уже раз двести сказала это себе, и уже только от этого можно свихнуться. Куда сбежать? А, главное, от кого?

Может, попробовать ответить? Марина нажала на строчку «Ответить». И что дальше? Она набрала: «Аля, дорогая…». Стерла. Написала то же самое еще раз, снова стерла. Что же написать? Про Веру, что ли? Игрок, наверно, только этого и ждет — когда она попадется на его крючок. Меня, что, хотят поймать, как рыбу? Она нервно захихикала. Хотела бы я сейчас посмотреть в твои глаза, сволочь ты эдакая! Играешь, значит, да? Забавляешься? Нервы себе щекочешь? Где же ты сидишь, из каких кустов целишься?

Марина не замечала, что задает вопросы вслух и все громче. Она замолчала, услышав шаги в коридоре, и вспомнила, что все еще сидит на работе. Дверь открылась, и в кабинет вошел Московцев. Он внимательно посмотрел на Марину.

— Почему ты здесь, а не дома? Собирайся! — он позвонил своему водителю. — Саша, давай машину.

Он довез Марину до дому, проводил до квартиры, подождал, пока она откроет дверь, и сказал:

— Давай завтра утром, после планерки, поговорим. Хорошо?

Марина молча кивнула и, прощаясь, вяло махнула ему рукой. Дома она сразу залезла под горячий душ, потом выпила две таблетки снотворного и с головой спряталась под одеяло. Ночь настала, ночь везде, прошептала она, засыпая.

* * *

После планерки Марина осталась в кабинете редактора. Она терпеливо ждала, когда Иван Данилович закончит разговор по телефону. Но только он положил трубку, как телефон зазвонил снова. Московцев развел руками и, поднеся трубку к уху, знаком велел ей подождать. Марина сидела, уставившись глазами в ковер и качая ногой.

— Прости, Мариша, — наконец сказал он.

Марина посмотрела на него удивленно. Ее никогда не называли Маришей, даже отец. И ей не нравился этот вариант ее имени, он казался ей кукольным. В другое время она непременно что-нибудь съязвила бы по этому поводу, но сейчас только слегка усмехнулась.

— Прости меня, — еще раз сказал Московцев. — Вчера я совсем забыл… Через полчаса мне нужно быть в аэропорту. Улетаю на слет соотечественников в Москву, еще там дела всякие… Приеду через неделю, тогда и поговорим, хорошо? Не обидишься? Не хочется разговаривать с тобой на бегу…

Марина пожелала шефу счастливого пути и вышла. Она постояла в коридоре, размышляя, чем бы заняться. Ей не хотелось идти в свой кабинет. Там ее ожидали два непрочитанных Алиных письма. Одно пришло еще в пятницу вечером, а второе вчера. Марина боролась с искушением. Вернее, сразу с двумя искушениями. У нее было сильное желание прочитать эти письма и снова ощутить ноющую боль в груди. Второе желание было тоже сильным — удалить письма, не читая. Но она понимала, что если сделает это, то потом будет мучиться оттого, что не прочитала.

Она почти целый час провела в чужих кабинетах. Выслушала обычные стенания Динары о том, что в новостную ленту нечего ставить, что она из-за этих переживаний состарится раньше времени и ее никто не станет любить. Потом забрела в отдел рекламы к Любаше, выслушала ее жалобы на мужиков, которые сами не знают, чего им нужно от женщин. Потом зашла к девочкам в бухгалтерию, выслушала подробный отчет об их проблемах. Во всех кабинетах ей наливали кофе и что-то спрашивали, а она пила и что-то отвечала.

Когда она, наконец, оказалась в своем кабинете и уселась за компьютер, вдруг почувствовала, что ее мутит. А не надо было столько кофе пить, упрекнула она себя. И сердце вон уже забухало, и пальцы дрожат. Придется переждать. Марина прилегла на диван. Хорошо, что Антон притащил этот диванчик сюда, так и не признавшись, где его отхватил. Кстати, где Антон? Он на этой неделе вообще не заглядывал в их кабинет, во всяком случае, тогда, когда Марина сидела здесь. И не звонит. А почему ты сама ему не звонишь, спросила она себя. Потому что хочу, чтобы он позвонил первым, ответила она себе.

Работа не клеилась. Марина кое-как написала информашку, потратив на это больше часа. Может, напроситься куда-нибудь, кажется, сегодня какая-то презентация намечалась, или потихоньку сбежать домой? А что же делать с письмами?

Марина открыла свой почтовый ящик. За то время, пока она туда не заглядывала, пришло несколько новых писем. Она стала их читать, но Алины по-прежнему не открывала.

Неожиданно дверь шумно распахнулась, и в кабинет влетел растрепанный Антон. Весь верх его куртки был мокрым. Он чмокнул Марину в щеку, и она поежилась — его губы были холодными.

— Это не я, это дождь такой холодный, — извиняющимся тоном сказал Антон. — А тут у нас как тепло, благодать… Спасай друга, срочно горячего кофе мне!

— Ставь чайник. Только в компанию не зови, кофе я уже сегодня перепила, до завтра точно не смогу даже смотреть… Антонио! Мне показалось или ты бросил меня? — Марина смотрела на него выжидающе и чувствовала, как внутри все напряглось.

— Что значит бросил, Марин? Не понял… Ты забыла? Мы же договорились, что я с понедельника отправляюсь на боевое дежурство в центр информации и добываю там разведданные. Ну, ты даешь! Да, эта история, кажется, тебя совсем из колеи выбила…

Марина схватилась за голову.

— Господи, черт возьми, блин! Ну, все, конец света! Все признаки сошествия с ума налицо. И на лице, разумеется, тоже. Но почему же ты, гад такой, не звонил все это время? Знаешь же, что у меня с головой проблемы, что ж ты… — Марина всхлипнула.

Антон испуганно взмахнул рукой.

— Только не надо плакать, ладно? Не звонил, да, ну, дурак, прости! Но я не ожидал, что ты будешь переживать по этому поводу. Ты же с подругой, думал, вам там с ней хорошо…

Значит, он все же обиделся. И ты бы на его месте обиделась, подумала Марина. Да и на своем обиделась бы тоже. Как же теперь загладить вину? Она подошла к Антону и, глядя на него исподлобья и заискивающе улыбаясь, обняла его за пояс и прижалась к груди.

— Подожди, подожди, — засуетился Антон. — Куртку сниму, она же мокрая, замерзнешь.

Но она прижалась еще сильнее. Тогда он наклонился и стал целовать ее в лоб, глаза, щеки. Но тут в коридоре что-то грохнуло, и Марина отпрянула от него.

— Чайник закипел, — сказала она. — Я тебе сделаю кофе.

— Не надо, я сам.

— Не хочешь, чтобы я за тобой поухаживала?

— Еще как хочу! Я тебе дам такую возможность…

Антон с чашкой сел рядом с ней возле компьютера. Он пил кофе, а сам смотрел на монитор. Марина сидела молча и ждала, когда он увидит письма со знакомым и ему адресом. Антон увидел.

— А почему ты их не прочитала?

Марина тоже хотела знать почему.

— В каких-то старинных сказках, китайских, кажется, герои в поисках истины добирались до края земли, а дальше не шли, дальше жили драконы. У меня такое чувство, что до края земли я уже добралась…

Антон посмотрел на нее. Марина сидела, сжавшись, как воробышек в промозглую погоду. И глаза ее казались потухшими, и голос неожиданно стал больным. Он положил руку на ее плечо.

— Не падай духом. Все пройдет. Ты же сама любишь повторять, что все проходит. Мы узнаем, кто любит такие дурные игры. Обещаю. И я ему с огромным удовольствием набью морду. Слышишь? Или на дуэль вызову. Точно! Он еще будет просить у тебя прощения!

— Ты так уверен, что это — он?

— Ты что-то узнала?

Марина покачала головой. Антон решительно открыл письмо Али, которое пришло в пятницу, и стал читать вслух: «Завтра решила съездить на дачу. Погожие деньки вот-вот закончатся, нужно их ловить. Не хочешь присоединиться? Могли бы приехать ко мне вместе с Верой, устроили бы посиделки в нашей беседке. Вокруг нее столько хризантем, даже несколько твоих любимых желтых. Соблазнила тебя? Приезжай, есть о чем поговорить. А если честно, я просто по тебе очень соскучилась. Твоя Аля. Постскриптум. Хочешь, приезжай с Антоном».

Антон удивленно поднял брови.

— Со мной? А откуда она про меня знает? То есть… Что я говорю! Кажется, и у меня крыша уже слегка едет. Откуда игрок знает про нас с тобой?

Он посмотрел на Марину. Она пожала плечами.

— Я никому не рассказывала. Правда, никому. Только Веруне. Но я знаю, что это не она.

— Ладно. Давай второе прочтем.

Он стал читать письмо про себя, шевеля губами. Марина тоже хотела прочитать, но монитор был развернут так, что она не видела текста.

— Так, очень интересно, — сказал Антон, встал, подошел к окну и закурил. — И что же это за Катрин, в которую ты по-прежнему влюблена?

— Что ты несешь? — брови Марины взметнулись. Она развернула монитор к себе и стала читать письмо.

«Зря не приехала. Не увидела свои любимые желтые хризантемы. На даче, конечно, здорово, но одной все же скучно. В следующий раз просто возьму тебя за руку и потащу с собой. Можешь даже не стараться и не выдумывать никаких отговорок. Помнишь, как славно мы тут проводили время? Все посаженные тобой деревца прижились, и тебе непременно нужно посмотреть на них. В следующие выходные едем все вместе прямо с утра. Веруню тоже возьмем, а то она совсем отбилась от нашей стаи гадких утят. У меня еще осталось домашнее малиновое вино, помнишь, то, что мы ставили с тобой? Сделаем шашлык, посидим под звездами, поговорим за жизнь. А если будет идти дождь, залезем под одеяло и поставим что-нибудь из твоего любимого. Кстати, ты по-прежнему влюблена в Катрин? Ладно, об этом лучше расскажешь, когда мы будем там — в известном месте в неизвестное, но, надеюсь, ближайшее время. Твоя Аля, которая тебя любила еще до того, как узнала».

Марина вытерла слезы. Такое обычное письмо, такие простые слова. Будь Аля жива, Марина пробежала бы глазами эти строки, быстренько что-нибудь черкнула бы в ответ и забыла. Но теперь ей казалось, что эти слова писались прямо на ее сердце. Почему прежде Марина не откликалась, когда Аля говорила, что любит ее? Почему воспринимала как должное или вообще пропускала мимо ушей? «Твоя Аля, которая любила тебя еще до того, как узнала». Аля говорила ей это нечасто, но всегда с особой интонацией. И только сейчас Марина поняла это, вспоминая Алино выражение лица, ее голос. Аля умела сказать о своей любви, а Марина не научилась слышать. И не умела говорить о своей любви людям, которых, как ей казалось, она очень любит.

— Это такая большая проблема — я не умею показать свою любовь. Как же это делать? Проще любить на расстоянии, писать нежные письма, иногда звонить и спрашивать, как дела, с интересом выслушивать ответ, прощаясь, говорить «Я тебя люблю. Целую». А как показать, что ты любишь, когда человек вот он, перед тобой? И показывать любовь каждый раз, изо дня в день, даже когда тебе плохо и не до любви? Что это — наука, искусство, что? И как это постичь? Может, мне вообще не дано?

Марина говорила вслух. Антон, все так же стоя у окна и сложив руки на груди, внимательно ее слушал. Она достала платок из кармана и стала вытирать лицо. Потом посмотрела на Антона так, будто не ожидала увидеть его здесь.

— Извини, кажется, я задумалась. Ты что-то меня спросил?

Антон растерялся. Он уже и сам забыл, что спрашивал.

— А! Да. Я спросил, кто такая Катрин? Ты в нее влюблена…

— Катрин? Вроде у меня нет знакомых с таким именем… О, боже мой! Аля имела в виду Катрин Денев. Ты же знаешь, я люблю французское кино. А Катрин Денев… Ну, ты, наверно, знаешь ее…

— Понятно. Извини, я уж было подумал… Нет, ничего, ерунда. Слушай, очень кстати мы заговорили о твоих любимых французах. Нет ли среди твоих знакомых кого-нибудь по имени Люсьен?

— Есть один. Люсьен Дари.

— И как хорошо ты его знаешь?

— Как тебе сказать… Не очень. Но у нас с ним вполне дружеские отношения, он даже позволяет мне называть себя Люсьен Жанклодович, отзывается и на имя Люсик. А ты разве его не знаешь? Он ведь давно у нас. Сначала в службе Би-Би-Си работал, потом какую-то известную зарубежную газету представлял, потом какое-то информагентство… Я не успеваю следить за его перемещениями, да и ни к чему мне. Так что там с Люсьеном?

Антон торжественно помахал перед лицом Марины какими-то листочками. Марина недоуменно вскинула брови.

— Пока ты читала письмо, я успел проверить свои записи. Не зря же я торчал в центре информации. Смотри, время отправки последнего письма совпадает со временем, когда за нужным нам компьютером работал твой Люсик. Он знал Алю?

— Знал. Они познакомились даже раньше, чем я с Люсьеном. Иногда мы втроем пили кофе у Али в кабинете.

— И болтали о том, о сем?

— Ну, да, конечно, болтали…

— А откуда этот француз так прекрасно знает русский язык, причем, разговорный? И говорит без акцента. Что меня еще удивило, он не падает в обморок от русских идиом, как это обычно делают иностранцы.

— Как раз это я могу объяснить. У Люсьена отец француз, а мать полька. Когда он был маленький, его отца заслали в Душанбе, развивать советско-французскую дружбу. Вместе с семьей. Так что Люсик десять лет учился в русской школе. Потом закончил что-то в Париже, стажировался в Лондоне, еще где-то. Он, по-моему, на шести или семи языках свободно болтает и пишет. А знаешь, когда мы познакомились, он пытался за мной ухаживать. Но я сразу дала понять, что он не в моем вкусе.

— Ты дала ему отлуп? Слушай, это же веская причина, чтобы обидеться. Может, этот парень только с виду дружелюбный, а сам злопамятный? Вынашивал планы отмщения и дождался, наконец, подходящего момента, а?

Марина рассмеялась, настолько нелепой показалась ей эта версия. Она решила, что уже пора выпить кофе, забыв, что еще не так давно поклялась не пить его до завтрашнего дня, и включила чайник.

— Зря ты отмахиваешься, — сказал Антон. — Многое сходится. Люсьен хорошо знает тебя, знал Алю, присутствовал при ваших разговорах и мог запомнить какие-то детали из вашей общей с ней жизни, которых оказалось достаточно для того, чтобы сочинять тебе письма. Отлично знает русский. Наконец, именно он сидел за нашим компьютером в нужный момент. А главное: у него есть мотив. Это тебе кажется ерундой — ну, подумаешь, отвергла очередного мужика. А вдруг ты сильно задела его самолюбие, может, он не привык к отказам? Смотри, как все здорово сходится! Марина, у нас появился подозреваемый! Я думаю, нужно за ним последить еще. Где он сейчас работает?

Марина пожала плечами.

— Да я даже не знаю. Я его давно не видела… Знаешь, о чем я подумала? Вообще-то странно, что он приходит работать в центр информации, по идее, у него должно быть рабочее место в какой-нибудь редакции или агентстве.

— Вот видишь! Еще одна важная деталь. Он шлет послания из многолюдного места, где его трудно засечь. На рабочем месте мы бы его быстро вычислили. Что ж, надо признать, он не дурак.

Антон поднял палец. Он был сейчас похож на мальчишку, одержимого решением какой-то важной задачи. Марина с улыбкой наблюдала за ним. Рождается новый великий сыщик, усмехнулась она. Ну, что ж, пусть. Но мысли о том, что письма пишет Люсьен, она не могла принять. Ладно, не буду пока говорить об этом Антону, решила она. Пусть горит. Это лучше, чем отстраненный интерес. И, возможно, он прав — Люсьен Дари стал первым подозреваемым. Больше в этот круг пока никто не попал.

* * *

За две недели от Али не пришло ни одного письма. Антон поскучнел. Он пытался выяснить, где бывает Люсьен, чтобы установить за ним слежку. Но тот неожиданно пропал. Марина через общих знакомых узнала, что Дари уехал в командировку в Лондон, но когда он вернется, никто не знал.

Дни текли то медленно, то неслись просто с какой-то безумной скоростью. В городе снова обострилась политическая ситуация, и у всех в связи с этим нашлись дела. Одни опять подались на площади бороться за справедливость и лучшую жизнь для народа. Другие пытались помешать им. Сам народ наблюдал за этой борьбой со стороны и без особого интереса, привычно готовясь пережить очередные потрясения и на всякий случай запасаясь продуктами. А журналисты, как всегда, носились по городу, пытаясь уловить, в какую сторону дует ветер, а если повезет, то и поймать его.

Марина особого рвения в этой ловле не проявляла. Выходила в свет, если только получала задание от шефа. Но если приказа сверху не поступало, она предпочитала сидеть в своем кабинете и обзванивать разные инстанции в поисках новостей.

Иван Данилович давно вернулся из командировки, но поговорить им все никак не удавалось, каждый день было слишком много суеты, и в нее нужно было грамотно вписаться, а это требовало напряженных усилий. Впрочем, Марина и не слишком желала разговора с Московцевым, понимая, что тот будет задавать вопросы, на которые она не знала, как отвечать.

И все же этот момент наступил. В пятницу, уже в конце рабочего дня, Московцев зашел в их кабинет и уселся на диван. Марина сразу напряглась и даже сжала кулаки под столом. Антон удивленно смотрел на редактора. Иван Данилович не имел обыкновения захаживать в кабинеты к подчиненным, в случае надобности он вызывал к себе, даже если разговор предстоял неделовой.

— Садись-ка рядом, — сказал он Марине.

Антон сразу вскочил, засобирался. Сказал, что подождет Марину в рекламном отделе, и вышел. Московцев вопросительно посмотрел на нее.

— Да, у нас с ним отношения, если вы об этом хотели спросить.

— Отношения? — он хмыкнул. — Нейтральное слово нашла, да? Могла сказать «роман». Ладно, не хмурься, не буду в душу лезть. Впрочем, лезть, видимо, придется, я же за этим и пришел. Не хочешь рассказать, что с тобой происходит? Я, конечно, понимаю, что я тебе не близкий друг, с которым такими вещами хочется поделиться… Но, мне кажется, что я имею право спросить. Расскажи, может быть, я смогу тебе помочь.

И Марина рассказала. Все по порядку. Спокойно, не запинаясь. Но внутри у нее каждая клеточка дрожала как от озноба.

Московцев слушал молча, иногда удивленно поднимая брови и приоткрывая рот, будто что-то собираясь спросить. Но ничего не спрашивал. Когда Марина замолчала, устало закрыв глаза, он встал, налил в чашку воды из чайника и медленно выпил. Потом снова сел и сцепил пальцы.

— Да, интересная история, — сказал он после долгого молчания. — Понимаю твое состояние. Ты же вся извелась, девочка. Хорошо, что Антон с тобой. Значит, он уверен, что это работа Люсьена? А ты? Что ты думаешь?

— Иногда я готова согласиться с Антоном. Просто от безысходности. Но не думаю, что это Дари. Есть вещи, о которых он никак не мог узнать. Не мог подслушать. Допустим, он помнит какие-то детали из наших с Алей разговоров в его присутствии. Но откуда он мог узнать о моих отношениях с Антоном? Есть еще один момент: Люсьен ведь никогда не читал нашей с Алей переписки, ни он и никто другой не может писать в Алином стиле, с ее словечками, оборотами…

Московцев согласился, что это действительно вряд ли возможно для постороннего человека. Однако других версий, на которые можно было бы переключиться, больше не было.

— Если все же допустить, что это Люсьен, почему он молчит уже две недели? Наскучило играть или затаился на время, ожидая развития событий?

— Скорее всего, ни то, ни другое. Он сейчас в командировке, в Лондоне.

— А что ему мешает посылать письма оттуда?

— Потому что его тогда будет легче вычислить. Во-первых, можно определить страну, а, возможно, даже и конкретно компьютер, с которого шлют послания. Данияр ведь определил, что письма мне шлют из центра информации, и даже номер компьютера. Во-вторых, в Англии у него может не оказаться под рукой компьютера с русской клавиатурой, значит, текст придется набирать на латинице. Конечно, существуют еще ноутбуки. Но насколько я знаю, у Люсьена своего ноутбука нет — украли, а новый он так и не купил. Дари, конечно, понимает, что ему вряд ли удастся сохранить инкогнито, если он напишет из Англии. Если, разумеется, это все же он.

— Пожалуй, ты права. Судя по твоему рассказу, игрок вовсе не глуп. Остается ждать его приезда. И тогда уже решать, что делать дальше. Если, разумеется, он снова начнет посылать тебе письма. Сейчас мы все равно ничего больше не придумаем, — Московцев посмотрел на часы. — Поздно уже. Давай по домам. Я тебя подвезу. Ах, да, забыл, тебя же Антон ждет. Я очень хочу тебе помочь, Марина. Пожалуйста, помни о том, что у тебя есть еще и я. Хорошо? Так, ладно, беги, до свидания, а мне нужно зайти в свой кабинет за плащом…

Московцев уже открыл дверь и переступил через порог, но Марина остановила его.

— Иван Данилыч, а вы хорошо знали Левитину?

Московцев обернулся и с удивлением посмотрел на Марину. Он снова сел рядом с ней на диван, достал сигарету и стал ее мять в пальцах. И только когда она рассыпалась на крошки окончательно, он сказал:

— Странно… Я был уверен, что ты знаешь. Значит, Аля решила не рассказывать никому…

— О чем, Иван Данилыч?

— Выходит, мне тоже есть о чем рассказать тебе, — пошарив по карманам, он нашел еще одну сигарету и стал и ее мять, пока от нее ничего не осталось. — Да, я понимаю Алю… Когда боль не проходит, рассказывать, наверно, просто невозможно. Столько лет прошло, а мне сейчас тоже трудно говорить… Но лучше, если ты будешь знать…

Они познакомились на третьем курсе, когда Аля перевелась на журфак из другого института. Это была любовь не с первого, а, как они сами шутили, со второго взгляда. После учебы, уже начав работать, они стали жить вместе. Как только Аля узнала, что беременна, Московцев потащил ее в загс. Им было хорошо вдвоем, и ничего не было нужно, кроме любви. И ее у них было так много, что они готовы были ею поделиться с тем, кто еще только собирался стать самым главным человеком в их семье.

— Мы сняли комнату в доме через двор от ее родителей. Но Аля почти весь день проводила со своей мамой. Они обожали друг друга. А вечером я приходил с работы, и моя жена возвращалась в нашу комнату…

У него перехватило дыхание. Он закашлялся, вытер рот носовым платком. Марине показалось, что он не сможет рассказывать дальше, и уже хотела предложить перенести их разговор на потом. Но Иван Данилович продолжил:

— Знаешь, не буду рассказывать, как нам хорошо было вместе. Это невозможно рассказать. Скажу только, как, может быть, это ни банально прозвучит, что эти месяцы были самыми счастливыми и в моей, и в Алиной жизни. Когда при мне заводят разговоры о том, что такое счастье, существует ли оно вообще, я молчу. Оно есть, я точно знаю, но нам перепадает его совсем чуть-чуть, в такой малой дозе, что не успеваешь что-либо понять. Однако и этой дозы иногда бывает достаточно, чтобы потом всю жизнь ощущать себя… не знаю, какое слово тут придумать… в общем, наркоманом. Но тебе уже больше никогда ничего подобного не дают. И это самое печальное, самое больное разочарование. Искать счастье самостоятельно бессмысленно. Не мы решаем. Да, я фаталист. Стал им после того, что случилось с нами…

Он снова замолчал. Не мигая, смотрел в какую-то точку на полу, словно там показывали ему картины его прошлой жизни. Марине стало холодно, ее начинала охватывать нервная дрожь. В последние недели такое состояние стало для нее почти привычным. Она испугалась, что не выдержит напряжения и сорвется. Московцев тяжело вздохнул.

— В тот вечер Аля, как обычно, возвращалась от родителей. Я задержался на работе и не встретил ее. Было еще не поздно. Во дворе даже дети играли. Аля шла через двор по тротуару, и вдруг на нее со всего размаху наехал пацан на роликах, не смог затормозить, запнулся о бордюр и, падая, роликом врезался прямо в ее живот. Аля плашмя упала на асфальт. Спасти ребенка не удалось. Ему было почти шесть месяцев. Мы с Алей знали, что если родится девочка, назовем ее Мариной…

Марина с ужасом смотрела на его белое лицо. Она не могла даже вздохнуть, казалось, горло перетянуто веревкой. Еще немного, и она задохнется. Она испуганно вскочила и забегала по кабинету, пытаясь восстановить дыхание. Почему эта история так подействовала на нее? Что он сказал в конце? Мы назовем ее Мариной… Боже мой, боже мой!

— Марина, что ты мечешься, сядь, пожалуйста. Зря я тебе рассказал. Аля не хотела вспоминать, и мне не нужно было. Я даже не ожидал, что будет так больно, ведь столько лет уже прошло…

— А что было потом?

— После операции Але сказали, что детей у нее не будет. Мы с ней были вместе еще почти два года, а потом расстались. Замуж она больше не вышла. А я больше не женился. Я любил только ее, другую женщину не смог бы. Конечно, были у меня женщины, но ни одной подолгу…

— Вы поэтому не пришли на похороны? Вы, кажется, куда-то уезжали…

— Для всех я был в командировке. Но на самом деле неделю просидел дома. Нет, не пил, это было бесполезно.

— Вы не пытались вернуться к ней? Она вас разлюбила?

— Думаю, не разлюбила. Да, несколько лет я уговаривал ее, но Аля однажды сказала, что ей не дано быть женой и матерью, значит, так тому и быть, она не хочет плыть против течения. Она такая, ты знаешь…

— Не знаю, — сказала Марина.

Не успела узнать за пять лет — коротенький отрезок времени, казавшийся теперь таким крохотным, сжавшимся в едва различимую пружинку в сложном механизме огромных часов. Но теперь я постараюсь узнать тебя, Аля. Пожалуйста, напиши. Марина даже не поняла, что снова думает о ней так, будто она по-прежнему где-то есть, совсем рядом, нужно только пойти туда. «Куда туда?!» — стукнуло в виске. Ты уже навсегда потеряла эту возможность…

— А тот пацан? Который был виноват… Вы его нашли?

— Он почти сразу исчез. Думаю, он очень сильно испугался, может, даже был в шоке. Много позже Аля призналась, что его белое перекошенное лицо она не забудет никогда. Я его ненавидел. Но Аля просила меня не искать мальчишку. Она не считала его виноватым. Говорила, что это жуткое стечение обстоятельств. Я это тоже понял, но уже через много лет. А тогда был готов убить его…

В кабинет заглянул Антон. Он переводил растерянный взгляд с Марины на Московцева и обратно. Наконец, решился спросить, не пора ли всем по домам. Иван Данилович согласился, что давно пора, извинился, что задержал их, и ушел.

Всю дорогу до дома Марина и Антон молчали. Марина была непривычно тихая. Она очень устала, и сил ее едва хватило, чтобы добраться до постели. Антон боялся приставать с расспросами, видимо, понимал, что не время. Он помог Марине раздеться и заботливо уложил ее, а сам отправился на кухню и просидел там больше часа с бокалом вина, но даже не притронулся к нему. Потом долго стоял под душем. Когда он, очень тихо, залез под одеяло рядом с Мариной, увидел, что она не спит. В свете луны, пробивающемся сквозь неплотно задернутые шторы, он разглядел ее опухшее от слез лицо. Она всхлипнула. Он прижал ее к своей груди и стал потихоньку укачивать:

— Don’t cry, my baby, don’t cry…

* * *

Письмо пришло. Марина прочитала его и совершенно растерялась. Она уже и не пыталась что-либо понять. Антону она сказала:

— У меня такое ощущение, что я — компьютер самого первого поколения. В меня кто-то загружает программу, которая не по моей мощности, я ее просто не могу освоить. Что делает компьютер в таком случае? В лучшем случае — зависает. Хорошо, если у него не перегорают внутренности от немыслимого напряжения. Я пока что в стадии «лучшего случая». Зависла, понимаешь? Программа дала сбой, и в моей голове образовалась какая-то черная дыра, в которую улетучились все мысли… Слушай, прочту тебе письмо.

«Привет, мой любимый гадкий утенок! Вот я и вернулась домой. Почти две недели проторчала в неприятно мокром Лондоне. Подробностей сейчас не проси. Пусть у тебя будет повод прибежать ко мне. Ты ведь хочешь? Тогда все и услышишь о моей неожиданной командировке. А заслали меня на стажировку в аглицкое информагентство. Как славно, что у нас все еще тепло, осень такая замечательная, больше нигде такой не дают. Уж в Лондоне особенно. Не везет мне там с погодой. Третий раз попала в дождики и серые краски. Ну, все, все, остальное приберегу для нашей встречи. Ты простишь меня, что не писала тебе из дальних стран? Загрузили нас там по полной. Кстати, мне кто-то сказал, что в одно время со мной в Лондоне был и Люсьен Дари. Однако мы с ним нигде не пересеклись, что очень странно. Ладно, надеюсь, здесь пересечемся, хочется мне с ним поболтать кое о чем. Не терпится увидеть тебя и узнать, как ты поживала без меня. Все ли у тебя ладно с Антоном? Жду тебя! Целую и люблю. Твоя Я».

— Я его уже раз двадцать прочитала…

— Объясни, что тебя так потрясло в нем? — попросил Антон.

— Аля в последний раз была в Лондоне два года назад, осенью. На стажировке в известном информагентстве, две недели. И тогда она, вернувшись домой, прислала мне письмо — почти точь-в-точь такое, как то, что пришло сегодня. За исключением слов о Люсьене Дари. Мы-то как раз с ним, пока Аля была в Лондоне, подружились и виделись каждый день, подолгу сидели в кафе… Вот тогда он и попытался ухаживать за мной, а я не захотела других отношений с ним, кроме дружеских. Ну, я тебе рассказывала уже. Я тогда только что пережила… хм… любовную драму. Разговаривать с мужчинами я еще могла, но о более близких отношениях даже и думать не хотела… Антон, должны же быть какие-то объяснения? У тебя в голове мысли есть или ты тоже завис?

Антон отрицательно покачал головой и развел руками. Потом попросил время на размышления. Марина дала. Уж чего-чего, а времени на размышления было сколько угодно. Она сама только этим и занималась. Ей это представлялось игрой, что-то вроде тетриса. То ее размышления просто хаотично падали друг на друга, образуя нагромождение шатких фигур. То, как ей казалось, начинали укладываться в стройные ряды. Однако, уложившись, они тут же распадались и исчезали, и нужно было складывать их в новый ряд, а они снова растворялись… Только в игре можно было набрать очки, а Марине от ее даже вроде бы складно уложенных размышлений не было никакой пользы.

— Пойду-ка я, пожалуй, в центр информации наведаюсь, — надумал Антон.

Марина даже не спросила зачем, только и кивнула: хорошо, иди. Сама она решила запереться в кабинете изнутри и немного полежать на диване. От нервных переживаний у нее стала часто болеть голова, неожиданно начиналось сердцебиение. Поначалу она старалась перетерпеть, но потом не выдерживала — глотала болеутоляющие таблетки и повсюду стала таскать с собой корвалол.

Только она свернулась на диване калачиком, как зазвонил телефон. Шеф попросил зайти к нему. Марина нехотя поплелась. Сил на разговоры не было.

Московцев, увидев ее, покачал головой. Марина тоже покачала: да, знаю, выгляжу как после смертельной схватки с врагом. Он показал рукой на стул. Она села и прижала ладони к столешнице.

— Вид у тебя… Тебе нужно отдохнуть. Или лучше развеяться. Тут группу стажеров набирают в одну английскую газету. Я и подумал, а почему бы тебе не подключиться? Ты ведь давно уже никуда не ездила. Поедешь на пару недель. В Лондоне сейчас, конечно, мокро… И все равно там хорошо, поверь мне.

— Господи, почему снова Англия? Других стран, что ли, на свете нет?

— Не понял… А куда ты хочешь?

— Да я никуда не хочу! Хочу, чтобы меня оставили в покое, — Марина ощутила на губах соленый вкус. И откуда только взялись слезы в ее глазах, казавшихся ей глубокими пересохшими впадинами на лице.

— Ты получила новое письмо? — догадался Московцев. — Рассказывай!

— Лучше сами прочтите, — Марина открыла свою почту в редакторском компьютере. А когда он прочитал, рассказала ему то же самое, что и Антону.

Иван Данилович хмуро выслушал ее.

— Не знаю, что и сказать. Ничего не приходит в голову, в смысле — ничего разумного. Даже если это игра, то она уже выходит за рамки. Давай не будем гадать. Бери-ка ты Антона и отправляйся домой. Устройте вечер отдыха. Или ложись спать. Завтра, если захочешь, не приходи на работу, разрешаю. Антона тоже можешь дома оставить.

Марина даже не поблагодарила Московцева. Она плохо представляла себе, что можно предпринять, чтобы действительно отдохнуть. От всего. Если игрок добивается, чтобы лишить ее всех сил, скоро он сможет праздновать победу.

Марина решила дождаться Антона и пойти с ним домой. Сейчас этот вариант все же был самым приемлемым для нее.

Надо же, опять Англия. Свет клином сошелся на ней, что ли. А впрочем, какая разница? Было бы легче, если бы это была, скажем, Франция? И все же интересно, почему все-таки Англия? Ах, да боже мой, причем здесь она вообще! Тебе ведь письма не оттуда шлют. А откуда? С того света? Есть ли там страны и города? Есть ли там компьютеры?

Марина поняла, что все вопросы задает самой себе вслух, сидя на своем диванчике. Нужно срочно чем-нибудь заняться или прогуляться по кабинетам, пообщаться с народом. Она уже была в коридоре, когда в кабинете зазвонил телефон. Пришлось вернуться. Шеф дал ей задание — поприсутствовать на презентации нового национального проекта в Минздраве. Это было очень кстати, хотя раньше Марина непременно начала бы ныть, что нельзя посылать молодую женщину на вечернее задание без оружия или хотя бы одного телохранителя.

Минздрав был недалеко, и уже через пятнадцать минут Марина сидела в зале для пресс-конференций. Но не вертела, как обычно головой, выглядывая знакомых. Она даже не заметила, что кто-то уселся с ней рядом, и не почувствовала пристального взгляда. И только когда ей положили руку на плечо, повернулась.

— Вот так встреча! Мы с тобой не виделись, кажется, целую вечность. Где пропадаешь, почему тебя не видно? Я соскучился и ужасно рад тебя видеть, честное слово. Давай, пока время есть, рассказывай, как живешь. А ты хорошо выглядишь. Не вру. Правда, ты немного бледная. И взгляд у тебя какой-то… усталый, что ли. Не пойму. Скажи что-нибудь, а то я один болтаю. Ты хоть немного рада мне, а?

Марина слушала Люсьена и не могла понять, что творится в ее душе. Встреча была слишком уж неожиданной. Сначала ее обдало холодом, потом бросило в жар. Она не знала, что и как говорить и только ощущала на своем лице глупую улыбку, которую никак не удавалось согнать.

Люсьен ждал. Марина не могла собраться с духом, чтобы хотя бы поздороваться. Она видела, как его брови поднимаются все выше. Еще немного, и он обидится, и тогда труднее будет спросить у него о письмах. А как вообще спрашивать?

Марина показала рукой на горло, что, мол, болит, и начала усиленно прокашливаться. Люсьен озабоченно наблюдал за ней.

— Извини, говорить трудно, — хрипло прошептала Марина. — Не ожидала тебя увидеть здесь. Ты ведь никогда не ходил на презентации проектов. А, кстати, ты давно вернулся из Лондона? Как тебе там?

Марина едва не спросила, виделся ли он в Лондоне с Алей, но вовремя прикусила язык.

— В Лондоне нудные дожди и серые краски. В это время года туда лучше не ездить. Хотелось скорее вернуться. Хорошо, что здесь еще тепло, осень такая замечательная. Что с тобой, почему ты так смотришь, я что-нибудь не то сказал?

Марина смотрела на него не мигая. Она просто застыла. Эти слова про дожди и серые краски, замечательную осень… Это он, это все-таки он! В висках застучало так, будто кто-то сидел в ее голове с колотушками и, дождавшись сигнала, пустил их в ход. Марина с силой прижала пальцы к вискам и начала их тереть, но от этого стало только хуже.

Так вот значит как! Неужели все и в самом деле так просто? Дари решил ей отомстить за то, что случилось почти два года назад? Выходит, он ждал подходящего случая, а сам улыбался ей, как ни в чем не бывало, рассыпался в любезностях, притворялся другом? Ну, ладно, не другом, а приятелем, какая теперь разница. А подходящий случай, получается, это смерть Али? Неужели я так обидела его, что он смог опуститься так низко, так мучить меня?

Марина посмотрела на Люсьена. Он задумчиво разглядывал сцену, где за длинным столом уже рассаживались минздравовские чиновники и спонсоры проекта. Почувствовав Маринин взгляд, он повернулся к ней.

— Что с тобой? — шепотом спросил ее Люсьен. — Мне кажется, или ты и в самом деле не совсем здорова? Я имею в виду не твое горло. Ты очень странно смотришь на меня. Хочешь что-то сказать, спросить? Может, ну ее, эту презентацию? Давай потихоньку сбежим, посидим где-нибудь, поговорим, а?

Люсьен пытался заглянуть Марине в глаза, она отводила их.

— Давай немного посидим для приличия, а потом сбежим, — нехотя согласилась Марина. Ей нужно было хоть немного времени, чтобы взять себя в руки и подумать, как себя с ним вести. Хотя она понимала, что ни то, ни другое ей не удастся.

* * *

В кафе было шумно, но это сейчас как раз было и хорошо. Они устроились за столиком у окна. От вина она решительно отказалась. Люсьен заказал два капуччино и ее любимые миндальные пирожные. Не забыл, машинально отметила про себя Марина.

Они сидели молча до того момента, когда официант поставил перед ними кофейные чашки. Отхлебнули по глотку. И это словно послужило сигналом к тому, что можно начинать разговор. Марина знала, что он будет непростой. Но мог ли об этом знать Люсьен? Почему он такой напряженный? Догадывается?

Марина вздрогнула от звонка, так и не успев произнести ни слова. Это был Антон. Он спросил, куда за ней прийти и намекнул, что есть новости. Марина сказала, что у нее важная встреча и позже она перезвонит.

Люсьен уже допил свой кофе и подозвал официанта, чтобы заказать еще. Они снова стали молча ждать, когда принесут заказ. Марина оставила безуспешные попытки успокоиться и все больше нервничала.

— Марина, ты хочешь поговорить со мной о чем-то важном? Я теряюсь в догадках, вижу, как ты нервничаешь. Может, тебе помочь? Это касается меня, тебя, нас обоих, наших общих знакомых?

Она кивнула. Да, это касается и тебя, и меня, и наших общих знакомых. Вернее, одной общей знакомой. Только не делай вид, что ты до сих пор не понял ничего. Впрочем, тебе это неплохо удается. Лучше, чем мне. Оно и понятно. Это ведь не тебя изводили столько недель…

Марина глубоко вздохнула. И повторила вслух все, что только что произнесла про себя. При этом она не сводила глаз с лица Дари. И с каждым предложением ее голос становился все жестче.

В его лице ничего не дрогнуло. Оно оставалось спокойным, и только глаза слегка сощурились. Вот это выдержка, подумала Марина. Сейчас он скажет, что не понимает, о чем речь, и попросит повторить все на бис, но уже с внятными комментариями.

— Так, я совершенно ничего не понял, но, похоже, случилось что-то серьезное, — наконец сказал ее визави. — По твоему лицу вижу, что не веришь мне. Прости, но я в самом деле… Ты объяснишь? Хотелось бы и мне знать, в каком преступлении я повинен…

Марина слушала его, скривив губы в презрительной ухмылке. Конечно, кто бы сомневался, господин Дари, что вы скажете именно то, что сказали. Как же вы скучны! Ладно, хотите объяснений, пожалуйста. Только сначала один вопрос. Она решила не ходить кругами, а задать его в лоб.

— Думаю, Люсьен, ты мог запомнить наши разговоры с Алей, прочитать какие-то ее письма, воспроизвести ее стиль… Талантливому человеку все подвластно, да? Но вот что не понимаю: как ты узнал о Константине, о Вере, об Антоне?

И вновь в лице Дари Марина не заметила никаких изменений, оно не дрогнуло, в глазах не появилось недоуменного вопроса.

— А, так я не в одиночестве совершил преступление, у меня есть подельники? Вера и Антон. Забыл, кто еще? Ты его первым назвала… Расскажи теперь, что мы такого натворили?

И она сникла. Ее предчувствие разоблачения улетучилось с какой-то невероятной скоростью — было ощущение, что этот процесс произошел физически, потому что внутри тела вдруг появилась скребущая боль.

И почему у нее возникла дикая мысль, что это делает Дари? Ведь она не подозревала его всерьез, даже была уверена в его непричастности. Люсьен не знает ни Веру, ни Антона, не знает о взаимоотношениях Марины с ними. Да и вряд ли он мог запомнить их болтовню с Алей. К тому же в письмах есть такие детали, о которых уж точно никто не знает. Только она и сама Аля. Я возвращаюсь к мысли, которая уже у меня возникала, поняла Марина. Письма приходят из потустороннего мира. Ну, и почему бы не допустить такого и не перестать изводить себя? И придется ведь допустить. Все равно других вариантов, похоже, нет. Наверно, можно привыкнуть… Привыкну, усмехнулась Марина, а потом неожиданно выяснится, что у шутки все же есть автор.

А что теперь делать с Дари? Вон он как смотрит. Сейчас снова потребует объяснений. И что? Обратить все в шутку не получится, у нее просто не хватит сил для притворства. Ничего не объяснять еще хуже. Что он о ней подумает? А это так важно? Вроде не очень. Что ж, попрощаться и уйти? Нет, это самый плохой вариант.

— Понимаешь, Люсьен… Прости, что наехала на тебя. Не обижайся, хорошо? Просто такая история… В общем, меня кто-то разыгрывает, очень нехорошо. Я не могу вычислить, кто. Конечно, это меня злит, иногда даже приводит в ярость. Но больше, честно говоря, изматывает…

— Ты что, решила, что это я? Зачем мне…

Марина рукой сделала ему знак замолчать.

— Нет, нет! Я знала, что это не ты. Не пойму, что вдруг на меня нашло… Скажи, что не сердишься…

Она просительно смотрела ему в глаза и виновато улыбалась. Да ладно, не переживай так, я не сержусь, сказал Люсьен. Но по его нахмуренному лицу было видно, что все сказанное Мариной задело его достаточно сильно. Что ж, когда тебя в чем-то подозревают, а ты ни сном, ни духом, это и в самом деле, мягко говоря, неприятно, думала Марина. Еще неизвестно, как бы она повела себя, если бы ее обвинили…

Она поймала себя на том, что пристально смотрит на руку Люсьена, которой он комкал салфетку. Значит, все же нервничает, не такой уж он непробиваемый. А с чего бы ему так нервничать, если он не виноват?

Марина украдкой посмотрела на Люсьена. Он сидел, опустив глаза.

— Люсик, ну, взгляни ж на меня!

Марина глупо хихикнула, и ей самой стало противно от своего приторного заискивания. Она хлопнула ладонью по столу. Люсьен вздрогнул и поднял глаза. Марина ухватилась за этот взгляд, но, как ни старалась, ничего не смогла прочитать в темных глазах. И опять сомнение заскреблось в ее душе.

Наверно, я никогда не научусь понимать людей, тоскливо подумала она. Вот он сидит передо мной, с виду такой спокойный, только руки выдают напряжение. А, может, мне это только кажется, и он комкает салфетку просто так, чтобы хоть чем-то заполнить тягостное молчание…

— Может, ты все же что-то скажешь? — Марина снова попыталась заглянуть в его глаза. — Ты так рассердился, что не хочешь даже ругаться?

Люсьен бросил скомканную салфетку в пепельницу. Потер руки, будто счищая с ладоней невидимые крошки, потом достал из внутреннего кармана пиджака пачку сигарет. Протянул ее Марине, она отказалась.

— Разве ты куришь? — удивилась она.

— Ты уже просто забыла. Ты же жаловалась, что мы с Алей обкуриваем тебя со всех сторон…

— Ах, да, да, — кивнула Марина.

Она вспомнила, как они однажды сидели втроем в Алином кабинете. Рабочий день уже закончился, можно было никуда не спешить. Они и не спешили. С наслаждением пили отличный кофе, потом Аля достала из шкафчика бутылку белого полусладкого вина. Марина даже вспомнила, как оно называлось. Господи, как же было хорошо тогда! Тепло, спокойно на душе, хотя на улицах города продолжали кипеть малопонятные страсти. А они сидели, закрывшись в своем крохотном мирке, где все любили друг друга. Так, во всяком случае, казалось Марине. Люсьен и Аля подтрунивали над ней. Аля — нежно, словно прикрывая собой маленькую девочку Марину от всех неприятностей и невзгод, от чужих насмешек. И от темных глаз Дари. Аля знала, что нельзя отдавать Люсьену маленькую девочку Марину…

— О чем ты думаешь? — Марина услышала, будто сквозь какую-то слуховую пелену, вопрос Люсьена и с сожалением вернулась за столик в кафе. Но ощущение, что с ними вместе за столиком сидит Аля, теперь не покидало ее.

— Ты вспоминала Алю? — догадался Люсьен. — Знаешь, я тоже часто думаю о ней. Хочешь, открою тебе тайну? Я был безумно влюблен в Алю. И она знала об этом. Не смотри на меня такими дикими глазами…

Марина отхлебнула кофе, поперхнулась и закашлялась. Вот так так! Вот тебе и французский мальчик Люсьен Дари. Он был безумно влюблен. И Аля знала. Почему же об этом не знала я, думала Марина. Неужели ему удавалось так искусно скрывать, или я была настолько слепа, что не замечала того, что происходит с близкими мне людьми? Но тогда чего ж он за мной ушивался? Значит, это была всего лишь игра?

— Думаешь, чего ж я тогда разыгрывал влюбленного в тебя?

Марина вытаращила глаза. Она, что, вслух спросила об этом, что ли?

— На самом деле ты мне очень нравилась. Правда. Но Аля… Это была женщина моей мечты, уж прости за такую тривиальность. Но я сразу понял, что мне никогда не завоевать ее. Вот я и стал разыгрывать из себя эдакого бесшабашного парня, который не прочь приударить за красивой женщиной. Но тут выяснилось, что и тебя я не в состоянии завоевать. И тогда я ушел…

Марина грустно улыбнулась. Да, Люсьен из их жизни исчез неожиданно. Но Аля и Марина недолго переживали по этому поводу. Им было хорошо и вдвоем. Марина тогда, расставшись со своим любимым, избегала мужчин и терпела общество Люсьена только ради Али. И она даже не задумывалась, нужно ли внимание мужчин ее старшей подруге. Аля избегала разговоров на эту тему. Марина не спрашивала. Не то чтобы ей совсем было неинтересно, но она решила, что Аля сама все расскажет, когда придет время.

Но время не пришло. Оно обмануло их обеих. И все вопросы, которые Марина так и не задала, теперь мучили ее. Они представлялись ей в виде частокола, его острые концы упирались ей в какое-то больное место и постоянно раздражали его. Ну, почему, почему я не задала их Але, думала Марина. Теперь я никогда ничего не узнаю. А если бы узнала, это что-то бы изменило, тут же спрашивала она себя. Стала бы я относиться к Але по-другому, хуже или лучше, стала бы больше любить ее?

Марине так сильно захотелось увидеть Алю прямо сейчас, взять ее за руку, прижаться к плечу, что глаза мгновенно стали мокрыми. Она схватила салфетку и начала ее комкать, как это несколько минут назад делал Люсьен.

Марина подняла глаза и с удивлением увидела, что они с Люсьеном все еще сидят в кафе. У Люсьена был отсутствующий вид. Видимо, и он был сейчас не здесь. Марина заметила, что одна щека у него мокрая. И ее глаза тут же снова наполнились слезами.

* * *

Она третий день сидела дома. Московцев разрешил, объявив на работе, что Марина простудилась и некоторое время коллективу придется обходиться без нее. Коллектив повздыхал, сочувствуя заболевшей, и передал через Антона, об их отношениях уже все прознали, чтобы Марина побыстрее возвращалась.

«Мы ее любим, так и скажи ей, и ждем с нетерпением. Марина об этом прекрасно знает», — сказала Динара. Да, Марина об этом знала. Но возвращаться в «рабочий строй» ей пока что совсем не хотелось.

Сегодня она проснулась поздно, почти в двенадцать. Антон позвонил с какой-то пресс-конференции, спросил, чего ей хочется на ужин. Марине ничего не хотелось, ни на обед, ни на ужин. Она очень мало ела, зато кофе поглощала в таких количествах, что ей уже стало казаться, что ее организм переполнен им. Порезав о разбитую чашку палец, она искренне удивилась, когда увидела, что из ранки потекла красная, а не коричневая жидкость. Она даже понюхала кровь и лизнула ее, чтобы убедиться, что это не кофе.

Кое-как почистив зубы, Марина забралась в горячую ванну. За три дня больного безделья она решилась, наконец, подумать о том, что происходило в ее жизни последние месяцы. Помня почти наизусть все письма, которые приходили к ней от Алиного имени, она вновь и вновь прочитывала их в уме, напрягая при этом все тело, словно это могло ей помочь что-то понять.

Нужно перестать метаться и психовать, сказала она себе в который раз. И громко рассмеялась. Если бы Антона не было с ней рядом все это время, наверно, она смеялась бы по-другому и в другом месте. А что, точно, давно бы упекли в дурдом, подумала Марина.

«А тут вот у нас лежит тихо помешанная Даневич». Марина представила, каким тоном эти слова произносит врач-психиатр на утреннем обходе, демонстрируя ее в качестве наглядного пособия зеленым студентам, а она сидит перед ними, растрепанная, в драном халате, на продавленной кровати, и по-идиотски улыбается.

Почему продавленной? Марина снова засмеялась. Так это и есть все ее представления о дурдоме — продавленная кровать и идиотская улыбка? «Господи, и о чем я только думаю!», одернула она себя.

Вода остыла, и Марина начала замерзать. Она вылезла из ванны, закуталась в большое полотенце, немного постояла перед кухней, размышляя, есть ли необходимость в принятии пищи. Но ее организм на этот вопрос не откликнулся, и Марина решила, что лучше всего снова залезть под одеяло и отключиться. Мимоходом она заглянула в зеркало и спросила у бледной женщины: ну, что, мон ами, это и есть та самая растительная жизнь, которую ты так хотела? Не знаю, прошла ли ты свою жизнь до половины, но в сумрачном лесу ты уже оказалась, девочка. Ой, в каком сумрачном…

Вечером Антон приготовил спагетти с каким-то, по его выражению, обалденным соусом. Готовил он и в самом деле хорошо. Марина, чтобы не обидеть его, немного поела и даже не забыла похвалить его кулинарные способности. Он налил в бокал вина и заставил Марину выпить, хотя бы немного. Потом посадил ее к себе на колени и стал молча гладить по голове, спине и плечам.

— А ты не болтливый, — сказала Марина.

— Ты хочешь, чтобы я болтал? — Антон удивленно приподнял брови. — Я был уверен, что ты терпеть не можешь болтунов.

— Не могу, — кивнула Марина. — Но сейчас я бы потерпела… Знаешь, мне стало тяжело оставаться одной. Меня мучает чувство вины. Мне кажется, я была такой глупой, толстокожей, не видела и не понимала таких, в сущности, простых вещей… Я была плохим другом для Али. Почему она меня терпела?

— Потому что любила. Все мы такие — глупые и непонятливые. Ты ни в чем не виновата, не нужно есть себя, — Антон заглянул в ее глаза. — Слышишь меня?

— Ты меня защищаешь от меня самой? Ты меня удивил… У меня была подруга. Если я говорила, что вот я такая-сякая, что-то не так сделала, она любила раскладывать по полочкам мою вину и анализировать ее. Она говорила: что ж, дорогая, давай разберемся, по какой такой причине ты то-то и то-то сделала неправильно, и как нужно было сделать.

— И ты ее, в конце концов, послала?

— Да, мы с ней давно разбежались. А как ты догадался?

— Не знаю, как ты могла с ней дружить. Я бы не смог. Когда я знаю, что что-то не то сотворил, я сам себя так корю и поедом ем, как больше никто не может. И в такой момент, чтобы совсем не пропасть, мне нужен рядом человек, который не станет рассказывать мне, какая я сволочь, а скажет: хватит мучиться, все мы бываем дураками и делаем много такого, о чем потом жалеем. Вот для чего, по-моему, нужны близкие люди — чтобы говорить такие вещи тогда, когда это необходимо.

Марина долго молчала. Потом прошептала:

— Спасибо, Антонио…

* * *

Марина уже почти примирилась с тем, что не может узнать, кто ей пишет письма. А они последнюю неделю приходили каждый день. Они были короткими, всего по нескольку строчек. Аля неизменно спрашивала, когда же Марина придет к ней в гости.

Так и привыкну, пожалуй, думала Марина. Но последнее письмо снова заставило ее засомневаться в том, что к ним можно привыкнуть.

«Привет, дорогая моя! Я тебе еще не надоела? Прости, что закидала тебя своими посланиями. Думаю, пришло время объяснить почему. Знаешь, я не ожидала, что Иван расскажет тебе о нас, о нашем не родившемся ребенке… Вот и писала тебе каждый день ни о чем, наверно, пыталась набраться храбрости… Нет, я не жалею о том, что Иван рассказал. Но я знаю, как эта давняя история больно тебя задела. Надеюсь, ты понимаешь, почему я не хотела вспоминать ее и никогда тебе не рассказывала. Видишь, я и сейчас не могу говорить об этом, путаюсь в словах. Лучше бы, конечно, поговорить при встрече. Почему ты не приходишь?». Обычного прощания и подписи под этим письмом не было.

В душе Марины все всколыхнулось с новой силой, все ее страхи, вопросы, сомнения… Вот только подозревать, как и прежде, было некого.

— Антон, кто же мог подслушать наш разговор с Иваном Данилычем, а? Я ведь не рассказывала о нем никому, понимаешь? А я ничего не понимаю! Ну, кто это, кто, кто? — Марина почти кричала и размахивала руками. Антон хватал ее за плечи и пытался успокоить.

Вдруг Марина замерла.

— А… может быть, это ты, Антон? — спросила она, и лицо ее вытянулось. — Ты ведь тогда был в редакции, мог подслушивать за дверью. Скажи, что это ты, и давай покончим с этим! Ты ведь видишь, что я уже не выдерживаю… Антон, пожалуйста!

Но Антон молчал. Марина заплакала и села на диван. Он сел рядом, взял ее за руку.

— Даже не знаю, что сказать… Ты ведь знаешь, что это не я…

— Знаю, знаю, — всхлипнула она. — Прости!

Антон сделал крепкого кофе. Они пили его молча. Говорить не было сил. Постепенно Марина успокоилась.

— Как просто выбить меня из колеи, а, Антонио? — слабо улыбнулась она. — Как думаешь, меня уже можно считать полноценной нервнобольной?

— Еще нет, — улыбнулся Антон. — Ты сильная, не так просто тебя выбить из колеи, как ты думаешь. Давай еще раз просчитаем все варианты.

— А они вообще есть? Что просчитывать? Мне уже начинает казаться, что без вмешательства какой-нибудь потусторонней силы мы вообще никогда ничего не узнаем… О, черт! — Марина вдруг хлопнула себя по лбу. — Вот кто нам нужен — Константин! Но только где его искать? У меня же телефона его нет, я даже не знаю, где он работает. Ну, почему когда он на фиг не нужен, он появляется, а когда понадобился позарез, то…

Марина не договорила. Она повернула голову к двери кабинета. Антон увидел, как открылся ее рот и широко распахнулись глаза, и тоже повернул голову. И тут Марина заорала. В дверях стоял Константин.

— Это вместо здравствуйте, что ли? Или в моде теперь приветственный клич? — спросил он, дождавшись, когда Марина замолчит.

Антон выскочил в коридор, чтобы разогнать сбежавшихся на вопль коллег. Марина сидела на диване все в той же позе и с ужасом смотрела на Константина.

— Что ж, проходите, присаживайтесь, будьте так любезны, — пригласил его Антон и закрыл дверь кабинета. — Да, ваше появление, надо признать, было очень эффектным. Даже показалось, что сверкнула молния и прогремел гром. А, Марин, тебе так не показалось? — Антон говорил насмешливым тоном, но ему не удавалось скрыть напряжение в голосе.

— А что вообще происходит? — удивленно спросил нежданный гость. — Я должен был войти в ваш кабинет как-то по-другому? Может, у вас, у журналистов, принято влетать в окно? — он даже помахал руками для наглядности.

Марина понемногу стала приходить в себя.

— Да уж, Костик, вы появились в нашем кабинете, как черт из табакерки… Хотя если б здесь возник черт, я, пожалуй, изумилась бы меньше, — хрипло сказала она и поводила рукой перед глазами так, словно пыталась прогнать какое-то видение.

— Не хотел напугать вас, честное слово, — Константин прижал руку к груди. — Правда, я не понимаю, почему вы испугались…

— Да я и сама не понимаю, — слукавила Марина. — Просто мы тут как раз говорили… вспоминали о вас… А вы тут вот и возникли, то есть появились… стоите вдруг в двери… в дверях…

Константин, слегка приподняв брови, слушал ее лепет. Когда Марина, окончательно запутавшись, замолчала, он достал из кармана куртки пачку сигарет, вытащил одну и прикурил, больше никому не предложив.

Хорошо, что для таких случаев существуют сигареты, подумала Марина. Можно, глубоко затягиваясь, сделать достаточно длинную паузу и что-нибудь придумать. Тоже, что ли, закурить? Лучше не буду давиться дымом, решила она, вряд ли это поможет. Она посмотрела на Антона, и ей показалось, что и он тоже размышляет, а не закурить ли.

Какое-то время они наблюдали, как их гость усиленно дымит и сосредоточенно рассматривает сигарету. Марина неожиданно обнаружила, что и она прилипла взглядом к вспыхивающему кончику. Туда же был направлен и взгляд Антона.

«Бьется в тесной печурке огонь…», — мысленно пропела она. Опустила глаза и стала ждать, что будет дальше. Первой нарушать молчание она не будет. В конце концов, говорить должен Константин. Ведь это он пришел сюда, значит, ему от нее что-то нужно, вот пусть и сообщит. Марина вздохнула.

Константин говорить не торопился. Наконец он выразительно посмотрел на Антона.

— Намекаете, что третий лишний? — догадался тот. — Ладно, выйду. Ненадолго и недалеко. Не обижайте мою девушку, — нарочито мягко сказал он, выделив слово «мою». И вышел.

— Угу… Значит, вы — его девушка? — спросил Константин, выделив слово «его». Марина кивнула. — Что ж, это упрощает дело. Потом объясню, — махнул он рукой, заметив вопросительный взгляд Марины. — Вы, наверно, подумали, что я пришел приставать к вам? Вовсе нет. То есть да, я хотел бы… Да не приставать, не смотрите на меня так!

Марина снова опустила глаза и демонстративно стала рассматривать носок своего ботинка. Значит, он пришел не приставать к ней. Уже хорошо. Хотя, что вообще может быть хорошего в том, что он пришел?

— Может, вы изволите объяснить, зачем пожаловали? — спросила она подчеркнуто вежливо, но не скрывая сарказма.

— Конечно, изволю, — в голосе Константина появился знакомый Марине металл. — А вы, может быть, поведаете мне, от кого вы уже несколько месяцев получаете письма за подписью вашей умершей подруги?

Марина подняла глаза. Она удивилась, но не неожиданному вопросу, который должен был бы произвести такой же эффект, как появление Константина в ее кабинете, а как раз тому, что этот вопрос ее почему-то вовсе не удивил. Она долго думала, что же ему ответить, но ничего не придумала.

— А вы разве не знаете? — насмешливо спросила она. — Я и хотела разыскать вас, чтобы спросить об этом.

— Хм, вот как… Хм, — Константин хмыкнул еще несколько раз.

— Вам что, больше нечего сказать, кроме вот этого вашего «хм»? — в голосе Марины появилось раздражение. — Я надеялась, что вы знаете…

— Да откуда, в самом деле? Я же все-таки не этот ваш… черт из табакерки, — Константин, похоже, разозлился.

Его слова неожиданно ее расстроили. Она пристально рассматривала нежданного гостя, словно желая убедиться, что это и точно не черт. Сейчас Марина бы предпочла, чтобы и она, и он ошиблись. Ей позарез нужен был тот, кто все объяснит. Константин отказался, и он ее разочаровал.

— Я вас разочаровал?

Марина застыла. Неужели она стала говорить вслух и не замечает этого? Тревожный синдром.

— У вас все написано на лице, — пояснил Константин, словно снова услышав ее вопрос.

Марина с силой сжала кулаки. Черт, как он ее достал!

— Пошел вон! — Марина смотрела на него с такой злобой, что ей самой стало страшно. — И не смей вмешиваться в мою жизнь! Ты понял?!

Лицо Константина побелело. Он медленно поднялся, старательно отряхнул брюки и осторожно засунул ладони в карманы куртки.

— Я понял, — сказал он очень тихо. И пошел к двери. Переступив порог, обернулся и так же тихо сказал: — Я еще навещу вас.

— Где, в дурдоме? — рассмеялась Марина. — Если вам будет угодно!

Константин закрыл за собой дверь. Марина подошла к окну и распахнула его. Ей показалось, что в кабинете пахнет серой. Кажется, у меня начались обонятельные галлюцинации, подумала она. Она ощущала себя такой опустошенной, будто ее гость, уходя, забрал с собой все ее мысли и эмоции. Собрал в горсточку и положил к себе в карман.

Она упала на диван, и ее сознание отключилось.

* * *

Воскресное утро выдалось, как и обещали, погожим. Они ехали в маршрутке и молчали. Разговаривать почему-то было тяжело. Солнце глубокой осени пыталось согреть их сквозь стекло. Но Марине было зябко, хотя она и надела теплую куртку. Вера сидела у окна и туманным взглядом скользила по пролетающим мимо деревьям. У нее на коленях лежали четыре желтые хризантемы, которые накануне купила Марина. Они ехали на кладбище.

Еще издалека Марина увидела на Алиной могиле желтое пятно. Когда они подошли ближе и рассмотрели, что это такое, Марина растерялась. На холмике лежали четыре желтые хризантемы — точно такие же, какие она держала в руке.

— Они свежие. Похоже, нас сегодня кто-то опередил, — задумчиво сказала Вера и вопросительно посмотрела на Марину. Та лишь пожала плечами.

Марина положила хризантемы к подножию деревянного креста. Они постояли и помолчали. Потом сели на врытую возле соседней могилки скамейку, достали бутылку с вином и три маленьких стакана. Разлили. Один стаканчик поставили на землю.

— Это малиновое вино, Аля, помнишь, то, которое мы ставили с тобой на даче? Последний урожай. Вот, осталось еще полбутылки…

Она глубоко вздохнула и одним глотком выпила вино. Вера сделала то же самое. Разговаривать по-прежнему не хотелось. Марина стала рассматривать землю, пожухлые пучки травы, оградки, потом подняла голову и уставилась в небо, для поздней осени удивительно голубое и чистое. Трудно было поверить, что еще вчера оно было таким тяжелым и мокрым.

Почему невозможно оторвать глаза от неба, ведь там ничего нет. Ничего, кроме этой немыслимой синевы… Что она такое? Окончание бесконечности или ее начало? Бесконечность проходит сейчас через меня, туда, в небо и дальше, вдруг остро ощутила Марина. И на какое-то едва уловимое мгновение почувствовала себя Сфинксом, через глаза которого течет время.

— О чем ты думаешь? — спросила Вера, заглядывая ей в лицо. — Ты так далеко сейчас, что мне даже страшно. И ужасно одиноко…

— Одиноко? — очнувшись, удивленно спросила Марина. — Разве возможно чувствовать одиночество, глядя в эту синеву? Посмотри!

Марина задрала подбородок и снова стала смотреть вверх. Но сразу же поняла, что небо сегодня ей уже ничего не скажет.

Они просидели у Алиной могилы почти два часа. Пора было возвращаться домой. Марина, наклонившись, легко прикоснулась рукой к желтым цветам. Краем глаза она увидела деревце, на которое до этого не обращала внимания. Она стала его рассматривать. Вера встревожено наблюдала за ней.

— Что, Марина? У тебя такой странный взгляд… Что ты увидела? — спрашивала она и тянула Марину за рукав.

— Ты видишь это деревце? — Маринин голос дрожал.

— Ну, конечно…

— Ты видишь, на стволе вырезаны буковки?

— Вижу… Г и У?

— Да, да! Г и У — гадкий утенок!

— И что?

— Это деревце два года назад я своими руками посадила на Алиной даче. И сама вырезала ножом эти буквы. Аля тогда смеялась, говорила, что я, как собака, мечу свои места… Как оно могло оказаться здесь? — Марина так пристально смотрела на его ветки, словно ожидала ответа от них.

— В самом деле… Ты считаешь это странным? Ты уверена, что ты не была здесь после похорон?

— Тебе кажется, что у меня проблемы с психикой?

— Что ты несешь! Нет, конечно! Надо подумать… Кто-то из ее близких выкопал деревце на даче и привез сюда. Думаю, это самое простое объяснение.

— Да, да, снова самое простое объяснение, которое ничего не объясняет, — прошептала Марина.

Вера обняла ее за плечи и слегка встряхнула.

— Ну, перестань! Тебе во всем мерещится что-то мистическое. Пойдем уже…

Они пошли по тропинке к остановке. На выходе с кладбища Марина оглянулась. Сердце внезапно сильно сжалось. «Я не хочу прощаться с тобой, Аля! Я вернусь, когда мое сердце наполнится печалью до краев…»

* * *

Вера уговорила Марину зайти к ней и выпить кофе. Марина согласилась. Ей не хотелось идти домой и там продолжать терзать себя бесконечными вопросами, ни на один из которых так и не знала ответа. Антона сегодня она не ждала, он уехал в соседний город на свадьбу друга и обещал вернуться только послезавтра.

Они уселись за столом на кухне, где было тепло и тихо. Какой замечательный ритуал, усаживаться вот так друг напротив друга, с наслаждением вдыхать кофейный аромат и неторопливо разговаривать ни о чем. Марина бесконечно радовалась бы этому сладостному покою, если бы его не отравляло происходящее с ней.

Вера, видимо, почувствовала ее настроение, потому что почти сразу, как разлила кофе по чашкам и села, спросила:

— Письма приходят?

— Да.

— Что-нибудь прояснилось?

— Нет.

— Что будешь делать?

— Не знаю.

Марина вдруг подумала, что сейчас для нее существует очень мало вопросов, на которые она может ответить вот так однозначно. Она вообще не всегда могла ответить даже на, казалось бы, простые вопросы. На один и тот же вопрос ей часто хотелось сказать и да, и нет, и не знаю. Если нажать в компьютере сразу на три клавиши, задавая ему выполнить разные задания, он зависнет, думала Марина. А если я в своей голове постоянно нажимаю сразу на три клавиши?

— Знаешь что, Веруня, я тут думала, думала и вот что придумала…

Вера поставила чашку на стол, положила подбородок на руку и выжидательно стала смотреть ей в глаза. Марина поежилась. Отхлебнула кофе и потом еще покашляла, прочищая голос.

— У меня появилось очень серьезное подозрение в отношении одного человека… Все сходится на нем. Больше и подозревать некого, кроме него. Думаю, нет, даже уверена, что это он…

— Да скажи уже, кто это, не тяни кота за хвост! — не выдержала Вера.

Марина не то всхлипнула, не то нервно хихикнула. Изобразила покаянную улыбку. И, словно набрав побольше воздуха, чтобы забить страх перед прыжком с высоты, выдохнула:

— Я!

Вера даже не шевельнулась. Она все так же спокойно смотрела в лицо Марине, потом слегка усмехнулась и сказала:

— Вообще-то я уже догадалась, что ты скажешь. Ну, и как ты додумалась до этой мысли?

— Тебе не нравится эта мысль или то, что я до нее додумалась? Тон у тебя какой-то… непонятный…

— Да это у тебя, дорогая моя, тон непонятный! Что ты несешь?

— Ничего не несу, — Марина, опустив голову, стала сосредоточенно чертить по столу пальцем. — Давай я лучше тебе объясню. Кивни хотя бы… Ага, хорошо. Так вот слушай, как все сходится. Только я сама могу писать самой же себе такие письма. Они из моего подсознания. А как и когда я это делаю, просто не помню. Бывает же такой вид амнезии… Кажется, мы с тобой вместе смотрели триллер… Помнишь, там героиня убивала мужиков в состоянии прострации, а потом сама же и расследование вела. Что-то такое, в общем. Может, на меня смерть Али так вот подействовала… Разве не может так быть?

Вера согласилась, что, возможно, такое и может быть.

— Это же можно проверить! — возбужденно сказала Марина, обрадовавшись ее поддержке. — Нужно только установить за мной слежку, круглосуточную!

— Как ты себе это представляешь? Что, и в ванной за тобой следить, и в туалете, что ли?

— А как же! У меня же в каждом углу компьютер с Интернетом стоит, даже в туалете! — съязвила Марина, и они с Верой расхохотались. — Главное, следить за мной на работе. Это может делать Антон. Конечно, нам все равно придется разбегаться по своим делам, но уж несколько-то дней он сможет быть со мной рядом 24 часа в сутки…

— Кроме Антона, выходит, больше и некому, — с горечью сказала Вера и опустила глаза. Но Марина, увлеченная своим планом, не услышала ее.

Они весь день так и просидели на кухне. Марина болтала с легкостью, какой давно не появлялось в ее настроении. Вера больше молчала, но наблюдала за подругой с тайной надеждой, что та хотя бы сегодня не будет грустить. Но когда наступили сумерки, потемнело и лицо Марины, потяжелел ее голос, и, наконец, она совсем замолчала, уставившись невидящими глазами в свою чашку.

Вере тоже стало грустно. Она не знала, как помочь Марине, и это бессилие тяготило ее больше, чем что-либо. Когда Марина засобиралась домой, Вера не стала удерживать ее. И только, прощаясь у двери, коснулась губами ее щеки.

— Не пропадай, пожалуйста. Хотя бы звони и рассказывай, с каким успехом идет слежка, — сказала Вера со смехом, но на самом деле ей хотелось плакать.

— Хорошо, — кивнула Марина и через силу улыбнулась. — Буду звонить и подробно докладывать, как идет слежка…

Она звонила Вере каждый вечер и рассказывала. Но пока не происходило ничего особенного. Больше всего идея слежки понравилась Антону. Он просто ни на шаг не отходил от Марины, открыто радуясь, что имеет на это полное право.

— Антон. Антон Селивоник. Нахожусь при исполнении ответственного задания, прошу не предъявлять ко мне никаких претензий ни по какому поводу, — шутил он и при этом изображал то ли Шерлока Холмса, то ли комиссара Мегрэ, прикуривая воображаемую трубку.

Марина только снисходительно усмехалась в ответ на его мальчишеские выходки…

Писем не было уже три недели. Марина вроде бы понемногу успокоилась. И почти уверила себя, Веру и Антона в том, что письма она посылала себе сама. Однако одна мысль не переставала тревожить ее, как она ни пыталась ее отгонять. Ведь все письма от Али отсылались с одного и того же компьютера, и он стоял в центре информации. Но за все последние месяцы никто Марину в центре ни разу не видел. Это было загадкой. Когда она поделилась своими сомнениями с Антоном, он тоже удивился и задумался, но все, что в результате смог, так только выразительно пожать плечами.

— Но письма ведь перестали приходить, — сказал он неуверенным голосом. — Может быть, ты все-таки права, и ты сама их писала. Но когда ты это делала, где и почему просто не помнишь. Вряд ли мы сможем когда-нибудь узнать правду. Тебе не кажется, что лучше всего поскорее забыть эту историю?

Да, согласно кивнула Марина, вряд ли мы когда-нибудь сможем узнать правду, и лучше эту историю поскорее забыть. Но знала, что забыть ее невозможно. Просто потому, что она не закончилась. Марина это чувствовала. И в какой-то момент совершенно ясно поняла, что непременно будет продолжение.

Постепенно ее напряжение опять стало нарастать. Она ждала.

Антон заметил, что Марина снова стала часто задумываться о чем-то, глядя немигающим взглядом в одну точку, и ее лицо становилось совершенно отсутствующим. В такие моменты она не слышала его вопросов, и с заметным усилием возвращалась в реальность, когда он осторожно гладил ее по голове, как маленького ребенка, измученного болезнью. Он говорил какие-то ласковые слова, пытаясь успокоить ее и убедить, что ничего плохого не происходит, зачем же так мучить себя. Она соглашалась, говорила, что сама устала от всего. Но ничего поделать с собой не могла. Иногда со страхом она думала, что ее организм не выдержит такого напряжения и сломается.

Но, проснувшись однажды утром, Марина вдруг с радостью почувствовала, что ее организм выдержал, кризис миновал, и вся она наполнилась приятной легкостью и чувствами, которых еще никто не объяснил и которым еще никто не придумал названия.

— Письмо придет сегодня, — сказала она себе. — И его напишу не я.

Она была совершенно спокойна. Она, как ей казалось, была готова. И знала, что сделает.

Нужно принимать все так, как оно есть. Нас так долго и терпеливо учат этому: не ломать, не вставать на дыбы, не грести против течения. У всего есть свой смысл. Просто мы не знаем его. Но ведь это не значит, что его нет. Нужно научиться понимать хотя бы это.

Войдя в кабинет, Марина сразу бросилась к компьютеру и открыла свою почту. И среди множества новых писем сразу увидела то, которое с нетерпением ждала. Она торопливо открыла его, предчувствуя, что там может быть написано. В письме было всего несколько слов: «Ты знаешь, что я люблю тебя, мой гадкий утенок. Твоя Аля».

Марина улыбнулась. Она прочитала эти слова много раз. Потом набрала «Я знаю, Аля. И я люблю тебя». И решительно нажала на окошко «Отправить».

* * *

Ясное утро, чистое небо. Марина нехотя открыла глаза и сразу поняла, что тревога никуда не делась, блуждает по грудной клетке, дотягивается холодными скрюченными пальцами до живота. Причина затяжной тревоги была непонятна. Марина внезапно, как от сильного испуга, проснулась в ночь на субботу и до самого рассвета ворочалась в постели, боясь потревожить Антона и в то же время желая, чтобы и он проснулся.

А сегодня уже понедельник. И нужно идти на работу. Она раздвинула шторы. Надо же! Каким чутьем она поняла, еще не открыв глаз, что утро ясное и небо чистое? Из ее окон на первом этаже не просматривалось даже кусочка неба, а виднелись только деревья и окна такого же многоэтажного дома напротив. В их закуток не часто удавалось пробраться даже ветру, а уж солнце тут и подавно редкий гость. Но сегодня случился такой день.

Пойду на работу пешком, решила Марина, и пусть опоздаю, неужели так важно мое присутствие на каждой планерке? Последние месяцы она мало двигалась, зато чересчур много нервничала. Кожа посерела, под глазами тени. Марина не могла отделаться от ощущения, что на ее лице застыла маска страдалицы. Нужно уже как-то приводить себя в порядок. Как же приговаривала Аля, подкрашивая губы? А! Нужно сделать свежий ремонт на лице, тогда можно его и на продажу выставлять.

Ах, Аля… Может, она Марине приснилась, а сон забылся, оттого и на душе неспокойно? Так, а куда делся Антон? Ушел один, даже не разбудив ее? Марина посмотрела на постель и вдруг поняла, что не помнит, ночевал ли Антон у нее этой ночью. Ничего себе! Провалы в памяти — это что-то новенькое. Марина задумалась.

— Но я ведь помню, что выпила снотворное! — вскрикнула она.

И стала пытаться вспомнить что-либо еще о вчерашнем вечере. Не удалось. Тогда она махнула рукой и пошла в ванную. Пощупала зубную щетку Антона — она была сухой, как и его полотенце. Быстро умывшись, Марина пошла на кухню и обнаружила на столе чашку Антона с недопитым кофе, а на блюдце два бутерброда с сыром, один из них был откушен почти до половины. Эта картина озадачила ее еще больше.

Просидев за столом с полчаса, она заставила себя дожевать бутерброды и выпить кофе, как бы в нагрузку к беспокойным размышлениям, которые ни к чему не привели. Лучше спросить у Антона, где он провел эту ночь и почему она его об этом спрашивает, вдруг у него найдется простое объяснение. Марина посмотрела на часы в мобильном телефоне и обнаружила 17 пропущенных звонков. Видимо, Антон все же пытался разбудить ее, но телефон был на беззвучном режиме.

Она выскочила на улицу и быстрым шагом пошла на работу. Несмотря на солнце, было холодно, она пожалела, что оделась слишком легко, и прибавила ходу, надеясь согреться. Марина опаздывала уже почти на час, но никаких угрызений совести по этому поводу не испытывала, зная, что в худшем случае шеф ее всего лишь пожурит. Московцев, после того, как Марина рассказала ему о том, что с ней происходит, стал относиться к ней по-особому бережно, что заметили даже самые невнимательные в их коллективе. А сама она принимала его заботу с благодарностью, называя Ивана Даниловича «отец родной», причем без всякой иронии.

Марина еще ускорила шаг, уже понимая, что гонит ее не холод, а все та же непонятная тревога. Издалека она увидела возле редакции карету скорой помощи и испугалась.

Она взбежала по ступенькам на площадку перед дверью в офис, где у входа стояли фотокор Валера Хотинцев и какой-то незнакомый парень. Марина пристально посмотрела на Валеру.

— Галине Васильевне стало плохо, — промямлил он, отводя глаза в сторону. — Но ты не волнуйся, с ней уже все в порядке…

— Понятно, — кивнула она, но страх не отпускал.

Она пошла обратно к машине скорой помощи и заглянула в открытые дверцы. В салоне никого. Не было и носилок. Краем глаза Марина уловила возле входа в редакцию какое-то движение. И обернулась.

Возле дверей стоял Антон и смотрел на нее. Она махнула ему рукой. И тут из двери вышел Константин, но Марина даже удивиться не успела, потому что сразу вслед за ним показались двое здоровых парней с носилками, накрытыми белой простыней.

У Марины похолодели ноги, и забухало сердце. Значит, ее обманули, с Галиной Васильевной не все в порядке, раз ее забирают в больницу. Она смотрела на приближающихся санитаров и не двигалась с места, стараясь собраться с силами, чтобы сказать их любимой Галочке, как ее называли между собой в коллективе, что-нибудь ободряющее.

Марина уже открыла рот, но тут снова подняла глаза к двери и оцепенела. Там стояла Галина Васильевна, бледная, с перекошенным лицом, но живая, на своих ногах. Ее поддерживали с двух сторон Валера и Антон.

Марина повернулась к носилкам, которые уже собирались заносить в салон. И увидела то, что до этого было скрыто от ее глаз — лежащий на носилках человек был накрыт с головой. Она схватила санитара за рукав, заставив его остановиться. И резким движением сдернула простыню.

— А! — вскрикнула она и стала оседать на землю.

К ней со всех ног бросились Антон и Константин.

* * *

— Ничего, ничего, пусть спит, — врач успокаивал Антона, поглаживая его по плечу. — Вам бы тоже не мешало поспать…

Антон его рассеяно слушал, беспокойно посматривая на Марину. Она спала уже третий день, и только вот сейчас, вечером, открыла глаза. Но пока Антон бегал за врачом, она опять уснула.

— Почему она так долго спит? Это разве нормально?

— Нервное потрясение, не забывайте, молодой человек! И успокоительные. Ее организму необходим длительный отдых.

— Да я понимаю, понимаю! — нервничал Антон. — Когда она в себя придет?

— Вот что! Пойдемте со мной, я вам тоже укольчик сделаю, устроитесь на кушетке, в ординаторской, поспите нормально, а то сколько часов уже сидите тут на стуле… Марина проспит до завтрашнего утра. Когда она проснется, вы будете рядом, не волнуйтесь.

И врач решительно увлек Антона за собой, продолжая рассказывать ему что-то о нервных потрясениях.

Марина проснулась ближе к полудню. Во всем теле была неприятная слабость, в голове шумело. Она услышала, как открылась дверь, затем шаги и голоса. Она повернула голову на звук, но рассмотреть вошедших не смогла.

— Все белое… Я в больнице? — прошептала Марина. — А почему все расплывается? Не вижу лиц…

— Это не страшно, не страшно, зрение потихонечку восстановится, — мягко сказал врач, взяв ее за руку. — Меня зовут Ренат Эмильевич. Сможете повторить?

— Нет.

— Язык плохо ворочается? Ну, ничего, мы вас быстро на ножки поставим, и глазки починим, и все остальное…

Врач, который воспринимался Мариной, как низенький, щуплый, весь в белом и с размытым темным пятном вместо лица, говорил с ней, как с маленькой девочкой, а, может, у него вообще была такая манера разговаривать. Ей было все равно. Она чувствовала невероятную усталость, хотя, если верить доктору, проспала четыре дня подряд.

Антон стоял рядом с кроватью и не знал, видит ли его Марина. Пока он не решался подать голос.

— Антон, его уже похоронили? — неожиданно спросила она.

Антон вздрогнул. И ответил хрипло:

— Да.

— Зачем сюда приходил Константин?

— Откуда ты знаешь? — удивился Антон.

— Зачем?

— Узнать о твоем состоянии.

— Он уже знает, кто убил Ивана Данилыча?

Антон снова вздрогнул.

— С чего ты взяла, что его убили?

— Убили, — ровным голосом сказала Марина.

— Он умер от остановки сердца. Это заключение экспертизы.

— Ясно. Ты иди, я устала, буду спать…

Но уснуть она не могла до самого утра. Закрывала глаза и опять видела одну и ту же картину: она сдергивает простыню, а под ней на белой подушке неживое лицо Московцева…

На поминки всем коллективом собрались в кафе рядом с редакцией, куда обычно ходили обедать. И Московцева здесь хорошо знали, а потому его внезапную смерть восприняли как свое личное горе.

Пришли свои и еще несколько человек из других редакций, помянуть «Данилыча» позвали только самых близких. Уселись за сдвинутые вместе столы. Разговаривали тихо, сочувственно поглядывая на опухшее лицо Галины Васильевны. Она сильно сдала. Но мужественно приходила в офис раньше всех и целый день в прямом смысле слова пахала. Ей все старались помогать, как могли, не раз вспомнив, как не вовремя вздумал уйти на пенсию другой заместитель главного редактора Николай Егорович. Нового второго зама Московцев подыскать себе не успел.

Марина, еще не очень хорошо ориентируясь в пространстве, подошла к столу, близоруко щурясь, отыскала глазами рюмку с водкой, неуверенным движением взяла ее и поднесла ко рту. Сидевший с краю Антон только и успел сказать: «Тебе не стоит, ты же…». А она уже успела махом выпить.

Все повернули головы в ее сторону и молча наблюдали. Марина этого не видела. Она опрокинула в рот еще одну рюмку и села.

— Закуси, — сказал Антон, пододвинув свою тарелку с разными салатами и протягивая вилку.

Она только отрицательно помотала головой. И решилась посмотреть на тех, кто сидел за столом. Лица она видела нечетко, но все же рассмотрела, что напротив, немного наискосок, сидит Константин и вроде бы не сводит с нее глаз. Во всяком случае, так ей показалось.

— Этот что тут делает? — спросила она без всякого выражения.

— Просто пришел почтить память Ивана Данилыча, — ответил Антон, проследив за ее взглядом.

— Всюду и везде он просто так, — таким же бесцветным голосом сказала Марина. — Что ему нужно? А! Какая разница…

Марина увидела, что прямо напротив нее сидит худощавый парень, низко опустив голову, ей даже показалось, что плечи его вздрагивают. Это был водитель Московцева Саша. Он был очень молод, и, наверно, в его жизни это была первая потеря близкого человека.

Галина Васильевна тревожно поглядывала в ее сторону. Динара и Любаша тайком бросали на Марину беспокойные взгляды. Она ничего не замечала, погрузившись в свои мысли. Но неожиданно услышала разговор через пару стульев от себя. Говорили тихо, мужские голоса она не узнала, да и не пыталась, важнее было уловить и связать обрывки предложений.

— Скажи, пожалуйста, с чего вдруг крепкий молодой мужчина, сорок всего недавно отмечали, вздумал умереть? Да еще прямо на рабочем месте?

— И не говори! Странно все это. Сердце остановилось… Ни с того, ни с сего, что ли? По утрам бегал, в бассейн по выходным, в тренажерный зал частенько… Бывший десантник, в форме себя держал…

— Выходит, сердце у него нездоровое было, раз остановилось? Как же он тогда по стольку километров по утрам отмахивал?

— Не знаю. Только ты прав — странно все это…

— Эксперт вроде сказал, что Данилыч умер еще в пятницу вечером. И ведь не хватился его никто…

— А кому? Он ведь одинокий. И не знал никто, что он в офисе.

— Да если б и знали! Он ведь часто допоздна там оставался.

— А обнаружил кто?

— Галина Васильевна. Выпало ж на ее долю!

— Да, не позавидуешь…

Дальше Марина уже ничего не слышала, потому что рядом с ней уселся Антон и снова настойчиво стал подсовывать ей тарелку, на которую горкой сложил куски мяса, колбасы, копченой рыбы и чего-то еще.

Марина от закуски отказалась. И потянулась за третьей рюмкой. Антон хотел перехватить ее руку, но опять не успел.

— Не надо, ты же пьешь лекарства, — шепнул он Марине на ухо.

Ничего не ответив, Марина встала и, слегка покачиваясь, направилась к выходу. Антон пошел за ней. У дверей их нагнал Константин.

— Я с тобой! — решительно сказал Антон.

— Я вас провожу! — одновременно с ним сказал Константин.

— Оставайтесь здесь. Оба.

Марина показала им ладонью «стоп!».

— Хочу побыть одна. А вы должны быть здесь, со всеми.

— Я все же зайду в больницу попозже, узнать, как ты, — просящим голосом сказал Антон.

— А я оттуда ушла. Я иду домой. Потом, все потом, хорошо, ребята? Я вас очень прошу, не ходите за мной!

Марина вышла в вечерний холод и остановилась у входа. «Ребята» так и стояли рядом, потом Антон все же двинулся к выходу, но Константин придержал его за локоть и покачал головой: не надо. И кивнул в сторону стола, предлагая туда вернуться.

Мимо, скользнув по ним глазами, быстрым шагом прошел один из их охранников. Он выскочил за дверь и окликнул Марину.

— А, дядя Толя, — слабо улыбнулась Марина, когда он подошел ближе.

— Мариночка, мне очень надо с тобой поговорить, очень! Надо рассказать кое-что. Не сейчас, конечно. Ты когда придешь на работу?

— Завтра, — неуверенно сказала Марина.

— Хорошо. Как раз завтра моя смена. Встретимся вечером, когда освободишься?

— Ладно, дядя Толя, встретимся.

Он долго смотрел ей вслед, вздыхая и качая головой. Потом несколько раз глубоко затянулся, закашлялся, швырнул сигарету мимо урны, чертыхнулся и зашел обратно в кафе.

* * *

Весь следующий день Марина провела дома, в постели, не реагируя ни на какие звуки, не слыша телефонных звонков. Иногда она открывала глаза, смотрела в белый потолок, и ей казалось, что она все еще в больнице.

Открыв глаза в очередной раз, она потолка не увидела, огляделась и с удивлением обнаружила, что совсем темно, глубокая ночь.

— Почему я никак не могу проснуться?

Поставив будильник в мобильном телефоне на восемь утра, Марина забралась под одеяло и почти сразу уплыла в сон. И ей казалось, что кровать тихо покачивается, как лодочка на воде.

Утром она заставила себя встать, правда, не в восемь, а почти в девять. Заставила себя умыться, выпить кофе, одеться, выйти в пасмурное холодное утро и пойти на работу пешком.

Никого не встретив, Марина дошла до своего кабинета, немного постояла, словно набираясь решимости, и открыла дверь.

— Как же теперь работать, когда все рухнуло? — пробормотала она. На самом деле ей хотелось спросить: как же теперь жить?

За окном закружились первые снежинки. Марина стояла посреди кабинета и наблюдала за ними.

— Красиво, да? — неожиданно раздался знакомый голос.

Марина резко обернулась. Так и есть! Призрак опера. Она напряглась, пытаясь вспомнить, кого так называла Аля.

— Левитина призраком опера называла меня, — сказал Константин.

Он читает мои мысли, подумала, и уже не в первый раз, ошарашенная Марина.

— Я не читаю чужие мысли. У вас все на лице написано. А вы, Мариночка, повторяетесь. Помнится, вы уже как-то выясняли, как мне удается узнать, о чем вы думаете.

— Неужели я настолько прозрачна для вас? Никаких тайн?

— Нет, конечно, не настолько. Просто у меня большой опыт по чтению лиц.

— Вот как! И где же такому обучают? В тайной канцелярии?

— Вы снова насмешничаете, и это хорошо. А то вы на себя не были похожи…

— А скажите, Костик, ведь вы несколько раз приходили ко мне в больницу, и это вы положили мне красную розу в изголовье? — Марина не заметила, как он дернулся сначала на имени «Костик», а потом на словах «положили розу».

— А откуда вы знаете? Вы же спали, — Константин не скрывал изумления.

— Ну… У меня тоже есть кое-какие способности, — с явным удовольствием сказала Марина и усмехнулась, взглянув на вытянувшееся лицо собеседника. — А вы, собственно, зачем тут? Неужели просто так?

— Что? — Константин словно очнулся. — Нет, не просто так, хотел поговорить. Кстати, а где ваш напарник по кабинету и по… где Антон?

— Хотели сказать «и по постели», отчего же не решились? Неужели засмущались? — Марине вдруг начал напрягать их разговор.

Константин внимательно посмотрел на нее и, похоже, уловил смену ее настроения, потому что переменил тему.

— Вы давно не получали писем от Али?

— Господи! Я ни разу не вспомнила о них с тех пор, как… с того дня, как…

— С того понедельника, как умер Московцев. Вернее, как его обнаружили мертвым в его кабинете, — договорил Константин за Марину.

— Да. Я не заглядывала в свою почту и не знаю, давно ли нет писем от Али. А, может, они есть… Надо посмотреть.

— Можете не смотреть. Их нет.

— Вы проверяете мою почту?

— Нет, конечно! Просто знаю, что их нет.

— Как у вас все просто! — воскликнула Марина. — И вы ничего никогда не объясняете. Вы невозможный человек!

— Да, невозможный, Левитина меня и так называла тоже…

— Вот как? А как вы с ней познакомились? Вы в самом деле были опером?

— Да нет, опером я никогда не был, это такая шутка была у вашей Али. Служил я… скажем так, в спецотделе. Ну, неважно. Помните день, когда мы с вами познакомились?

Марина кивнула, еще бы, такой день разве забудешь. Она так ярко увидела занесенный над собой кулачище, что вжала голову в плечи и едва не прикрылась руками. Если бы не Константин, чем бы тогда все для нее закончилось?

— Вспомнили кулак? — спросил Константин, хотя вроде и не смотрел на нее в этот момент. — Так вот, это был последний день моей растворялись… Только… в спецотделе. Были причины, чтобы уйти. Потом я некоторое время, можно сказать, отдыхал, размышлял… И вот меня осенило создать свое сыскное агентство.

Это прозвучало неожиданно. Марина подумала, что Константин шутит. Но он с серьезным видом смотрел в окно, провожая взглядом снежинки. И надолго замолчал. Черты его лица смягчились, а выражение стало мечтательным.

— В какие воспоминания вы погрузились? — с некоторой жалостью вернула его в кабинет Марина. — Вы не рассказали, как познакомились с Алей…

— С Алей нас познакомила Вера. Вы, кстати, тоже ее хорошо знаете.

— А Веру вы откуда знаете? А, сама догадалась! У вас с ней был роман?

— А вот и не догадались! — засмеялся Константин. — С Верой меня познакомила ее подруга Лена. А вот с ней у меня действительно был роман.

— Ой, как все сложно, еще и Лена какая-то… Что же связывало вас с Алей?

— Работа. Она вела криминальную хронику. Я время от времени давал ей наводку, где что произошло, и контакты тех, у кого можно взять информацию. Ничего особенного. Законы мы с ней не нарушали, — улыбнулся Константин.

Марина в ответ не улыбнулась и даже, кажется, его не слушала.

— А вы знаете, кто убил Алю? — спросила она так, словно ничуть не сомневалась в том, что Константин знает, что ее убили. — Или кого-то подозреваете хотя бы?

Константин даже бровью не повел, из чего Марина заключила, что вопрос для него не был неожиданным. Хотя кто его знает, этого Константина, совершенно для нее непрозрачного. И по лицу она читать не умеет, особенно если на нем ничего не отражается.

— С чего вы взяли, что Алю убили?

— Господи! Ну, вы же не Антон, чтобы задавать мне такие вопросы! Два человека, не посторонних друг другу, не старые, умирают внезапно, от остановки сердца, причем здорового сердца! Умирают на своем рабочем месте. Картина практически одинаковая, схожая в деталях. Хотите сказать, что бывают такие совпадения?

— Не бывают.

— Вот! Значит, вы знаете, что их обоих убили? Кто, зачем? Вы ведь не случайно здесь? Вы ведете расследование? Уголовное дело открыто?

— Нет, расследования я не веду, нет у меня таких полномочий. Уголовное дело, насколько я знаю, не открыто. Для этого не нашлось никаких оснований. В обоих случаях экспертиза показала, что смерть произошла из-за остановки сердца, то есть по естественной причине.

— И вы в это верите?! — закричала Марина. — Как же можно? Зачем тогда вы здесь? Пришли поболтать?

Константин протестующе поднял руку, но ответить не успел. В кабинет вошел Антон. Марине он улыбнулся, а в сторону ее собеседника даже не глянул.

— Кто это здесь так шумит? — спросил он, слишком уж заметно стараясь говорить шутливо, но вид у него при этом был хмурый. — Отношения выясняете, что ли?

— Антон, оставь, не до шуток сейчас! — прикрикнула на него Марина.

Но Антон не унимался, хотя шутить перестал.

— И что этот человек делает в нашем кабинете? — с раздражением спросил он, по-прежнему не глядя на Константина. — Его появление не означает ничего хорошего, всегда что-нибудь случается!

— Уже случилось, и, да, вы правы, нехорошее, — спокойно сказал Константин. — И я пришел поговорить об этом с Мариной. Не с вами.

— Ясно, ясно, — скривив губы, протянул Антон. — Прикажете мне уйти?

— Не прикажу. Мы уже поговорили.

— Разве? Мы ведь только начали! — запротестовала Марина. — Антон, ну, зачем ты так, ей-богу! Не время…

— Хорошо! Пойду куда-нибудь, подожду, когда будет время, — Антон едва сдержался, чтобы не взорваться, и направился к двери.

— Погоди! Ты же вчера был на работе? Меня вечером не искал дядя Толя, наш охранник? Он хотел поговорить со мной о чем-то…

— Не знаю! — зло отрезал Антон и ушел.

Марина снова уставилась в окно и засопела. Ей стало ужасно обидно. На душе и так непомерная тяжесть, еще и Антон со своей ревностью. И Константин тоже хорош! Ничего толком так и не сказал. И это называется он пришел поговорить!

Марина скосила глаза. Константин сложил руки на груди и стоял, покачиваясь с носков на пятки. Она вспомнила, что как-то назвала его чертом из табакерки. Откуда он появляется, кто он вообще такой? Она даже фамилии его не знает. И только открыла рот, чтобы спросить, как Константин сказал:

— Давайте я пойду разузнаю, искал ли вас вчера дядя Толя. У кого это лучше спросить, кому он докладывал о своем приходе на дежурство?

— Обычно Ивану Даниловичу. Или Кориной.

— Ясно. А Корина это кто?

— Галина Васильевна, заместитель Московцева.

— Мог бы и сам догадаться! Ладно, ждите меня здесь, я быстро.

Марина пододвинула стул к окну, положила руки на подоконник и засмотрелась на снег, который валил уже хлопьями. И все стало белым — и деревья, и двор перед редакцией, и видимый за кустами кусочек дороги, и машины, словно ради плавно падающего на них снега сбавившие скорость.

Неужели зима? Первая без Али и Ивана Данилыча. Марина так остро почувствовала боль, что даже вскрикнула. А вдруг все заметет снегом, и мы ничего не узнаем? Тогда пусть и меня занесет, подумала она, хочу навсегда остаться под сугробом…

Вернулся Константин. Марину обдало ледяным холодом, она вдруг ясно поняла, что ничего хорошего сейчас не услышит.

— Охранник Анатолий Свириденко на работе вчера не появился, — бесцветным голосом сообщил Константин. — На телефонные звонки он не отвечает, дома его нет, уже проверили. Соседи его сегодня не видели, до дочери Анны дозвониться не удалось. Да если и удастся, вряд ли она что-то знает, она живет в Испании, отец ее не видел несколько лет. Это все, что пока известно.

Марина выслушала молча, без всяких эмоций, машинально водя пальцем по оконному стеклу. На нее внезапно навалилась жуткая усталость. Опять. И в голове вдруг вспыхнула мысль, а не пойти ли прямо сейчас в больницу, и пусть маленький добрый доктор вколет ей огромную дозу снотворного, чтобы не просыпаться и не вылезать из-под снега…

— Хотите, отвезу вас в больницу?

Константин снова прочитал ее мысли, хотя на ее лице сейчас ничего невозможно было прочитать, оно было как застывшая маска.

— Да, — едва слышно прошептала она.

* * *

Она провела в больнице пять дней. Константин куда-то исчез. Антон приходил каждый вечер и сидел у ее кровати два-три часа. Молча, потому что разговаривать ни с ним, ни с кем-либо вообще ей не хотелось. Не было сил.

Только на пятый вечер Антон коротко рассказал, что поиски дяди Толи по больницам и моргам ничего не дали. И в этот момент Марина ощутила безнадежность, не только этих поисков, а всего.

— Не могу больше здесь валяться, я устала даже от этого, — сказала она, глядя в потолок.

На следующее утро она пришла в редакцию, принесла больничный и сдала его Кориной.

— Возьми пару недель, отдохни где-нибудь, — сказала Галина Васильевна. — Я бы и сама… Измотана до предела. Не понимаю, как держусь. Но работе на это наплевать, ее кто-то должен делать. И кто-то должен процессом руководить. Пока некому, кроме меня…

Корина еще что-то говорила, Марина слушала ее краем уха. Хорошо, что замредактора осталась сидеть в своем кабинете, не заняла кресло шефа, подумала она, а потом сказала это вслух.

— Да что ты! — возмущенно всплеснула руками Галина Васильевна. — Как же можно! Ведь Ваня умер в своем кресле, за своим столом…

Корина всхлипнула, но слезы сдержала.

— Еще и Анатолий наш пропал, — опять всхлипнула она. — Что ж это творится, одно несчастье за другим, напасть какая-то… А ты насчет отпуска все же подумай.

— Подумаю, — пообещала Марина. Но уже решила, что выйдет на работу, так будет лучше.

— А чего Селивоник ходит такой смурной, не знаешь? Весь в себе, вопросов не слышит, работает с прохладцей… Вы не поругались часом?

— Да так, повздорили малость, утрясется, — махнула рукой Марина.

— А. Ну, смотрите, не скандальте, и без того хватает. Ладно, иди, а то, видишь, сколько бумаг разгрести надо…

Ее стол и в самом деле был завален бумагами. И Марина вспомнила, что видит такой бедлам в кабинете замредактора впервые: ее стол всегда отличался аккуратностью и чистотой, Корина не терпела на нем даже лишней ручки.

— Досталось вам, — с горечью сказала Марина.

— Нам всем досталось. Ты бы на себя посмотрела, — ответила Корина.

Марина посидела еще пару минут, но все же не решилась спросить о том ужасном утре, когда Галина Васильевна зашла в кабинет Московцева и обнаружила его в кресле. Она так и не знала никаких подробностей. И оказалось, что спрашивать страшно. Рана была слишком свежей, и трогать ее было невозможно. И поэтому все вокруг молчали, пряча друг от друга глаза.

— Если что-то узнаете о дяде Толе…

— Да, конечно, сообщу тебе сразу же! Ну, иди, девочка…

У Марины защемило в груди. Галина Васильевна назвала ее девочкой, как часто называла ее Аля. Сколько Кориной лет, вдруг подумала Марина. Должно быть 40, может, 42. Но сейчас ей можно дать много больше. Последние события оставили заметный след на ее лице. Держится хорошо. Даже представить трудно, что творится в ее душе, они же с Московцевым дружили много лет, а дядя Толя, поговаривали, вообще за ней ухаживал, и она вроде была не против…

Так, хватит! Нужно все же заняться работой, это самое лучшее сейчас. Марина кивнула Кориной и пошла к двери.

— Если решишь поработать сегодня, сходи в два часа на пресс-конференцию в Минздрав, — сказала ей вслед Галина Васильевна.

— Схожу.

Марина вспомнила, как она встретилась с Люсьеном Дари на пресс-конференции именно в Минздраве, про все свои подозрения в отношении него, его неожиданное признание в любви к Але. Как же давно это было! В какой-то уже другой жизни. А вдруг они снова там встретятся? И что?

Она задумалась, представляя себе их новую встречу, но на вопрос «и что?» ответить не смогла. И еще она не знала, как сейчас отреагировала бы на новое письмо от Али, если бы оно оказалось в почте. Пожалуй, спокойно. Вся эта история с письмами с того света теперь ей казалась чьей-то злой шуткой или глупым розыгрышем. И ничего мистического в ней уже не виделось.

Марина заглянула в свою электронную почту, которую не просматривала уже недели три. Новых писем было очень много, она пробежала глазами по адресам, но Алиного не увидела. Константин оказался прав. А, может, он все-таки заглянул в ее ящик и поэтому был так уверен? В том, что он способен залезть в ее почту, Марина не сомневалась.

От того, что писем не было, ей стало немного легче. Она даже удивилась, что может чувствовать облегчение. Забытое чувство. Хоть ненадолго задержать его, забыть обо всем. Вернуться бы в те кажущиеся теперь безмятежными дни, когда все были вместе, когда все были живы…

Грудь моментально сдавила тяжесть, едва Марина подумала о том, как же они все были счастливы — просто потому, что были. Облегчение от отсутствия писем оказалось мимолетным.

К двум часам она отправилась в Минздрав. Войдя в конференц-зал, окинула взглядом сидящих в первых рядах журналистов. Люсьена среди них не оказалось. Зато был Антон.

— А ты чего здесь? — тихо спросила Марина, усаживаясь рядом.

— Так на задание же послал шеф… в смысле Корина. А ты?

— И меня она сюда послала.

— Забыла, видимо. И немудрено. На чем она вообще только держится, — покачал головой Антон.

— Ну, да, забыла. А, может, специально.

— Что? — не понял Антон.

— Нет, ничего, я так, свои мысли…

— Останешься или пойдешь?

— Даже не знаю… Посижу, пожалуй, послушаю, чем народ живет.

Они досидели до конца пресс-конференции, но ничего интересного не услышали. Антон откровенно скучал, равнодушно скользя глазами по лицам, потом увлекся просмотром своих старых записей в блокноте, нашел не до конца исписанную страницу и стал рисовать на ней чертиков. Марина вообще не слушала, погрузившись в размышления и уставясь в точку где-то над головой выступавшего медицинского чиновника.

Потом она, словно очнувшись, заглянула в блокнот Антона и, увидев там голову забавного чертика, почему-то вспомнила о Константине. И где его носит уже столько дней? Мог бы и появиться, рассказать о том, что удалось узнать. Марина была уверена, что «призрак опера» не теряет времени даром.

А вот они здесь время точно зря потеряли. Об этом с досадой сказал Антон, когда они, наконец, выбрались из министерства и пошли обратно в редакцию.

— Даже не знаю, что можно выжать из того, о чем этот чиновник так пространно вещал. Болтовни много, а информации полезной ноль. Ладно, самому придумывать что-нибудь придется, не впервой, — ворчал Антон всю дорогу, не обращая внимания на Марину, которая с удовольствием подставляла лицо под падающий снег и пыталась ловить ртом снежинки.

— Ты все еще злишься на меня? — вдруг спросил Антон.

— А, что? — встрепенулась Марина. — Я думала, что это ты на меня злишься. Почти не разговариваешь со мной с того дня, как столкнулся в нашем кабинете с Константином. Вон даже Галина Васильевна заметила, что ты ходишь смурной, у меня спрашивала, что случилось.

— Да? И что ты ответила?

— Сказала, что мы малость повздорили, ничего страшного. Или я ошиблась?

— В чем ошиблась? В том, что малость повздорили или в том, что ничего страшного? — уточнил Антон, хитро прищурившись.

— Ох, и любишь ты усложнять, Селивоник!

— Да и ты у нас в этом мастер. Еще неизвестно, кто из нас выше разряд по усложнению ситуации имеет. Сдается мне, что у тебя разряд все же повыше моего. Будешь спорить?

— Не буду, пожалуй. Но не потому, что согласна с тобой, а просто лень.

— То-то же!

— Бей в барабаны, ты победил!

— А не закатиться ли нам по этому поводу в кафешку, примирение обмыть?

— О, нет, я точно пас! Какая кафешка, Антонио, после всех событий… Дядю Толю до сих пор не нашли. Неужели ты думаешь, что я смогу сидеть спокойно за столиком и обо всем забыть? Винцо попивать, музычку слушать…

— Понятно, что спокойно не сможешь. Но надо же хоть немного отвлечься. Ну, невозможно ведь все время раны ковырять, Марина!

— Да я и рада бы не ковырять. Только у меня и без того все болит, распахано все тело, весь организм и что там у нас еще есть, понимаешь? До самого донышка. Такое вот у меня ощущение. И камнем будто сверху придавили, не хожу, а ползаю, тащу его на загривке…

— Так вот и надо отвлечься! И вина выпить, да! И музыку послушать! — горячился Антон, забегая вперед и заглядывая ей в лицо. — Хуже от этого не будет. Ладно. Не хочешь в кафешку, тогда у меня есть другое предложение…

Антон остановился. Марина тоже остановилась и стала ждать. А он, так и не услышав ее вопроса, выпалил:

— Давай тогда вечером пойдем ко мне в гости. Мама будет очень рада.

— Чья мама? — не сразу поняла Марина. — Ты живешь с мамой?

— Ну, да. Что тебя удивляет?

— Почему-то думала, что ты живешь один. Как и я. А у тебя, оказывается, есть мама. Здорово!

— Ты просто никогда не интересовалась, где и с кем я живу.

— Да, извини, Антонио. Я черствая, равнодушная и вообще…

— Брось ты самокритикой заниматься! Просто не было у нас повода поговорить о наших родственниках. Теперь ты знаешь. Так как?

— Что как?

— В гости пойдешь?

— Пойду. Нет, погоди, дай подумать немного…

— Ну, ты даешь, Даневич! Ладно, думай. Только недолго, а то вечер-то уже вот он, через пару часов…

* * *

Он только зашел домой, еще и дверь за собой закрыть не успел, как раздался звонок.

— Сейчас, сейчас, да погоди ты, нетерпеливый какой! — раздраженно ворчал он, пытаясь замерзшей рукой вытащить мобильник из кармана куртки. Телефон застрял. Наконец, удалось его выдернуть. — Да, алло!

— Ну, где ты там завис, Кость?

— Извини, Виталь, телефон не хотел из кармана вылезать. Чего трезвонишь? Никак новости появились?

— Точно! Тебя чутье никогда не подводит, майор. Кажется, нашли мы твою пропажу. Во всяком случае, обнаруженный при нем документ сообщает, что его хозяин — сотрудник частного охранного предприятия «Курган» Анатолий Степанович Свириденко.

— Значит, труп?

— Да. Подъедешь?

— Говори, куда…

Ехать пришлось в сторону дачного поселка, километров восемь от города. Когда Константин добрался до места, было уже совсем темно. Снова повалил густой снег, и он не сразу заметил в нескольких метрах от шоссе, за деревьями, машину и людей.

— Всем привет!

— Здорово, Костя! Давно не виделись, — пожал ему руку майор Геннадий Костромин. — Ты-то как здесь? Знакомец, что ли?

— Можно и так сказать. Есть у меня к нему интерес.

— Понятно. Будешь смотреть? Его уже погрузили.

— Посмотрю. А где нашли?

— Вон под тем деревом. Виталий, поди сюда, покажи своему дружку, где что. Это ж ты, наверно, его позвал.

— Я, — подтвердил Виталий, протягивая руку Константину. — Долго добирался, дорогу замело? Пойдем, покажу место.

— Как его вообще тут нашли? Здесь же глухомань.

— Да случайно. Обычно тут никто не ходит, до поселка, видишь, далековато. Машины мимо несутся. За деревьями его, может, никто бы никогда и не увидел. А тут пацаненок из деревни, она дальше, за дачным поселком, потерялся. Всем народом его и поднялись искать, да еще и с собаками. Прочесали все до самого шоссе. Вот тут-то и наткнулся кто-то на труп. Точнее, собака, конечно, надыбала…

— Ясно. А что эксперт говорит?

— Скажет он что-то конкретное завтра. А пока сказал, что видимых следов насилия на теле не обнаружил. Но ты ж понимаешь, какой осмотр в темноте да при такой погоде. А ты сам-то что думаешь, какие-то подозрения, что ли, есть?

— Есть, но пока смутные. Давай я завтра до обеда заскочу к тебе, может, ваш эксперт уже что-нибудь доложит.

— Давай. Тебя подвезти? А, ты ж на своей! Ладно, Кость, до завтра!

Константин направился к своей машине. Но остановился и окликнул друга:

— Виталь, слышь! Я не удивлюсь, если окажется, что причина смерти Свириденко — внезапная остановка сердца.

— Ты серьезно? Странная причина. Но, по-любому, умер он точно не под этим деревом.

— Да и сам умер ли, — пробормотал Константин.

В кабинете у своего старого приятеля капитана Шаркова он появился гораздо раньше, чем собирался. Ему не терпелось узнать результаты экспертизы.

— Что, не выдержал? — встретил его вопросом Виталий. — В такую рань прискакал. По кофейку?

— Десять утра для тебя рань? Давай по кофейку, а то проснуться не могу, погода, что ли, сон навевает. Да и у тебя, смотрю, вид заспанный.

— Так я домой добрался только в три ночи, а в восемь уже на работе. Какой тут выспишься. Ты кофе пей, а я сбегаю к Веденскому, узнаю, что там.

— Евгений Борисыч вернулся? Не удивлен. Кто бы сомневался, что он долго не сможет без вас.

— Да уж, Борисыч жить без любимого морга не может.

Виталий заметил, что приятель смотрит на него со странным выражением лица. Видимо, и до него дошло, что он только что такое сказал. Он хохотнул, за ним Константин, и оба расхохотались в голос.

— Шарков, это же почти афоризм, — сквозь смех смог выговорить Константин. — Уф! — выдохнул Виталий и вытер мокрые глаза.

— Слушай, а пацаненка-то нашли?

— Какого пацаненка? А, деревенского? Сам нашелся, слава богу. Он, видишь

ли, дорогу хотел до станции сократить, чтоб на электричку успеть, да и свернул не туда. Хорошо, что сестра его сразу тревогу подняла, соседей созвала, они еще и дачников с собой прихватили — тех, что на своих фазендах постоянно проживают, а квартиры свои в городе сдают. И несколько собак у них было. А так, говорю ж, твой знакомец мог там до скончания века лежать.

— Да он не мой знакомец, я его и видел-то раза два всего. Последний раз — на поминках Московцева, на девять дней. А сразу после них он и пропал.

— Так, давай выкладывай, да подробно.

— Сбегай сначала к Веденскому.

— А, да! Жди, я быстро.

Вернулся он минут через десять, и по его озадаченному лицу Константин понял, что капитан уже ознакомился с результатами экспертизы.

— Ну, ты, Кость, как в воду глядел. Откуда знал? Смерть не насильственная. Остановка сердца, как ты и говорил. Что ж получается, мужик сам помер, а его кто-то вывез в глухое место и сбросил так, чтобы никто не нашел? Мужик-то не старый, года 42–44. Давай рассказывай все, что знаешь.

— Знаю я, Виталь, совсем не много. Еще и месяца не прошло, как в редакции, где Свириденко служил охранником, на своем рабочем месте скончался шеф-редактор.

— А, помню, что-то слышал. Там же вроде без криминала?

— На первый взгляд, да. Смерть не была насильственной. Но, внимание! Главный редактор Иван Данилович Московцев, а ему, заметь, недавно стукнуло всего лишь сорок, человек здоровый, в хорошей спортивной форме, скончался…

— Дай угадаю! — перебил Шарков. — От остановки сердца?

— Молоток, капитан! И никто не знает, как и почему это произошло. Примерное время смерти — 9-10 часов вечера пятницы, а обнаружили труп только в понедельник утром, когда люди пришли на работу. Спохватиться, что человека не видно и не слышно столько времени, было некому, он жил один. На работе часто задерживался допоздна. Свириденко тоже работал в той же конторе и умер похоже, можно сказать, один в один. Кроме того обстоятельства, что его, в отличие от Московцева, на месте кончины не оставили, а вывезли подальше за город. Значит, не хотели, чтобы его нашли. То есть необходимо было в этом случае скрыть следы преступления. А то, что оно было, кажется, сомнений уже нет, как думаешь?

— Да, Кость, похоже, сомнений нет. Если бы мертвого Свириденко нашли на месте преступления, а оно тоже, возможно, находится в офисе редакции или на ее территории, то смерть Московцева уже не выглядела бы как естественная. Вторая смерть, всего через месяц и к тому же идентичная, сразу бы навела на мысль, что все это неспроста. Однозначно начали бы расследование. У тебя подозреваемые есть?

— Погоди, я тебе не все рассказал. Есть еще один труп.

— Ничего себе! Чем дальше в лес… Это что же получается, серия, что ли? У нас маньяк? — Шарков вскочил со стула и заметался по кабинету. — Только этого не хватало! Ненавижу маньяков! Пока этих психопатов вычислишь!

— Что-то не припомню, чтобы у нас маньяки когда-нибудь были… Когда это ты их вычислял?

— Да нет, это я так, теоретически. Но на практике нет желания с ними встречаться. Так что за труп?

— Может, ты и про эту историю слышал. Альбина Левитина, 39 лет, журналистка, скончалась в июле этого года на своем рабочем месте. Причина та же самая — остановка сердца. Смерть естественная. Левитину я хорошо знал, но ничего не знал про ее здоровье. Это мне позже рассказали, что сердце у нее было вполне здоровое, и она, кстати, в начале года проходила серьезное медицинское обследование. А тогда ее смерть у меня не вызвала подозрений. Были поначалу какие-то сомнения, но развеялись. И вновь появились, когда таким же образом скончался Московцев.

— Да уж, — задумчиво протянул Шарков. — Оба молодые, оба имеют отношение к журналистике…

— И не только к журналистике, но и друг к другу. Московцев и Левитина были женаты, было, это, правда, давно, больше десяти лет назад.

— Смотри, как интересно! — воскликнул Шарков. — Почему они разбежались, не знаешь?

— Нет. Левитина никогда об этом не говорила. Что они были с Московцевым женаты, я вообще случайно узнал. Ну, а с ним самим я был плохо знаком, дружбу не водил, так что никаких откровенных разговоров у нас с ним быть не могло.

— Хорошо бы узнать.

— Я знаю, кого можно расспросить. Пока ничего не спрашивай! Потом все тебе доложу. Если будет что.

— Я так понимаю, у тебя к этому делу личный интерес? — Шарков ухмыльнулся. — Девушка? Ну, конечно, что же еще! Да?

— Виталь, чесслово, расскажу, но не сейчас. Да, ты прав, личный интерес у меня есть. Но работать я буду, как частный сыщик. А, ты же не знаешь! У меня теперь свое сыскное агентство, открыл недавно.

Константин достал из внутреннего кармана куртки визитку и протянул Шаркову. Тот присвистнул от удивления и стал внимательно ее изучать.

— Мама родная! У тебя и компания имеется? Где же ты ее набрал?

— Не ехидничай! Компании пока нет. Да и, скорее всего, не будет. Я же волк-одиночка, сам знаешь. Это так, для солидности.

— Ну, все равно ты, Кость, молодчага! Будем тогда на пару работать, идет? Вот и отлично! Давай-ка еще раз подробно все расскажи, потом план действий набросаем и кто чем займется, чтобы друг за дружкой не ходить.

Они еще долго сидели за столом, не заметив, как стемнело. Их никто не тревожил, только несколько раз капитан отвлекся на телефонные звонки.

А за окном все валил и валил снег. Зима взяла с места в карьер. Где-то под окнами тоненько скулил щенок. Замерз, бедолажка, подумал Константин, как закончим, пойду его искать.

Около десяти вечера он подходил к своему дому. На его груди под курткой, пригревшись, сопел рыженький лопоухий щенок, который до этого долго не мог успокоиться и, тоненько поскуливая, жаловался на жизнь.

— Ничего, братец, не плачь, — уговаривал Константин, поглаживая найденыша. — Самое страшное для тебя уже закончилось. А вот для меня…

На душе было погано. Ему предстояло сообщить об ужасной находке Марине, и он думал об этом с тоской.

* * *

Марина беглым взглядом окинула комнату, безразлично посмотрела на висящие на одной стене картины. Любопытство ее не одолевало, а вот некоторое смущение она почувствовала. Она почему-то вдруг застеснялась этой женщины, приветливо пригласившей ее войти и сесть за накрытый стол.

— Что же вы, Мариночка, проходите, садитесь, куда пожелаете, будем ужинать! — ласково повторяла мама Антона.

— Мам! А давай я вас сначала познакомлю.

— Так я уже с Мариночкой познакомилась.

— А она с тобой? Вот, видишь! Марина, знакомься, это моя мама Людмила Викторовна. Мама, как ты уже догадалась, это и есть та самая Марина Даневич, — церемонно представил их друг другу Антон.

«Та самая Марина Даневич», повторила про себя Марина. Интересно, что он такое понарассказывал о ней своей маме? Ей стало неловко, и она поторопилась усесться за стол.

— Сын, ухаживай за девушкой, а я на кухню…

— Ты что так зажалась, девушка? — шутливым тоном спросил Антон, наливая красное вино в фужеры. — Давай-ка выпьем, сразу жить станет легче, раскрепостишься, царевна Несмеяна. За нас?

— А мы разве Людмилу Викторовну не подождем?

— Она не будет.

— Почему?

— Ей нельзя, сердце больное.

— О, прости, не знала.

— Ну, откуда ты могла знать?

— Да уж, ты, Антонио, оказывается, очень скрытный.

— Да нет же! Я ведь говорил, что просто у нас повода не было поговорить о наших родных. Кстати, я ничего не знаю о твоих. Где твои родители, почему ты о них никогда не вспоминаешь?

Марина напряглась, схватила фужер и махом выпила все вино. Антон застыл с удивленным лицом. Тоже схватил фужер, но сделал только один глоток.

— Не сейчас, хорошо? Потом как-нибудь расскажу.

— Ладно, — легко согласился Антон.

— А сколько твоей маме лет?

— Сорок восемь скоро. Знаю, о чем ты подумала. Мама выглядит старше, это из-за болезни.

— А…

— Что замолчала? Хотела спросить о моем отце, угадал? А вот о нем я не хочу говорить! — резко сказал Антон, и лицо его стало жестким.

— Да ладно, ладно! Что ты так дергаешься? Не хочешь, не говори, — примирительным тоном сказала Марина.

Она подумала, что за этим нежеланием скрывается какая-то непростая семейная история. И тут же забыла об этом, потому что из кухни появилась Людмила Викторовна с большим подносом и торжественно объявила, что праздничный стол не может обойтись без ее фирменной утки под особым соусом, иначе это не праздничный стол.

Антон засуетился, освобождая место на столе. А Марина, хотя ей от вина и в самом деле стало легче, опять засмущалась, потому что Людмила Викторовна выделила голосом слово «праздничный» и при этом смотрела на гостью, как бы намекая, что праздник затевался только ради нее.

Утка оказалась очень вкусной, и Марина совершенно искренне и с удовольствием хвалила блюдо. Она выпила еще вина, и на душе похорошело. Ей давно не было так тепло и просто в компании, с тех самых пор, когда Аля зазывала ее и Веру к себе на дачу. Те выходные на природе с шашлыками и домашним малиновым вином вместе с самыми близкими людьми вспоминались теперь Марине как самые лучшие времена в ее жизни.

— Мариночка, давайте я вам еще положу? — спросила Людмила Викторовна, и ее заботливый голос так растрогал Марину, что ее глаза стали влажными, и она боялась поднять голову, чтобы не выдать себя.

— Не переживай так, все наладится, — шепнул ей на ухо Антон. — Видишь, как мама радуется… Не расстраивай ее, не отказывайся!

— Да, положите, не откажусь! — торопливо сказала Марина и улыбнулась сияющим глазам хозяйки.

Они сидели за столом уже часа два, болтали о том, о сем, смеялись каким-то пустякам. Марина чувствовала себя своей, ей ужасно нравилась мама Антона, и сам Антон, и стол, на котором не заканчивались закуски и вино. Что еще нужно, чтобы почувствовать себя если не счастливым, то хотя бы умиротворенным?

Марина зажмурилась. Ей вдруг показалось, что так можно удержать спокойное равновесие, установившееся сейчас в ее душе. Но тут в дверь постучали, она вздрогнула, и равновесие мгновенно нарушилось, потому что в висок неожиданно ударило имя: дядя Толя.

Почему в этот момент она подумала именно о нем, не о Московцеве, не об Але, а о дяде Толе? Потому что случилось самое плохое, поняла она, и кто-то несет ей страшное известие. Марина испуганно повернула голову к двери и, не мигая и затаив дыхание, стала ждать.

— Сиди, Антоша, я сама открою, — сказала мама, почувствовав возникшее напряжение и заметив, как сын схватил Марину за руку.

Из прихожей в зал она вошла с каким-то щупленьким молодым человеком в очках, он широко улыбался и издалека протягивал руку Антону.

— Здорово, сосед! — потянулся к нему Антон. — А садись-ка с нами! Мам, накормим нашего богатыря?

Людмила Викторовна радостно закивала и пошла за чистой тарелкой. А Антон тряс гостю руку и приговаривал, как тот вовремя зашел и что нюх ему никогда не изменяет. Гость покраснел.

— Антоша, что ты такое говоришь! — упрекнула его мама. — А ты, Ярик, не слушай его, садись.

— Вот, Марина, перед тобой носитель редкого имени. Полюбуйся! А ты, носитель, представься даме! — Антон подтолкнул парня в бок.

— Ярополк, — смущенно произнес гость.

Марина не удержалась, удивленно хмыкнула, настолько это воинственное имя не вязалось с обликом тощего парнишки с детским лицом. Но тут же спохватилась, приветливо улыбнулась и жестом пригласила Ярика сесть рядом.

— Спасибо большое, я бы с радостью, но не сейчас. Антон, я к тебе. Горит! Завтра реферат сдавать, а я распечатать его не могу, комп, зараза, опять со своими сюрпризами! Спасай, а?

Ярополк с мольбой смотрел на Антона, и, казалось, готов рухнуть перед ним на колени, а тот протестующе замахал руками.

— Как же ты не вовремя, Ярик! Ты же видишь, у нас гостья. Долгожданная! Что ж, я ее бросить должен из-за твоего реферата? Давай завтра!

— Меня завтра повесят, если не сдам! К сессии не допустят! Антон, умоляю!

— Вот только на колени не бухайся, как в прошлый раз! — с преувеличенным испугом закричал Антон. — Когда ты уже, наконец, новый компьютер себе купишь, а? Надоело мне реанимацией заниматься. Выкинь ты его!

— Ну, ты же знаешь, не на что мне новый купить. Я ведь один подрабатываю, денег только на еду и хватает, — оправдывался Ярик.

— Да знаю, знаю! — злился Антон. — Почему именно сейчас?

Ярополк виновато развел руками. Людмила Викторовна покачала головой и сказала сыну мягким голосом, который, однако, не потерпел бы неподчинения.

— Иди, выручай, а то завтра парень и в самом деле пропадет. А мы с Мариночкой скучать не будем, не волнуйся.

— Да, конечно, — согласилась с ней Марина. — Иди уж, палочка-выручалочка! Не знала, что ты так хорошо в компьютерах разбираешься, даже починить можешь. А скрывал!

— Да какой там хорошо! Так! — небрежно махнул рукой Антон. — Эх! Придется помочь будущему медицинскому светилу, куда ж деваться!

Пообещав быстро расправиться с капризным компом, он ушел вслед за забавным носителем громкого имени.

— А мы с вами, Мариночка, продолжим наш праздничный ужин, не против? Давайте с вами выпьем этого замечательного вина, уж и не знаю, где Антон такое находит. Я вам налью? Немного…

— С удовольствием! Но вам же нельзя…

— Ах, разболтал уже, негодник! — всплеснула руками Людмила Викторовна. — Глоточек можно. Только вы меня не выдавайте, хорошо?

Они чокнулись, пожелали друг другу здоровья. Марина сделала несколько глотков, наслаждаясь приятным вкусом. Людмила Викторовна лишь пригубила и с сожалением поставила фужер на стол. Марина тайком наблюдала за ней. Ей нравилось в этой женщине все — и глубокий голос необычного тембра, и длинные смугловатые пальцы, и неправильные черты лица, придававшие ему притягательную прелесть, несмотря на то, что под неуловимого цвета глазами были припухлости, а щеки оставались бледными даже после вина.

— Считаете, что Антон на меня совсем не похож? — неожиданно спросила Людмила Викторовна.

Марина замерла. Господи! И она умеет читать мысли, что ли? Мало ей Константина! Марина растерялась и не знала, что ответить. Кое-как собравшись, промямлила что-то типа: да вроде бы похож, но глаза другие и нос. Можно было добавить «и все остальное тоже», потому что Антон и в самом деле совсем не походил на мать.

Но Людмила Викторовна, казалось, ответа вовсе и не ждала, разглядывала комнату, словно что-то искала.

— Чем же вас развлечь? Обычно гостям предлагают посмотреть семейные фотоальбомы. Но, пожалуй, это скучно и утомительно. Особенно для молодых.

— О, а я с удовольствием посмотрю! — неожиданно для себя самой сказала Марина. И с удивлением поняла, что ей действительно это интересно. — Замечательное предложение!

— Правда? — обрадовалась Людмила Викторовна. — А я никогда и не предлагаю. Хотя, честно говоря, некому, гостей-то у нас не бывает. Иногда только старая подруга забегает, но ей наши фотоальбомы ни к чему…

Марине неудобно было спрашивать, почему у них не бывает гостей. Может быть, это как-то связано с ее болезнью, решила она. А вообще, мало ли по каким причинам, это ее никак не касается.

Она устроилась на диване, прихватив с собой фужер с вином, и стала рассматривать геометрические узоры на покрывале приятных пастельных тонов. Марина не видела комнаты Антона, но решила, что квартира, хоть и выглядела скромной, здесь во всем чувствовался вкус.

— И с чего это я сижу тут и оцениваю! — шепотом упрекнула себя Марина.

Людмила Викторовна вернулась с двумя большими альбомами, а сверху них лежали еще несколько маленьких. И у Марины екнуло сердце: на такое количество ее интереса и терпения могло и не хватить.

Она уже приготовилась мужественно продержаться до конца, но хозяйка заранее успокоила ее, торопливо объявив, что не собирается мучить гостью «многосерийным просмотром» всей жизни ее семьи. Она вытащила из кучи маленьких фотоальбомов самый толстый, остальные сложила на столе, а затем пристроилась на диване рядом с Мариной.

— Знаете, а я сама давно не заглядывала в наши семейные альбомы, даже забыла, что в каком, — призналась она. — Мне и самой интересно посмотреть.

Они долго рассматривали снимки. Почти на каждом Людмила Викторовна задерживалась, вспоминая какую-нибудь забавную или, наоборот, не очень забавную историю. В этом альбоме оказались, в основном, фотографии Антона, начиная с младенческих и до юношеских. И Марина с любопытством слушала и смотрела, узнавая об Антоне совершенно неожиданные вещи.

— О! Какое классное фото! — воскликнула она.

— Да, мне тоже оно очень нравится. Здесь Антоша такой, каким он был до… в общем, до одной истории, — сказала Людмила Викторовна. И, помолчав, добавила: — Очень печальной.

— Расскажете?

— Не знаю, стоит ли… Может, потом как-нибудь. А я уже немного устала. Давайте будем пить цветочный чай с тортом? — предложила она, закрывая альбом. — Что-то Антон сегодня долго. Видимо, там дело серьезное…

— И часто Антону приходится компьютеры налаживать?

— Бывает. У него же, Мариночка, руки золотые, да и голова тоже неплохая. Все соседи наши пользуются его безотказностью. А он поворчит, поворчит, да и идет, то одно починит, то другое. Но чаще всего просят именно компьютеры посмотреть. Даже иногда из других домов приходят.

— И где ж он научился?

— Так он же три года с другом в мастерской работал. Какая-то не простая, где все подряд берут чинить. У них серьезные клиенты были, заказы постоянно. Зарабатывал он очень прилично.

— И что случилось? Почему он бросил это дело?

— Ничего не случилось. А бросил потому, что мечтал журналистом стать. А своего Антон всегда добивается. Упрямый. Весь в отца!

Последняя фраза вырвалась у нее, видимо, против воли. Людмила Викторовна поспешно встала и отправилась на кухню ставить чайник. А Марина взяла альбом, нашла снимок, который ей понравился больше других, и стала снова рассматривать его с еще большим интересом.

Что ее так привлекло в этом фото? Обычный вроде бы мальчишка лет тринадцати, длинные русые волосы, озорные глаза. Счастливое лицо. От ласкового солнца, от яркой зелени, от крутой джинсовой курточки. Но больше всего, наверно, от собственной лихости — мальчишка, похоже, был запечатлен в тот момент, когда он, несясь на роликах на большой скорости, резко тормознул прямо перед носом фотографа, сумев не задеть его. Высший пилотаж!

Замечательное фото, думала Марина, но при этом улавливала какую-то смутную тревогу, непонятно, отчего возникшую. Что могло быть тревожного в этом снимке? Она снова и снова словно сканировала его глазами, и ей стало казаться, что тревога исходит от роликов. Странно. Что же в них может быть такого?

— Вам так понравилась эта фотография? — спросила Людмила Викторовна.

— Что? — Марина встрепенулась от неожиданности, потому что не заметила, как к ней подошла хозяйка дома.

— Вижу, что этот снимок чем-то привлек вас…

— Он замечательный, — призналась Марина и, не удержавшись, добавила: — И в то же время есть в нем что-то тревожное.

— Вы это почувствовали? Не ожидала…

Людмила Викторовна, видимо, вспомнила что-то неприятное. Она нахмурилась. И Марина вдруг увидела, что Антон все же похож на свою мать. И еще поняла, что прямо сейчас услышит историю из разряда семейных тайн, которую еще полчаса назад, может быть, хотели приберечь для более подходящего момента, а он вдруг взял и внезапно наступил — момент для того, чтобы избыть тяжесть с души.

— Антон был солнечным мальчиком. Всех любил. И его все любили. Но это последняя фотография, где он такой. Потом он стал совсем другим. Резко изменился. И вы правы, ролики сыграли в этом, можно сказать, главную роль. Не его ролики, а другого мальчика, совершенно постороннего, незнакомого…

Людмила Викторовна замолчала, попыталась глубоко вздохнуть, но не получилось. Марина смотрела на нее с растущим беспокойством и хотела уже попросить остановить рассказ, но опоздала.

— Обычный мальчишка, ровесник моего сына… Тоже любитель погонять на роликах. Он не злой и, конечно, не хотел ничего дурного. Так уж получилось. Случайность. Судьба. Мальчик ужасно перепугался. И сбежал. Мы его больше никогда не видели. Хотя Антон долго пытался его разыскивать. Тайком от нас…

Людмила Викторовна никак не могла добраться до самого главного: что же сделал тот мальчик, что стряслось? Марина так напряглась, что у нее задрожали руки, и она засунула ладони подмышки. Что же она сейчас услышит?

— Я была беременна, почти шесть месяцев. Мы с мужем очень хотели второго ребенка, ждали этого двенадцать лет. И все радовались, когда, наконец, дождались. Антошка был счастлив. А тут этот мальчик… Я вечером гуляла по бульвару, а он гонял там на роликах. Пытался меня объехать и налетел на бордюр… Падая, он ударил меня роликом в живот, я потеряла равновесие и упала… Спасти ребенка не удалось…

Людмила Викторовна говорила бесцветным голосом, без всяких эмоций, будто рассказывала о ком-то постороннем, и от этого история казалась еще более жуткой, вызывая у Марины непреодолимое желание завыть пропавшим от страха голосом. В висках застучало: она ведь уже слышала точно такую же историю. Но она случилась с Алей. Причем же здесь Людмила Викторовна? Причем? Как же это вообще возможно? Разве бывают такие совпадения?

— Антон часами сидел в своей комнате и молчал. А иногда срывался, начинал орать и все подряд бросать на пол или об стены. Приступы ярости были такими страшными, что мы вынуждены были обратиться к врачам. Лечились и у невропатолога, и у психиатра… Целый год. И понемногу вроде все стало налаживаться. Приступы ярости больше не повторялись.

Людмила Викторовна говорила, глядя в пустоту, не замечая, что Марина слушает ее со странным выражением лица. Наконец, она обратила на нее внимание.

— Что с вами? Марина, вы меня слышите?

— А? Нет, ничего, ничего, — выдавила Марина. — А ваш муж? Где он?

— О! Муж! А это еще одна трагическая история. Он очень переживал потерю нашего неродившегося малыша. Даже запил. Но взял себя в руки. Это я так думала. А он просто заменил выпивку другим утешением. Примерно через год лечения Антона, когда уже появились хорошие результаты, мой муж, придя однажды вечером с работы, объявил, что у него есть другая. И он должен оставить нас и уйти к ней, потому что у них родился сын. А с Антоном он даже не попрощался, просил только передать ему «прости!» и трусливо сбежал… Вот такая банальная история.

— Как же он мог даже не попрощаться? — возмутилась Марина. — Ведь он просто предатель!

— Да, именно так сказал тогда и Антон. И с тех пор он про отца не хочет ничего слышать. Они ни разу и не виделись за столько лет. Не простил и не забыл. Хотя, уже став взрослым, Антон как-то сказал вскользь, что простил отца, но забыть его предательство никогда не сможет.

— А как же тогда смог пережить такое?

— Он замкнулся, ушел в себя, стал молчаливым и угрюмым. Я боялась, что вернутся нервные срывы, что снова придется лечиться… Но он сорвался только один раз. И это было ужасно страшно. Как-то шел из кухни в свою комнату и вдруг увидел краем глаза картинку по телевизору: мальчишки гоняли на роликах и веселились. Антон моментально завелся, нашел на антресолях свои ролики и с яростью выкинул их с балкона. А потом просто с какой-то дикой злобой кричал, что он ненавидит того мальчишку, который убил роликом его брата, что никогда в жизни не простит этого, будет всегда искать «убийцу», а когда найдет, то прикончит его своими руками.

— Я никогда не замечала за ним ничего такого… никакой ненависти, злобы, — пробормотала Марина, совершенно раздавленная от услышанного.

— Со временем просто все притупилось. Хотя я не уверена, что желание отомстить у Антона прошло окончательно. Иногда я вижу, как вспыхивают его глаза — до боли знакомо. Это меня тревожит.

— Я его знаю совсем другим…

— И слава богу, Мариночка! Может, я себе навыдумываю что-то… Или отношение к вам на него так влияет. Вы наш ангел!

— Да что вы! — смутилась Марина.

У нее на душе сейчас был полный раздрай. Нужно было как-то переварить то, что она услышала, эту тяжелую информацию, которая давила на голову, на грудь и даже на поясницу — Марина сидела, вся перекосившись, потому что не в состоянии была держать спину прямо. Она так захотела домой, что готова была наплевать на приличия и сбежать.

Но в этот момент вернулся Антон. Он был в явно приподнятом настроении и уже с порога начал с радостным возбуждением объяснять, почему ему пришлось так задержаться у Ярополка.

— Представляете, какой характерец у этого компьютера! Я привел его в рабочее состояние, и только мы успели распечатать половину реферата, как комп снова полетел. И так три раза! Но я его все же одолел! Девочки, давайте выпьем за мою чистую победу!

Антон засуетился возле стола, стал разливать вино по фужерам, продолжая весело рассказывать о капризах «несовершенной техники», сочувствовал Ярику, который не может себе позволить новый ноутбук.

— Хотя, что я ему сочувствую? На свои журналистские заработки я тоже не слишком-то могу разгуляться, да, мам?

Не услышав ответа, Антон оглянулся на маму, потом посмотрел на Марину. Они обе сидели на диване, только в разных его углах, и молча его слушали.

— А что вы такие… хмурые? Что случилось? Вы, что, успели поссориться? Я зря вас оставил вдвоем? Девочки, ну, вы чего в самом деле? — хорошее настроение Антона мгновенно улетучилось.

— Нет, сынок, все у нас в порядке, — успокоила его Людмила Викторовна. — Просто мы тут вспомнили одну грустную историю, ну, и не отошли еще от нее. Так, женские дела. Не обращай внимания.

Антон слушал недоверчиво и искал глазами подтверждения у Марины. Она кивнула: да, так и есть. И улыбнулась. Правда, улыбка получилась вымученной, но Антон, к счастью, этого не заметил.

Антон заставил их вернуться за стол. Они опять что-то ели, говорили о каких-то пустяках. Так прошел еще час. И Марина решила, что уже можно собираться домой, это не будет выглядеть, как поспешное бегство, и никого не обидит. Она встала.

Антон не стал уговаривать ее погостить еще, видел, что Марина устала. Людмила Викторовна тепло попрощалась с ней, выпросив обещание приходить еще, когда захочется.

— Буду очень рада! — искренне сказала она.

* * *

Марина зашла в кабинет и ничуть не удивилась, увидев сидящего за ее столом Константина. Но все же спросила:

— Ну, и как ты сюда попал?

— В открытую дверь. Но тебя ведь не это интересует, правда?

Они не заметили, что перешли на «ты», это произошло само собой, видимо, наступил подходящий момент.

— Выглядишь не очень… Не выспалась?

— Не спала. Ты тоже какой-то… не первой свежести мальчонка.

Они замолчали. Марина не решалась спрашивать, Константин не решался сказать. Она встала у окна и с показным усердием следила за полетом снежинок. Он продолжал сидеть за ее столом и тайком наблюдал за ней. Кто первым осмелится нарушить молчание?

— А Антона разве не было, когда ты пришел?

— Нет.

Можно было, конечно, поговорить вокруг да около, но они снова замолчали.

— Давай выпьем кофе? — предложила она, потому что надоело молчать.

— Давай, — согласился он.

Пока Марина кипятила воду, потом наливала в чашки, тщательно размешивала, Константин заворожено следил за ее руками. И вдруг, набравшись духу, словно нырнул в ледяную прорубь:

— Дядю Толю нашли за городом. Кто-то вывез его туда уже неживого и оставил под деревом, в глухом месте. Согласно экспертизе, причина смерти не насильственная. Остановка сердца.

Марина слушала молча, низко опустив голову и продолжая машинально помешивать ложечкой в чашке. Константин с беспокойством ждал ее реакции, криков, слез, но она просто закрыла глаза и застыла. Видимо, у нее уже наступил предел восприятия, понял он, и не знал, что делать — утешать, продолжать говорить или ждать вопросов.

— Корина знает?

— Да, ей сообщили. Ты как? — спросил он и тут же мысленно обозвал себя болваном. Его раздражало, когда у травмированного человека спрашивали, в порядке ли он. Что у него в такой момент может быть в порядке? И вот сейчас он сам задал такой вопрос.

— Хреново. Голова очень болит… У тебя есть что-нибудь от головы?

— Нет. Сбегать в аптеку?

— Потом. Что происходит, а? — ее вопрос прозвучал жалобно. — Ты хоть что-нибудь понимаешь?

— Пока только предположения и догадки. Следствие ведется. Я тебе обещаю, что скоро мы все узнаем.

Марина только вздохнула. Константин порадовался, что обошлось без истерики, но все же поглядывал на нее с беспокойством: его пугала и такая ее реакция, кто его знает, к чему может привести кажущееся безразличие. Девчонке сильно досталось, как бы опять до больницы не дошло. Хотя, подумал он, может, в больнице как раз ей было бы и лучше, под присмотром врачей.

Марина пила кофе маленькими глоточками и смотрела в окно. Может, сейчас самое лучшее просто спокойно с ней разговаривать?

— Знаешь, что я узнал? — начал Константин. — Оказывается, дядя Толя, то есть Анатолий Свириденко, и твой шеф Московцев подружились еще в армии, служили вместе в десантных войсках, хотя Свириденко был на три-четыре года старше. Потом их дороги надолго разошлись. Но когда у Анатолия стало туго с работой, он нашел старого приятеля, и Московцев помог ему устроиться охранником в редакции. Ты об этом знала?

— Что-то вроде слышала, давно, не помню… А! Хочешь сказать, что у них есть общее прошлое?

— Соображаешь! — одобрил Константин и подумал, что это хороший знак, раз она не утратила способность размышлять.

— И общее прошлое не только у них двоих. Там же есть еще и Аля! — оживилась Марина. — Значит, искать надо в прошлом? Есть кто-то, кто знал всех троих, кто хотел им… не знаю… может, отомстить за что-то. Ты уже ищешь?

— Ищу, но пока такой человек в поле зрения не попал.

— Так ищи лучше, ты же опер!

— Да, да, призрак опера, — усмехнулся Константин. — Вообще-то я сыщик. Но это неважно, называй, как хочешь. Мне уже надо бежать в управление внутренних дел, меня капитан Шарков ждет. Мы с ним должны… Впрочем, тебе это знать ни к чему. Вот что! У тебя, по-моему, до сих пор нет номера моего телефона? На, держи! И звони мне в любое время суток, поняла, да? В любое!

Марина машинально взяла протянутую ей визитку. Прочитала раз, другой, и неожиданно рассмеялась.

— Ну, слава богу! — заулыбался Константин.

— Погоди, погоди! Кто такой Чертанов? — продолжала хихикать Марина. — Это, что ли, ты? Не может быть! Значит, я была права? И ты в самом деле черт из табакерки? Вот это сюрприз!

— Я рад, что смог тебя рассмешить. Только почему же я черт?

— Ты — Чертанов! Корень твоей фамилии — слово «черт»!

— Ну, ладно, ладно! — согласился Константин. — Призрак опера и черт из табакерки — не такие уж и плохие прозвища.

— Чертанов, а что ты думаешь об Антоне? — осторожно спросила Марина.

— А я должен о нем думать? — удивился Константин.

— Да нет, я так… Беги.

Примерно через час, набравшись, наконец, смелости, Марина заглянула в кабинет Кориной. Галина Васильевна сидела за своим столом, вид у нее был убитый. Она махнула рукой: зайди.

— Родственникам сообщили? — спросила Марина.

— Дочь обещала завтра прилететь, может быть, с мужем. А бывшая жена не сможет, она на лечении где-то… Больше у Толи нет никого. Ах, нет, вспомнила! Есть еще племянник, сын его младшего брата, который давно погиб, кажется, на машине разбился. Но Толя с племянником, по-моему, не общался, у них плохие отношения были. Какие-то споры из-за квартиры или наследства. Толком не помню, Толя как-то упомянул об этом вскользь, неприятна ему была эта тема.

— Племянник, значит, — задумчиво сказала Марина. — А не знаете, этот парень в нашем городе проживает?

— Какой парень? А! Нет, не знаю. Да зачем он тебе?

— Пока не знаю. А вы об этом Чертанову рассказали?

— Кому? Ах, этому сыщику, что ли? Да нет, не до того было. Когда он сообщил, что Толю нашли, я была в шоке и, конечно, ничего не соображала. А сейчас вспомнила случайно. Это так важно?

— Любая деталь может оказаться важной для следствия.

— Ну, ты тогда сама расскажи этому… как его… Че… сыщику.

— Расскажу. А похороны когда?

— Как только разрешат. Наши ребята уже занимаются. Антон поехал на кладбище, о месте договариваться и обо всем прочем.

— Кому ж еще! — пробормотала Марина, не заметив удивленный взгляд Галины Васильевны.

Вернувшись в кабинет, Марина первым делом позвонила Чертанову и рассказала ему о племяннике Свириденко. Потом стала делать себе новую порцию кофе, не замечая, что ее чашка с недопитым кофе так и стоит на столе. Она изо всех сил старалась не думать ни о дяде Толе, ни о Московцеве, но ничего не получалось. А когда подумала об Але, вспомнила вдруг о ее письмах. Почему они перестали приходить? Кому-то надоело ее разыгрывать или есть какая-то другая причина?

Раздался звонок, и Марина испуганно схватила телефон. Она стала бояться звонков, потому что не ожидала от них ничего хорошего. Когда-то так же она ужасно боялась телеграмм, когда в одной из них прочитала сообщение о гибели ее отца в горах, куда он вместе с двумя старыми друзьями, тоже заядлыми альпинистами, отправился, по его словам, «проводить отпуск с пользой». Телеграмм, слава богу, она не получала уже много лет. Но куда деться от телефонных звонков?

— Алло, алло! Кто это?

— Да я это, я, Вера. Что ты так перепугалась? Что-то случилось?

— Случилось, Веруня, ох, случилось! — Марина внезапно расплакалась.

— Значит, я вовремя, как всегда. Не реви! Лети быстро ко мне! Я приехала всего дня на три, потом опять умотаю, далеко и надолго. Все мне и выложишь. Захочешь, у меня плакать будешь, сколько влезет. Придешь?

Марина, продолжая всхлипывать, кивнула. Вера словно увидела этот жест, сказала «вот и ладненько, жду», и отключилась.

Марина пошла отпрашиваться у Кориной. Последний месяц она только и делала, что отпрашивалась или просто уходила, точнее было бы сказать, сбегала с работы, неделями валялась на больничной койке или дома. И вообще не работала. И не могла понять, как другим удается работать, когда такое творится. В дверях кабинета она столкнулась с Антоном.

— Привет! Ты куда? — спросил он, положив руку ей на плечо и пытаясь заглянуть в глаза.

— К Галине Васильевне, хочу отпроситься.

— Да уж… Какая тут работа… А я ездил на…

— Я в курсе! — поспешно сказала Марина. Ей совсем не хотелось говорить сейчас ни о кладбище, ни о дяде Толе.

Антон понимающе кивнул. И предложил:

— Давай провожу до дома.

— Я не домой. Вера позвонила, хочет встретиться.

— А, это твоя подруга? Ну, ну…

— Ревнуешь, что ли?

— А тебе хочется, чтобы я ревновал? — спросил он насмешливо.

— Мне ничего не хочется, если честно. Нет, вру! Хочется выспаться нормально, и чтобы голова перестала думать и думать, а то уже невыносимо…

— Бедная! — пожалел ее Антон. — А когда мы с тобой встретимся? Можно я приду, когда ты вернешься от Веры?

— Сегодня, скорее всего, не вернусь. Давай завтра?

— Давай, — легко согласился Антон. — Только не забудь!

— Ни за что и никогда! — нашла в себе силы пошутить Марина.

Антон отпустил, наконец, ее плечо, и провожал глазами, пока она шла по коридору к кабинету Кориной. И вдруг ни с того ни с сего громко выругался вслух, тут же прикусил губу и огляделся — поблизости никого не оказалось.

— А пошли вы все к черту! — громко сказал он и зашел в кабинет.

* * *

Марина опять не выспалась. Они с Верой проболтали почти до утра, потом и смысла уже не было ложиться спать. Она залезла в ванну и долго пыталась привести себя в чувство, но безуспешно. От двух чашек крепкого кофе стало только хуже, сердце забухало, даже пришлось прилечь минут на двадцать. Но потом она заставила себя встать и поплелась в офис.

Марина только уселась за свой стол, как в кабинет заглянула Динара.

— Пришла? Ты как, живая? А Галине Васильевне опять скорую вызывали. Мы ее вместе с врачом уговорили в больничку на несколько дней лечь, а то совсем она сдала, ну, как работать, когда давление скачет и сердце пошаливает?

— Правильно, давно ей подлечиться надо, — одобрила Марина.

— Поруководить нами, пока Кориной не будет, согласилась Лена Вольская.

— А, это наша знаменитая жгучая блондинка? Нормально! Она сможет.

— Да уж! — ухмыльнулась Динара. — Нашей Леночке все по плечу.

Марина пожала плечами, не понимая, что имеет в виду Динара. Она плохо знала «нашу Леночку», никогда близко с ней не общалась. И, по большому счету, ей было абсолютно все равно, кто будет руководить коллективом и как. Все равно это будет хуже, чем это делал Иван Данилович.

— Только она уже не блондинка, а жгучая брюнетка. А еще она недавно обзавелась шикарной машиной. Говорят, подарок от близкого друга, — продолжала Динара, многозначительно улыбаясь.

— Да? И откуда сие известно, что от близкого друга?

— Ты, Даневич, у нас слывешь чемпионом по невнимательности, и узнаешь всегда все самая последняя.

— Неужели? А узнавать все первым — в этом, как я понимаю, особый кайф?

— А как же! — Динара не пожелала замечать язвительный тон Марины. — Тебе разве не интересно знать, кто с кем спит?

— А что в этом интересного? — искренне удивилась Марина.

— Ну, как же! — с воодушевлением начала Динара, но запнулась и задумалась, а, может, просто не могла с ходу придумать весомых аргументов в защиту подглядывания в замочную скважину или копания в чужом грязном, да и чистом белье тоже. И все, что она в результате сказала: — Скучно с тобой, Даневич, ни языком почесать, ни посплетничать.

— Да уж! — засмеялась Марина. — Этот мой ужасный недостаток перекрывает все остальные. И в самом деле, о чем со мной разговаривать?

Динара пренебрежительно махнула на нее рукой, пробормотала «что с тебя, дурехи, взять» и с шутливой торжественностью удалилась.

Марина занялась своей почтой. Открывала новые письма, перечитывала их по нескольку раз, потому что смысл до нее не доходил. Она думала: почему перестали приходить письма от Али? И когда перестали? Кажется, после того, как умер Московцев. Связано ли каким-то образом это печальное событие с письмами, вернее, с тем, что их не стало?

Промучившись больше часа, Марина добила информацию об открытии нового ледового катка в городе, дописала с большим трудом, потому что постоянно отвлекалась на размышления о письмах. Прочитав текст и исправив кучу ошибок, она подумала, что это первая ее работа за этот месяц. Так и вылететь недолго. Впрочем, сейчас и выгнать-то ее некому. Не «наша Леночка» будет же этим заниматься.

Чертанов не звонит. Видимо, новостей нет. Позвонить самой? Или лучше встретиться с ним вечером и расспросить, как продвигается расследование? Ах, нет! Она же обещала этот вечер Селивонику. Вечер вместе с ночью. Марина подумала про это безразлично. Похоже, все ее желания ушли в отпуск. Она чуть было не произнесла — умерли, но испугалась этого слова.

В кабинет опять заглянула Динара. Она смущенно хихикнула и объявила:

— Елена Вениаминовна попросила тебя зайти.

— А кто это? — удивилась Марина.

— Лена Вольская. Я же тебе говорила!

— А! «Наша Леночка»? Так бы и сказала. А то Вениаминовна… хм. Ты у нее, что, курьером теперь? Она сама позвонить не в состоянии?

— Не заводись. Просто я была у нее в кабинете. Она имела со мной беседу, — Динара рассмеялась. — Вот и попросила, чтобы я передала тебе ее просьбу.

— Ясно. Ну, что ж, раз начальство вызывает на ковер…

Динара снова рассмеялась. Что-то она больно смешливая сегодня, подумала Марина, не к добру. И тут же поправила себя: сейчас все не к добру. Что хорошего, например, может она услышать от этой самой Вениаминовны? Будь Марина на ее месте, что она сказала бы журналистке Даневич?

Однако Марина ошиблась. На этот раз временно исполняющая обязанности главного редактора ничего плохого в адрес журналистки Даневич говорить не стала. Вероятно, решила, что у нее еще будет такая возможность. Вольская выразила Марине сочувствие, поскольку знала о ее теплых отношениях с дядей Толей. И попросила по мере сил включаться в работу.

— Я постараюсь, — пообещала Марина. И в этот момент она была очень благодарна «нашей Леночке», что та не лезет к ней в душу.

До конца рабочего дня ее больше никто не беспокоил. Марине удалось сделать еще две информашки, и пока она работала над ними, не думала ни о письмах, ни о чем другом. Работа ее отвлекла от тяжелых мыслей хотя бы на пару часов.

Антон прибежал в офис, когда Марина уже засобиралась домой. Он почти целый день участвовал в каком-то рейде, разъезжал по городу вместе с дорожно-патрульной службой.

— Мне придется задержаться в конторе. Не обидишься? Надо набросать материал, а то сдать нужно утром.

— Конечно, раз надо.

— Как только закончу, сразу прибегу и что-нибудь вкусненькое приготовлю. Постараюсь побыстрее. Идет?

— Работай спокойно, не дергайся.

Марина даже была рада, что пойдет домой одна. Ей хотелось пройтись пешком по свежему снегу, подышать воздухом. Теперь это удавалось нечасто. И была еще какая-то причина, почему ей хотелось избегать общества Антона, но в ней Марина пока не разобралась. Причина смутная и очень глубоко спрятанная, извлечь ее на свет и хорошенько рассмотреть не получалось.

Придя домой, она сразу бросилась набирать горячую воду в ванну, потому что сильно замерзла по дороге. Согревшись, Марина расслабилась и задремала. И проснулась, когда вода уже стала достаточно прохладной. Она вылезла из ванны и, закутавшись в большое мохнатое полотенце, перебралась на постель и сразу уснула, успев подумать, что надо бы дождаться Антона.

Он пришел почти в одиннадцать. Долго стучал в дверь, потом позвонил по телефону. Марина с трудом разлепила глаза, сползла с кровати и, покачиваясь, добрела до двери. Не спрашивая, кто там, открыла.

— Опять не спрашиваешь! — сердито прошипел Антон и засмеялся, увидев ее в таком одеянии.

— Да брось, кому я нужна! Я же знаю, что это ты…

— Уснула, не дождалась? Ну, ладно, иди обратно в кроватку, — великодушно разрешил он.

— Репортаж написал?

— А как же! Прямо с утра понесу новому начальству, с главными нужно дружить. Ты уже пообщалась с Вольской? И как она тебе?

— А почему она должна мне быть «как»? Нормально. А вообще мне без разницы, Вольская или кто-то другой. Не без разницы мне был только Московцев.

— Знаю, знаю! Ладно, не хочешь об этом поговорить, не надо. Ужин, я так понимаю, готовить не будем?

— Это еще почему? — притворно возмутилась Марина. — Я жутко голодная! Вставай к плите, маэстро, а я пойду надену что-нибудь…

Пока она умывалась, чтобы проснуться, и одевалась, Антон успел поставить вариться макароны и натер для них сыр.

— Ну, пришла в себя, девушка? — весело спросил он Марину и подмигнул.

Она устроилась за столом, зевнула и протерла глаза. Надо же, как только у нее появилась возможность выспаться, ее тут же отобрали, словно специально не давая ей восстановиться. Марина вздохнула. Кажется, постоянное вмешательство в ее жизнь посторонних людей начинало ее раздражать. Но Антон вроде бы не посторонний? Почему же раздражение распространяется и на него? Вот она — та самая смутная причина. Как ее ухватить и понять суть?

Антон вытащил вилкой из кастрюли макаронину и стал на нее дуть, собираясь попробовать. Он смешно надувал щеки и краем глаза посматривал на Марину, надеясь, что она оценит его усилия угодить ей.

Она, в очередной раз зевнув и потерев глаза, спросила словно невзначай:

— А почему ты перестал присылать мне письма?

Антон замер над макарониной, так и не успев попробовать ее.

— Ты о чем? Какие письма?

— Письма от Али, — сказала она безразличным тоном.

И увидела, как Антон растерялся, забегал глазами по кухне.

— Как ты догадалась? — спросил он хрипло. Но тут же спохватился, хлопнул себя по лбу, всем видом показывая, что хотел спросить совсем не то. — С чего ты взяла, что письма посылал я?

Он все же не смог взять себя в руки, и голос его дрожал.

— Я просто брякнула, — растерялась и Марина. — Значит, это ты?

Она широко распахнула глаза и схватилась за горло, потому что дыхание перехватило. Она ожидала чего угодно, но только не этого.

— Черт! — заорал Антон. — Выходит, я сам себя сдал!

Он швырнул вилку на стол, макаронина слетела на пол. Развернувшись, он чуть было не смахнул с плиты кастрюлю. И это, видимо, его несколько охладило. Почти спокойно Антон выключил газ, зачем-то сполоснул руки под краном и сел напротив Марины, виновато улыбаясь.

— Хочешь объяснений?

— Зачем, Антон? — обида просто захлестнула ее. Что бы сейчас он ей ни объяснял, вряд ли она сможет понять.

— Я сам собирался все тебе рассказать. Честное слово! — сказал он по-детски, и его глаза опять забегали.

Марина не знала, что сказать. Ее словно со всего размаху ударили по лицу. Все чувства смешались, но острее всего в эту минуту она ощущала жгучую обиду.

— Ты предатель! — прошептала она.

— Нет! Я не предатель! — заорал Антон. Кто угодно — болван, идиот, самый тупой на свете дурак! Но только не предатель!

Марина будто не слышала. Она смотрела сквозь него и беззвучно повторяла: предатель, предатель! Что бы сейчас он ни говорил в свое оправдание, она не примет ни одного слова. А на прощение пусть и не рассчитывает. Никогда!

— Марин! — просительно протянул он. — Ну, что такого случилось, в самом-то деле? Да, я поступил как распоследний придурок… Да, это была самая дурацкая шутка на свете!

— Шутка? — очнулась Марина. — По-твоему, это всего лишь шутка? Я потеряла подругу, самого близкого мне человека… А ты решил пошутить? Ты прикидываешься или действительно не понимаешь всю степень своей низости и негодяйства? Не понимаешь, насколько это жестоко, просто жутко жестоко по отношению ко мне?

Антон кривил губы, отводил от Марины взгляд, а потом вдруг заплакал, всхлипывая, как ребенок, и протянул к ней руки. Но она почувствовала только гадливость к этому мгновенно ставшему чужим и чуждым человеку.

— Зачем? Зачем?

— Услышь меня, пожалуйста! Я не предавал тебя и не хотел быть жестоким. Я совершил огромную глупость, наверно, самую огромную в моей жизни, — Антон говорил сбивчиво, путаясь в словах. Слезы текли по его щекам, собираясь на подбородке и скапывая на стол. Он не вытирал их. — Ты мне нравилась, очень. Но ты не обращала на меня внимания. А я так хотел стать для тебя самым нужным, незаменимым! Вот и придумал на свою голову!

— Господи, как банально! — поморщилась Марина.

— Да! Да! Тебе кажется это банальным. Но ты была вся из себя такая… неприступная. Как еще можно было развернуть тебя ко мне лицом?

— И ты решил, что лучше всего сделать это через мой страх? Что ж, надо признать, твой замысел удался. Расчет был верным.

— Ну, какой расчет, Марина? Даже не помню, как это получилось в первый раз, как пришло в голову… Потом я увидел твою реакцию и испугался. И хотел, да, хотел, на первом письме и закончить. Но как-то само собой отправил второе письмо. А потом уже не смог остановиться…

— Как же все просто, боже мой! Хотел закончить, не смог остановиться… Ты сам себя слышишь? Ты такое натворил и еще что-то тут сочиняешь, какие-то оправдания, объяснения… Ты мне противен, вот это ты понимаешь? — Марина тоже уже почти кричала.

— Не говори так, пожалуйста! Я буду вымаливать у тебя прощение годами, всю жизнь! — Антон вскочил со стула и со всего размаху бухнулся перед ней на колени, сильно ударившись ладонью о край стола.

— И ты думаешь, что я смогу тебя простить?

— Пожалуйста, не говори так! — повторил Антон. — Я ведь тебя люблю!

Марина едва не рассмеялась, но сдержалась и только всхлипнула.

— Будешь меня теперь ненавидеть?

— Ненавидеть? Это вряд ли… Ненависть слишком сильное чувство. Ты его не заслуживаешь.

— Вот как! — он даже вроде бы обиделся. — Что тогда? Будешь презирать?

— Брось, Антон! Не напрашивайся на жалость. Сейчас мне ужасно больно. Но пройдет время, и я успокоюсь. Но никогда не прощу и не забуду, не надейся. Такие «шутки» вряд ли забываются… Ты напоминаешь злого, обиженного на весь свет мальчишку, который вырос из мелкого пакостника в зрелого негодяя…

— Ну, это уже слишком! — возмущенно перебил ее Антон. — Ты, конечно, можешь меня обзывать как угодно, в тебе говорит обида. Но все же не перехлестывай. Размеры моей вины перед тобой не настолько велики, чтобы считать меня пакостником и негодяем…

— Что? — теперь уже Марина перебила его, возмутившись наглым заявлением. Ее сильно задела неожиданная перемена его тона. — Знаешь что, Селивоник, так не любят! Желание обладать человеком, управлять его чувствами — это не любовь, а потребительское отношение. А это то, что я больше всего не терплю. Говоришь, вина твоя передо мной не столь велика? Да, ненависти ты точно не заслужил. А вот презрение — пожалуй…

Внезапная перемена в Антоне была поразительна. Слезы высохли. Он слушал Марину вроде даже равнодушно, заскучав от затянувшегося выяснения их отношений. И это было совершенно непонятно. Неужели он все время, что они были вместе, просто искусно притворялся? И притворялся сейчас, когда плакал и падал перед ней на колени? Она была так слепа, что не видела, какой человек находится рядом с ней? Неужели это возможно было не увидеть?

Она погрузилась в свои горькие мысли и не замечала, что он исподтишка наблюдает за ней с какой-то злобной ухмылкой.

— Ладно, Марин, давай заключим перемирие? — предложил он, выхватив ее из размышлений. — Я признаю, что сильно тебя обидел. И совершил глупость. Не подлость, нет, на такое определение я не согласен! Я тебя действительно люблю, как бы ты к этому не относилась. И понимаю, что сейчас ты не способна меня простить. Я бы тоже не простил. И, думаю, даже стал бы ненавидеть обидевшего меня человека. Но давай обсудим все спокойно. И, возможно, ты все же по-другому взглянешь на эту дурацкую историю с письмами…

— Не хочу с тобой ничего обсуждать! — отрезала Марина.

— Ладно, не хочешь, так не хочешь, — примиряющим тоном сказал Антон. И, помолчав, спросил с нескрываемым интересом: — А как ты все-таки догадалась, что это я?

Марина усмехнулась, но не ответила.

— А я, кажется, знаю сам! Похоже, это Ярополк меня со своим долбаным компьютером выдал с потрохами. Я прав? Ты именно тогда поняла, что я вовсе не такой «чайник», каким пытался прикидываться, да? Ах, Ярик, Ярик! Всегда ты, парень, не вовремя, что за кошмарная особенность! Ты так и будешь молчать?

— Нет, меня тоже интересует один вопрос. Как, откуда ты узнал, о чем мы говорили с Алей? Как ты смог подделать ее письма?

— Ты, что, в самом деле не поняла? Да это же было проще простого! Залез в твой ящик, пароль я знаю, ты его при мне десятки раз набирала. А в ящике — сотни писем от твоей Али. Ничего придумывать и не надо было, просто выбрать подходящие, иногда слегка подредактировать, и все. Алин ящик пришлось взламывать, да. Но и это не составило особого труда.

— Да ты никак хвастаешься?

Антон пожал плечами, но отрицать не стал.

— Погоди, погоди… А желтые хризантемы на Алиной могиле? Это тоже твоя работа? И деревце с ее дачи с вырезанными на стволе буквами Г и У? Неужели ты его пересадил специально для того, чтобы поиграть моими чувствами? — Марина захлебывалась от возмущения.

— По вашим письмам я неплохо вас изучил, — опять хвастливо заявил Антон. — Хризантемы на могилу, да, положил. Но именно то самое деревце не было нужды выкапывать, ведь для этого пришлось бы забраться на дачу Левитиной… Все гораздо проще! На кладбище полно таких деревцев, вот я и пересадил одно возле ее могилы, а уж буквы на нем вырезать, сама понимаешь, не трудно…

— Да, ты прав, все очень просто! Надо отдать тебе должное, притворяешься ты очень здорово. И я ведь тебе верила! Ты обманул мое доверие, и кто же ты, если не предатель? Вижу, ты не понимаешь всей глубины своей подлости, Антон, — жестко сказала Марина. — Не зря Чертанов относится к тебе с подозрением…

— Чертанов? Это кто ж такой? Неужто твой Костик? Да ладно! Вот это новость! Чертанов! Это ж надо!

— Прекрати! — грубо осадила его Марина. — И когда же ты собирался мне все рассказать? Или ты наврал, что собирался?

— Почему сразу наврал? Собирался. Не сегодня, конечно.

— И на что ты надеялся? Что на фоне трех убийств твоя шутка покажется мне невинной?

— Каких трех убийств? — Антон вытаращил глаза.

— А ты не знаешь?

— Я знаю только про одно убийство. И то, кажется, оно еще не доказано… А где еще два трупа?

— Альбина Левитина и Иван Данилович Московцев — вот тебе еще два трупа.

— С чего ты взяла, что их убили? Там же вроде все чисто, обе смерти признали естественными. Что ты накручиваешь?

— Да, обе смерти можно было бы списать как естественные. Если бы не третья смерть — дяди Толи, охранника редакции Анатолия Свириденко.

— Не вижу связи.

— Убийца сильно просчитался. По какой-то причине ему нужно было убрать Свириденко. И он это сделал. Причем абсолютно так же, как и в первых двух случаях. Но оставить труп на месте преступления он не мог, потому что это сразу бы навело на мысль об убийстве, и не только его, но и Московцева.

— Не очень понял… И что?

— А то! Убийца вывез Свириденко за город и оставил его в таком месте, где, по его расчетам, труп вряд ли когда-нибудь нашли. И так бы оно и было. Если бы деревенский мальчишка не потерялся в тех самых местах.

— Я смотрю, ты много знаешь. Тебя твой Чертанов держит в курсе?

— Ладно, все, хватит! Я дико устала. Уходи, Антон! А я выпью снотворное, нужно срочно уснуть, иначе моя голова просто лопнет от напряжения…

— Куда же я пойду, Марин?

— Домой. У тебя ведь есть дом.

— Два часа ночи… Я разбужу маму. Последние несколько дней она плохо себя чувствует…

— Не знаю… Иди куда хочешь. Только оставь меня, очень прошу!

Антон нахмурился и опять стал походить на обиженного мальчика. Но все же пошел в прихожую, долго возился там, одеваясь, и, видимо, ожидая, что Марина окликнет его и сменит гнев на милость. Но она и не думала, и даже не вышла в прихожую. И только вздрогнула, когда захлопнулась дверь.

Неужели он мог подумать, что она захочет его проводить после всего, что он натворил? Он и в самом деле дурак? Или шут гороховый? Или распоследний подлец? А, может, все вместе?

Она заглянула в кастрюлю с недоваренными макаронами, зачем-то слила воду, вспомнила, что была голодна, и засунула одну макаронину в рот. Стала жевать и, поперхнувшись, закашлялась. И внезапно разрыдалась взахлеб, поливая макароны горькими слезами.

Она долго не могла успокоиться, слезы уже все выплакались, но тело продолжало содрогаться. Она добралась до ванной, сунула лицо под холодную воду и стояла так, пока не перестала трястись. Потом выпила две таблетки снотворного и с головой залезла под одеяло, забыв выключить свет на кухне и в ванной. Долго ворочалась, вскрикивала, била кулаком по подушке, а потом провалилась в беспокойный сон без сновидений.

* * *

Динара утром еле до нее дозвонилась. Марина, еще не проснувшись, все же поняла, что «девочки», то есть Динара, Люба из отдела рекламы и Соня из бухгалтерии, идут в больницу навестить Галину Васильевну, и Марина, если хочет, пусть приходит сразу туда.

— Да, я поняла, поняла, приду, — пробормотала Марина.

До палаты, где лежала Корина, она добралась, когда посетительницы уже собирались уходить.

— О, вот и Марина! — обрадовалась Корина.

— Я на минуточку, — сообщила с порога Марина, заметив, что Галина Васильевна выглядит усталой.

— Ладно, ты оставайся, а мы побежали в редакцию, будем ударно трудиться, — пошутила Динара специально для Кориной. Та благодарно улыбнулась в ответ.

— Рассказывай, что происходит, узнали что-нибудь о Толе? — спросила Корина, как только они остались с Мариной наедине. — Выкладывай, не надо меня щадить…

— Пока нечего выкладывать, Галина Васильевна. Честное слово! Полчаса назад мне звонил старший следователь Шарков, он занимается этим делом, просил зайти поговорить…

— На допрос, что ли, вызвал?

— Сказал, для беседы, — Марина хмыкнула. — Может, узнаю что-нибудь, забегу к вам, расскажу.

— Хорошо. Ты какая-то… мрачная… Еще что-то случилось?

— Нет, нет! Просто я не высыпаюсь, чувствую себя неважно, голова болит…

— Так, может, стоит врачу показаться?

— Пока нет необходимости.

— Ну, смотри… Ладно, беги, сейчас медсестра придет мне укол делать.

Марина послала Кориной воздушный поцелуй и вышла. И сразу в конце коридора увидела Антона, он стоял у окна.

— Ты решил меня преследовать? — разозлилась Марина.

— Я не знал, что ты здесь, — сказал он глухим голосом и отвернулся.

Он был небритым и бледным, под глазами темные тени. И вообще выглядел каким-то потерянным. Тоже переживает? Марина поверила бы в такое, если бы не видела его этой ночью совсем другим.

— Только не говори, что ты пришел навестить Корину…

— Корину? — он посмотрел на нее непонимающим взглядом. — А! Нет. Здесь мама, в реанимации…

— Что с ней?

— Когда я пришел ночью, она была без сознания, лежала на полу в зале, за столом, не сразу ее заметил… Вызвал скорую. У нее инсульт. Состояние тяжелое.

У Марины сжалось сердце. Людмилу Викторовну было ужасно жалко. Но не Антона. Она не стала выражать ему сочувствие, только тяжело вздохнула, сухо сказала «держись!» и пошла к выходу.

И внезапно Марина вспомнила о потрясшей ее истории, которая случилась с Людмилой Викторовной. И еще о том, что собиралась поговорить об этом с Антоном, спросить его о мальчике, виноватом в том, что погиб не родившийся ребенок. Ей хотелось знать, по-прежнему ли Антон ненавидит этого мальчика и до сих пор ли надеется его найти, или же все забылось со временем и простилось. Марине зачем-то важно было знать это. И еще ее мучил вопрос, почему две истории, случившиеся с разными женщинами, настолько похожи, может ли это быть случайным совпадением, а если не может, что это тогда? Опять что-то мистическое, чему потом неожиданно найдется простое или не простое объяснение?

Марина не задала Антону мучающих ее вопросов, потому что просто забыла о них. Потрясения, свалившиеся на нее одно за другим, отвлекли и увели далеко от этой темы. А сейчас, когда она внезапно вспомнила, для подобных расспросов был самый неподходящий момент.

— Ладно. У нас еще, надеюсь, будет возможность поговорить, — успокоила она себя, будто напрочь забыв о том, как всего несколько часов назад была страшно обижена и зла на Антона, и была уверена, что никогда не захочет с ним не только разговаривать, а просто стоять, и даже не рядом, а где-то поблизости.

Примерно через час Марина сидела в кабинете старшего следователя капитана Шаркова и с надеждой ожидала услышать, что преступление раскрыто, хотя понимала, что за такой короткий срок вряд ли это возможно.

— Так вы вызвали меня на допрос? — второй раз спросила Марина. — Я вам уже рассказала все, что знаю, помните?

— Конечно, помню, — Шарков улыбнулся ей ободряюще. — Нет, Марина Сергеевна, я не собираюсь допрашивать вас. Давайте просто побеседуем.

— Хорошо, давайте. А можно спросить?

— Попробуйте. Но ответить не обещаю.

— Вы установили, почему умер Свириденко? Почему сердце остановилось?

— Да. Проведена повторная экспертиза. В крови обнаружено лекарство, применяемое при некоторых сердечных расстройствах. Довольно сильное. Э… название сложное, запомнить не могу. Ну, неважно. Передозировка и может привести к остановке сердца.

— Но как же дядя Толя мог выпить такое лекарство и зачем? Его кто-то заставил? И Московцева, и Левитину? Ведь и они тоже погибли так же?

— Возможно. Это еще необходимо проверить. Хотя у меня лично сомнений нет. Получено разрешение на эксгумацию… Не думаю, что их заставляли пить лекарство насильно. Они, скорее всего, вообще не знали о нем.

— Как же тогда?

— Наш эксперт рассказал, что лекарство, скажем, три таблетки, можно растереть в порошок и растворить в небольшом количестве воды, чтобы была большая концентрация. В воде оно не заметно, запаха не имеет…

— Но оно вряд ли не имеет вкуса!

— Вы правы, вкус есть, горьковатый. Но дело в том, что человеку достаточно сделать два-три глотка, вкус он почувствует после того, как проглотит жидкость, воду, например. Но будет уже поздно, ничего предпринять невозможно, лекарство начинает действовать почти моментально. Человек сразу теряет ориентацию, то есть и речи нет о том, чтобы он смог позвать на помощь.

— Но как же…

— Как смертельная жидкость попала к ним? Думаю, это было сделать достаточно просто. Например, поставить на стол в кабинете Московцева бутылку с минералкой, в какой-то момент он наверняка захотел бы выпить воды. То же самое с Альбиной Левитиной. В случае со Свириденко, возможно, использовали более сложную комбинацию. А, может, и нет, и все тоже получилось просто и естественно и не вызвало подозрений. Но убийство Свириденко, скорее всего, было незапланированным.

Марина слушала очень внимательно, боясь пропустить хоть слово. Она понимала, что Шарков нарушает какие-то свои правила, рассказывая ей об этом, но хотела, чтобы он рассказал все, что уже известно следствию. Но тут Шарков и поставил точку:

— Это пока все. Пожалуйста, не делитесь ни с кем полученной информацией.

— Да, конечно, я понимаю! — заверила Марина. — Но вы будете держать меня в курсе?

— Не могу, извините. Но вот господин Чертанов… — Шарков ухмыльнулся.

Марина оглянулась. Она и не заметила, что за ее спиной стоит Константин. Как ему удается входить так бесшумно?

— Вот, Кость, бери Марину Сергеевну под свою ответственность. И чтоб она была в целости и сохранности! Задание понял?

— Так точно, господин капитан! Разрешите идти?

— Да идите уж! — махнул рукой Шарков и рассмеялся.

— Почему он тебя называет так странно — Кость? — спросила Марина, когда они вышли на улицу.

— Долгая история… А почему странно? Костик, по-твоему, звучит лучше?

— Пожалуй, нет, — замотала головой Марина. — А ты достаточно ответственный человек, чтобы я осталась в целости и сохранности?

— О, ты даже не представляешь, какой ответственный! Хочешь, докажу?

— Звучит угрожающе… Ладно, поверю на слово.

— Тогда пойдем в кафе, а? Я ужасно голодный.

— Ну, пойдем. Только не уговаривай меня что-нибудь поесть, меня уже наши редакционные девчонки замучили, все покормить пытаются, говорят, что я отощала сильно и подурнела…

— Похудела малость, может быть, но тебе это даже к лицу, так что насчет «подурнела» категорически не согласен!

— Ой, да ты еще и джентльмен, Чертанов!

— Еще какой! Притуши издевательские нотки в голосе.

— Ладно, пойдем уже, а то еще на моих глазах с голоду… — Марина не договорила слово «умрешь», шутить сразу расхотелось.

Константин это заметил, подхватил ее под локоть и направил в сторону кафе. Пока он с аппетитом уплетал котлеты с жареной картошкой, Марина пила кофе и бездумно смотрела в окно.

— Ты напряжена, может, немного коньяка выпьешь?

— А я теперь постоянно напряжена, не могу расслабиться, — сказала она и вспомнила, как Константин отпаивал ее коньяком в день их знакомства. Как же это было давно, и насколько же все тогда было проще.

— Небось, опять вспомнила тот день, когда мы с тобой познакомились? — он хитро сощурился.

— Твоя способность читать по лицу меня каждый раз поражает.

— Ну, у меня скромные способности. Вот был у нас один подполковник… — начал Константин, но спохватился и вновь набросился на котлету.

Марина терпеливо ждала, когда он перейдет к кофе и можно будет поговорить о том, что ее волновало сейчас больше всего. А точнее было бы сказать, только это и волновало. Он не стал дожидаться ее вопросов.

— Изучили все, что касается их общего прошлого, никакого подозрительного типа в их прошлом обнаружить не удалось. Возможно, что-то упустили, поэтому работа по этой версии продолжается.

— А племянник Свириденко?

— Нашли. Племянник Александр Свириденко живет здесь, на окраине, работает прорабом на стройке, отличный семьянин. С дядей не общался много лет, о чем всегда жалел и хотел с ним помириться. Когда сказали ему о смерти дяди, расплакался.

— А как же их разногласия из-за наследства?

— Никаких разногласий, как и никакого наследства, не было. Да, ругались. Анатолий Свириденко сильно переживал, что единственный племянник был оболтусом, не хотел поступать в институт, его компания дяде не нравилась. Но парень любил мать, и ее ранняя смерть его изменила. Он уехал куда-то, по его словам, на край земли, там женился, потом с семьей вернулся в родные места, устроился на работу. Но с дядей связь потерял.

— Веришь ему?

— Верю.

— Что же получается? Подозреваемых снова нет?

— У Шаркова есть, но он не мог тебе рассказать.

— Понятно.

— А что у тебя? Чего ты такая… растерзанная…

— Считаешь, для этого мало причин? Но ты прав. Кое-что еще произошло.

— И что же? — он ждал с интересом.

— Совершенно неожиданным образом открылось имя человека, который писал мне письма от имени Альбины Левитиной, моей любимой подруги. Человека, которому я полностью доверяла, — Марина говорила с горечью. И как отрезала: — Это Антон!

На лице Константина ничего не дрогнуло, только чуть приподнялась одна бровь. Он поставил чашку с кофе на стол и спокойно сказал:

— Я не удивлен. Или все же удивлен? Сам понять не могу. Он мне сразу, при первой встрече, не понравился. Чувствовался в нем какой-то надрыв…

— Надрыв? Никогда не ощущала…

— Ты просто на него другими глазами смотрела. Пожалуй, я все же не удивлен, что это делал Антон. Но вот то, что он сам раскрылся, удивляет. А как это произошло?

Марина подробно рассказала, обиженно шмыгая носом. Константин на всякий случай положил перед ней носовой платок, но она не заметила и продолжала вытирать слезы на щеках пальцами.

— Понять не могу, зачем он это сделал? Какое-то дурное ребячество, ей-богу. Как он сам объяснил?

— Что-то объяснял, но невразумительно. И я так и не поняла, зачем. Сказал, что ужасно хотел стать нужным для меня…

— Странный же он выбрал способ. Он же мог тебя до психиатрической клиники довести.

— Запросто! Я уже была почти готова. Вот тогда он, наверно, точно стал бы мне нужен — водички поднести или утку вынести… О, Господи! — Марина аж застонала, когда вспомнила свое мучительное состояние.

Чертанов встревожено смотрел на нее. Что сейчас лучше всего предпринять: погулять вместе по городу, отправить ее домой и заставить лечь спать или уговорить показаться Ренату Эмильевичу, чтобы врач прописал ей что-нибудь успокоительное. Но, вспомнив, сколько раз за последний месяц Марине прописывали успокоительное, Константин решил, что нужно сделать перерыв.

— Знаешь, что? Давай поговорим обо всем, когда ты отдохнешь, когда сможешь посмотреть на эту историю отстраненно. Хорошо? Сейчас ты режешь открытые раны. Или ты хочешь высказаться, поплакать?

— Хочу, очень хочу! Иначе меня просто разнесет!

— Ладно, давай, — великодушно разрешил Константин.

Марина вытерла лицо его носовым платком и попыталась улыбнуться.

— Лучше я поплачусь Веруне. Проводишь меня к ней?

— Конечно! До самого порога и сдам с рук на руки.

Марина позвонила Вере и обрадовалась, узнав, что она еще не уехала в командировку. Вера велела немедленно приходить. До ее дома они пошли пешком, и почти всю дорогу молчали, лишь иногда перебрасываясь ничего не значащими фразами о ранней зиме, непрекращающемся снеге, завалившем весь город, и о счастливцах, которые проводят такие вечера возле камина, в кругу дружной семьи или в приятном одиночестве, попивая горячий глинтвейн.

* * *

Дядю Толю хоронили в морозный день. На кладбище все ужасно замерзли. Марина совсем заледенела в своей, хоть и теплой, но короткой курточке, да еще и без шапки и в джинсах, вовсе не зимних. Еще немного, и она бы превратилась в сосульку и начала разваливаться по кусочкам, такое у нее было ощущение.

Все, наконец, потихоньку двинули в сторону бусиков. Народу было не много, только свои, редакционные, и племянник Александр с женой и трехлетней дочкой, которую он крепко прижимал к себе, накрыв сверху пуховым платком.

Поминки проводили все в том же кафе, возле редакции. Марина с тоской думала о том, какой же ужасный выдался год, похороны и поминки казались бесконечными. Она не могла вспомнить, когда у нее было хорошее настроение, когда на сердце было легко. Это все осталось в каком-то невероятно далеком прошлом, и не верилось, что когда-нибудь вернется вновь.

Повернув голову, Марина увидела за столом Антона. На кладбище его не было, она не заметила, когда он появился в кафе. Он сидел с поникшим видом и вяло ковырял вилкой в тарелке. Словно почувствовав ее взгляд, Антон посмотрел на Марину, и на какое-то мгновение его глаза вспыхнули и тут же потухли. Ей его взгляд показался недобрым, и она даже поежилась.

Антон собрался уходить, но возле нее задержался. Марина повернулась к нему и, пересилив себя, спросила, как чувствует себя Людмила Викторовна.

— Плохо, она в коме, — мрачно ответил он.

Марина не знала, что еще сказать, и отвернулась. Он не уходил. Прошло больше минуты, прежде чем она снова повернулась к нему и поднялась со стула.

— Ты хочешь что-то спросить? — Марина скользнула глазами по его заросшему щетиной лицу, и остро ощутила, что он ей неприятен.

— Хочу, — ответил он хриплым голосом, но все не спрашивал.

— Так что же? Не тяни, Антон, у меня нет желания с тобой разговаривать…

— Ты меня ненавидишь?

Марина ничего не ответила. Резко развернулась и пошла к другому концу стола, туда, где сидели девочки и сбежавшая из больницы Галина Васильевна.

— Вот, Мариночка, и похоронили мы Ваню и Толю, молодых, сильных… И что за нелюдь такая лишила их жизни? За что? — Корина говорила тихо, но скрыть свою боль не могла. — Хотела бы я посмотреть этой твари в глаза!

— Зачем? Ее сразу расстрелять, а лучше по стенке размазать! — со злостью сказала Динара, вытирая ладонью мокрые глаза.

— Страшно, — сказала Любаша и всхлипнула. — А если эта мразь еще кого-нибудь задумает убить? Вдруг убийца в редакции работает, в нашем коллективе, а? Может, он с нами рядом сейчас сидит и новую жертву себе выбирает?

Люба вскочила и стала оглядывать сидящих за длинным столом.

— Ой, мамочки! — вскрикнула Динара, а Соня, пискнув от ужаса, закрыла рот рукой и таращила на Любу испуганные глаза.

— Ну-ка, немедленно всем успокоиться! — прикрикнула на них Елена Вениаминовна, «наша Леночка».

Все немедленно замолкли и стали смотреть на нее так, словно ждали новых приказов. Но Вольская, видимо, решила, что этого достаточно, порядок наведен, и можно вернуться на свое место. Галина Васильевна посмотрела на нее с одобрением.

Марина кинула взгляд на то место, где должен был сидеть Антон, но его там не оказалось. Она оглядела кафе. Наверно, он незаметно ушел. Она вздохнула с облегчением. Его дикие вопросы вводили ее в ступор.

Возле дверей стоял Константин и делал ей знак рукой, чтобы вышла. У Марины екнуло сердце, но она тут же одернула себя: нельзя же всего так бояться и сразу предполагать что-то плохое. Но все же думала, что такого Чертанову понадобилось ей сообщить, что он даже нашел ее на поминках?

— Что? — она тревожно заглядывала ему в глаза.

— Успокойся, все в порядке! Ты так остро на все реагируешь, с тобой страшно разговаривать.

— А зачем пугаешь? У тебя что-то срочное?

— Да нет, просто решил присмотреть за тобой.

— А! Ну, присмотри. Стой! В каком смысле присмотреть? Какая в этом необходимость? Мне что-то угрожает? — ее голос задрожал.

— Так! Давай только спокойно! Присмотреть на всякий случай, лучше перестраховаться. Никто же не знает, что на уме у этого… типа и где он может еще проявить себя.

— Ты думаешь, что этот «тип» в нашем коллективе?

Марина снова стала оглядывать сидящих за столом, напряженно всматриваясь в лица. Константин схватил ее за локоть и потащил за собой на улицу. Она глотнула морозного воздуха и немного успокоилась.

— Что ты делаешь! Не надо привлекать к себе внимание, а вдруг этот тип и в самом деле находится в зале? Тогда он наблюдает за всеми, за тобой в том числе. И, да, тебе может грозить опасность. Вы долго еще тут будете?

— Нет. Почему ты не заходишь?

— Я зайду, посижу с вами. А потом провожу тебя домой. Не против?

— Нет! — без сомнений ответила Марина. Это был один из тех редких моментов, когда она совершенно точно знала, чего хочет. Если бы Константин сказал, что он останется у нее ночевать для ее спокойствия, она и на это согласилась бы без раздумий. Но сама попросить об этом все же не решилась.

Все просидели в кафе еще около часа и начали потихоньку расходиться. Марина подошла к племяннику дяди Толи, чтобы еще раз выразить ему сочувствие. Александр поблагодарил.

— Никогда не прощу себе, что не нашел дядю, — в который раз с горечью сказал он. — Если бы мы с ним были вместе, может, ничего и не случилось бы?

— Не переживайте так, Саша! Никто не знает, случилось бы или не случилось. Вы ни в чем не виноваты.

Александр кивал головой, но было видно, что ее слова не стали для него утешением. Его маленькая дочка Олечка безмятежно спала на руках у мамы. Марина засмотрелась на нее. Наверно, она сама спала вот с таким счастливым выражением лица только в детстве, на руках у отца, потому что своей мамы она почти не помнила. Ее мать сбил на пешеходном переходе нетрезвый водитель, Марине тогда не исполнилось и четырех лет. А потом в горах погиб и ее папочка…

— Марина, Марина! — дергал ее за рукав Чертанов. — Пойдем, пора.

Константин был без машины, и они отправились до ее дома пешком. В последние месяцы Марина не выносила ездить в маршрутках или автобусах, избегала любых многолюдных мест. Ее пугало нечаянное прикосновение чужих людей, которое она ощущала даже сквозь толстую ткань куртки и от которого по телу пробегали противные мурашки. И потому она старалась ходить пешком, к тому же хотелось хоть немного побыть на свежем воздухе.

К дому они подходили уже почти бегом, потому что очень замерзли.

— Может, кофе? — нерешительно предложила Марина.

— С удовольствием! Очень горячего! Меня пробрало до костей, — он моментально откликнулся на предложение и засмеялся, потому что слова «до костей» прозвучали забавно.

— Знаешь, что? Пока я буду варить кофе, залезь под горячий душ.

— А можно? — обрадовался Константин. — Мне неудобно было самому попроситься. Честно говоря, я о горячем душе с утра мечтаю.

— Ну, так иди. Сейчас полотенце дам.

Минут через пятнадцать они сидели за столом. Он приглаживал темные короткие волосы и украдкой наблюдал за ней. Она делала вид, что не замечает этого, разливала кофе по чашкам, доставала с полки сахарницу, сладкие сухарики, из холодильника выудила сливочное масло и сыр.

— Никак собираешься ужинать? — удивился он.

— Я нет. Но, может, ты…

— Положи все обратно. Мы же из кафе пришли, забыла?

— Тогда давай кофе пить. А на вопросы мои будешь отвечать?

— Ну, смотря на какие, — он сурово сдвинул брови.

— Обойдемся без шуток!

— Извини! Давай свои вопросы.

— Как ты думаешь, какой мотив был у убийцы?

— Не знаю. Все трое люди не денежные, никакого наследства у них тоже не было. Никто из них ничего никому не задолжал, во всяком случае, какой-то крупной суммы денег. Им тоже вроде никто не был должен. Это проверили. Финансовую причину можно исключить. Профессиональная деятельность?

— Вряд ли, — помотала головой Марина. — У нас информационное агентство, мы делаем новости, никаких журналистских расследований, разоблачений. Московцев был осторожным, своих сотрудников берег, ни в какие скандалы вмешиваться не разрешал, сам в них никогда не участвовал.

— Возможно, в его руки попал какой-нибудь компромат?

— Сомневаюсь… Но даже если и так, то причем здесь Аля и дядя Толя?

— Вот это пока и не удается узнать. Что их объединяло кроме знакомства?

— И ведь все началось не с Московцева, а с Левитиной. Не помню, чтобы у нее были какие-то проблемы из-за профессиональной деятельности. Никого не подставляла, работала только с проверенными источниками. Да ты и сам знаешь.

— Похоже, этот мотив тоже можно отклонить. Тогда что? Ревность? Какие-то бытовые разборки? Не тянет. Вот месть может быть. Но за что? В их общем прошлом пока никаких ниточек не отыскали, потянуть не за что.

— А почему в прошлом? А если в настоящем?

Константин хмыкнул и задумался. Он знал, что Шарков копает и их настоящее, но пока тоже безуспешно.

— А вдруг убийца — женщина?

— Думаешь, если без крови, то это не очень похоже на мужчину? Обязательно пуля или нож? Нет. Убийца рассчитывал, и это очевидно, что смерть Альбины Левитиной сочтут естественной, а значит, преступление не будет раскрыто, то есть, как такового преступления и не было бы. Может быть, Московцев вообще не входил в его планы, которые изменились по какой-то неожиданной причине. Или Иван Данилович случайно что-то узнал или стал кого-то подозревать. И его убрали вынужденно… Прости!

Чертанов заметил, как перекосилось лицо Марины на слове «убрали». Она махнула рукой: ничего, я в порядке, продолжай. И, чтобы не расплакаться, начала возиться у плиты, решив сварить свежего кофе.

— Ты по-прежнему считаешь, что дядя Толя — случайная жертва?

— Убежден. Он никак не вписывается в эти убийства.

— А, может, все же не случайная? Вдруг он тоже что-нибудь узнал, нечаянно? Услышал невзначай или увидел что-то… Я тебе сказала, что дядя Толя хотел поговорить со мной? Когда мы отмечали в кафе девять дней Ивану Даниловичу, дядя Толя подошел ко мне, я уже собиралась уходить, и сказал, что нужно встретиться, он хочет что-то мне рассказать. На следующий день было его дежурство в редакции, я обещала подойти к нему после рабочего дня. Он на работу в тот день не вышел, пропал…

— Да, помню. Хотел рассказать тебе что-то важное?

— Не знаю. Но вид у него был серьезный.

— А кто-нибудь слышал ваш разговор в кафе, кто был рядом с вами?

— Не знаю… Вроде никого не было. Думаешь, кто-то подслушивал?

— Все может быть.

— Но тогда… Тогда и меня могут убрать, — Марина испуганно смотрела на Константина. — Ведь убийца может думать, что дядя Толя успел мне рассказать, что хотел.

— Если бы он так думал, он давно бы тебя убрал.

— Вот спасибо, успокоил! — вскрикнула Марина.

— Прости, я болван!

— Похоже, меня окружают одни болваны! Антон тоже все пытался меня убедить, что он идиот и болван. И сидел, кстати, на этом же самом месте.

— Нет! Я все-таки не такой болван, как Антон, — рассмеялся Константин и тут же виновато замолк.

— А если меня он просто не успел убрать, подходящего момента не было?

— Все может быть, — повторил Чертанов.

— И что теперь мне делать?

— Ложиться спать. Уже два часа ночи, между прочим. У тебя раскладушка есть? Нет? Ладно, обойдусь. А лишние одеяло и подушка найдутся?

— Я тебе дам матрас и все, что нужно, постелешь на полу.

— О! Я же мечтал об этом!

— Опять шутишь? А мне все-таки что делать?

— Не волнуйтесь, гражданка Даневич! У вас теперь будет личный телохранитель, 24 часа в сутки не обещаю, но постараюсь не оставлять вас без присмотра надолго и в одиночестве. Я тебе еще надоем.

— Ладно, надоедай, куда ж деваться, — вздохнула Марина и вспомнила, как не так давно у нее уже был личный телохранитель, который тоже собирался проводить рядом с ней день и ночь. Воспоминание было неприятным.

Константин разбудил Марину в восемь утра, сказал, что завтрак на столе — сделал горячие бутерброды с сыром и сварил кофе, а потому нужно срочно вставать, пока все не остыло.

— Ты отправляйся на работу и постарайся все время быть на виду, одна в кабинете не сиди, — командирским тоном приказал он. — И главное! Ни в коем случае не пей воду ни из бутылок, ни из графинов и вообще ни из чего, если только сама не нальешь в свой стакан из-под крана. Особенно внимательна будь, если тебе кто-нибудь предложит выпить воды и сам нальет. Ты меня слушаешь?

— Слушаю. Повторить ЦРУ?

— Что повторить?

— Ценные руководящие указания! — отчеканила она и вытянулась в струнку.

— А, понятно. Твое игривое настроение обнадеживает. Но! Отнесись к моим словам не просто серьезно, а очень серьезно.

— Хорошо. Значит, ты все-таки уверен, что меня тоже попробуют… убрать?

— Марина, если бы я знал! Будем надеяться, что Шаркову с его командой удастся вычислить этого гада раньше, чем он еще что-либо натворит.

— Ладно, пошли завтракать.

— Я уже. Мне нужно бежать. Виталь, Шарков то есть, хочет проверить один след, придется выехать в маленький городок… надо же, название забыл, это километров 30–40 от нас. Вечером я вернусь и сразу к тебе. Если до конца твоего рабочего дня не успею, иди домой, запирай все замки и никому не открывай. Кроме меня. А я, когда доберусь до твоей двери, позвоню по телефону, только тогда откроешь. Все ясно?

— Все ясно, Костя. Только ты постарайся пораньше вернуться, ладно?

— Постараюсь. Все, убежал!

Марина целый день старательно выполняла указания Чертанова. Она ни на минуту не оставалась одна, ходила из кабинета в кабинет, исподтишка наблюдая за своими коллегами. Бросая незаметные взгляды на своих собеседников, она думала, как же это гадостно — к каждому относиться с подозрением. Болтать о том, о сем, притворяясь, что ничего не происходит.

Для большей уверенности она решила не пить не только воду, но и кофе и вообще что бы то ни было. А заодно и не есть ничего. Поэтому во всех кабинетах, где ее пытались чем-то угощать, она отказывалась, ссылаясь на неважное самочувствие. Соня и особенно Люба изумились, услышав ее решительный отказ от кофе, и не на шутку встревожились.

— Марин, ты в самом деле просто неважно себя чувствуешь? — приставала Люба и заглядывала ей в глаза. — Или что-то…

— Все хорошо, не волнуйся! Я перепила кофе утром, сейчас смотреть на него не могу. Может, попозже.

— А! — Люба вздохнула с облегчением. — Так бы сразу и сказала, а то я уж не знала, что и думать. А обедать с нами пойдешь?

— Пойду. Только есть ничего не буду, посижу с вами, если заставлять не будете. Я, правда, не хочу.

— Не будем. Что ж мы насильники, что ли, какие, — хихикнула Люба.

Так и прошел весь день, в пустых разговорах и подозрениях. Оказалось, что это очень утомительно, и к вечеру Марина чувствовала себя так, словно написала большую трудную по теме статью, выплеснув на нее всю свою энергию. Она с некоторой завистью поглядывала на молоденьких редакционных девочек, которые щебетали, как ни в чем не бывало, будто и не было вчера похорон. Казалось, что эти девочки живут только сегодняшним днем, а сегодня для них были хорошая компания, теплый кабинет и непыльная работа.

С чего вдруг я им завидую, одернула себя Марина. Обычные девчонки, почему они должны переживать из-за малознакомого дяди Толи или, тем более, из-за Ивана Даниловича, которого нет на этом свете уже больше месяца, они и забыть его, небось, успели. Это она переживает, Люба, Соня, Галина Васильевна, еще двое-трое из «стариков», Антон…

Антон. Она за весь день впервые вспомнила о нем. На работе он сегодня не появлялся. Наверно, в больнице дежурит. Как, интересно, Людмила Викторовна? Марину искренне беспокоило ее состояние. Надо бы узнать. Но звонить Антону не хотелось. Может, Корина в курсе.

Галина Васильевна сказала, что Антон позвонил утром, предупредил, что прийти не сможет, а его мама в тяжелом состоянии, в сознание не приходила.

Марина просидела в офисе до шести вечера, но уже почти все разошлись, и она тоже решила идти домой и ждать Чертанова там. Она позвонила ему, но его мобильный оказался почему-то вне зоны доступа.

* * *

Ей хотелось жить на высоте, выходить по вечерам на балкон и часами любоваться на огни города, не слыша ни голосов, ни шума машин, ни других звуков суетливой жизни. Но она жила на первом этаже, и из окна кухни видела только окна дома напротив, которые светились или были темными, но не приносили никакой радости от их созерцания, никакого умиротворения.

Уже девять вечера. Марина сидела на кухне и с тоской смотрела в окно. Потом задернула занавески так, чтобы не было никаких просветов. И сразу на кухне образовалось замкнутое пространство, что тоже для нее сейчас было неприятно, как и стена противоположного дома, образующая замкнутое пространство и там, на улице.

Она, не глядя, покопалась в ящике кухонного стола и нашла почти пустую пачку сигарет. Сколько лет этой пачке, все никак не докурится. Марина выудила сигарету и сунула в рот, но прикуривать не спешила. Поняла, что курить не хочется, скомкала сигарету и бросила в пакет с мусором, а пачку смахнула обратно в ящик.

В последнее время она часто думала о том, как же в такие тяжелые моменты нужен рядом близкий человек, и лучше даже не один. Она остро ощущала свое сиротство, родителей не хватало до жгучей боли в груди. Не хватало ей сейчас и других родственников, отсутствие которых не особо волнует в молодости. А ведь у нее где-то должен быть старший брат, родной по отцу, его сын от первого брака. Почему, ну, почему папа не познакомил их, не свел, с укором думала Марина. Ведь отец, и она это знала, иногда общался с сыном по телефону и, наверно, встречался с ним тайком от нее.

Марине не хотелось углубляться в эту тему. И так на душе было тяжело. С того самого дня, как не стало Али, ей почти постоянно было плохо. Душевные раны не затягивались, новые печальные события ранили еще больше.

— Как же жутко сидеть вот так одной и тосковать! — воскликнула Марина и посмотрела на часы в мобильном телефоне. — Почти десять. Где же Костя? Почему он не звонит, где его носит?

Если бы в доме был телевизор, можно было посмотреть новости или какой-нибудь фильм, глядишь, и время пролетело бы незаметно. Но свой старенький телевизор она отдала месяца два назад соседу со второго этажа, одинокому старику. Радиоприемников у нее отродясь не было, радио она не любила. Интернет дома она так и не завела, потому что его хватало ей с лихвой на работе.

— Вот так! Полная тишина. Хотя я не уверена, что смогла бы смотреть сейчас фильм или слушать музыку. Поговорить не с кем, когда мне это позарез необходимо. Только и остается, что разговаривать с самой собой. Не этого ли ты добивался, Антон? — на Марину с новой силой нахлынула горькая обида.

Она налила горячей воды в ванну, бросила туда морской соли, но, пролежав минут десять, поймала себя на том, что засыпает. Залезла в махровый халат и легла прямо на покрывало, расстилать постель не было сил.

Уснуть Марина не успела. Вздрогнула, услышав стук, вскочила и побежала к двери. Уже поворачивая ключ в замке, спросила, кто там.

— Марина, открой, пожалуйста! — услышала она голос Антона.

— Зачем ты пришел? Оставь меня в покое! — рассерженно крикнула она.

— Пожалуйста! Мне очень надо с тобой поговорить!

— Я не хочу с тобой разговаривать! Уходи!

Марина приникла к двери ухом, но шагов не услышала. Она пошла на кухню и, отодвинув занавеску, выглянула в окно. И тут же отпрянула, увидев Антона.

Зачем, зачем он пришел? Марина очень разозлилась на него. Ей так хотелось забыть, отойти подальше от этой безумной истории с письмами, но виновник ее мучений забыть не давал, напоминая о себе и своем злом и безжалостном розыгрыше.

Когда же приедет Чертанов, уже с раздражением думала Марина. Она снова прилегла на кровать, но сна теперь как не бывало. Она вспомнила, как получила первое письмо от Али, как переживала и мучалась, не в силах понять, что происходит. И стала вспоминать день за днем, письмо за письмом, хотя строго-настрого запретила себе думать об Антоне и обо всем, что было с ним связано. Но запретить-то просто…

— Несчастная Людмила Викторовна, хорошо, что она не знает, какой подлец ее любимый обожаемый сын, — Марина снова пожалела эту женщину, которая лежала в больничной палате без сознания и без надежды на жизнь.

Марина незаметно уснула. И ей приснилась Аля, она стояла на какой-то тропинке и грустно улыбалась. Потом она помахала рукой, будто прощаясь, и пошла по тропинке, все дальше и дальше, пока совсем не скрылась за деревьями. Марина стала отчаянно звать ее, но кричала почему-то не «Аля», а «мама, мамочка!». И проснулась от своего крика, тараща глаза в темный потолок.

Поняв, что это был сон, она немного успокоилась. Посмотрела на часы: почти два ночи. И тут услышала негромкий, но настойчивый стук в дверь.

— Костя!

Марина подлетела к двери и сразу открыла ее, уже приготовившись укорять Чертанова, что заявился с таким опозданием. Но за дверью стоял Антон. Ее охватило негодование.

— Погоди минутку, не закрывай! — умоляюще попросил он.

— Я тебе уже все сказала! Не мучай меня, Антон!

— Это ты меня мучаешь! Неужели так трудно со мной немного поговорить? Мне ужасно плохо…

— Мне тоже плохо. Особенно когда вижу тебя. Прошу, уходи!

Марина стала закрывать дверь, но Антон поставил ногу на порог. Такого она не ожидала и растерялась. А он оттолкнул Марину в сторону, вошел, закрыл дверь на ключ и сунул его в карман куртки.

Поняв, что возмущаться уже бессмысленно, Марина молча прошла на кухню, зажгла свет и села за стол, пытаясь унять нервную дрожь.

Антон, бросив куртку в прихожей прямо на пол, пришел за Мариной и сел напротив. Выглядел он плохо, щеки заросли щетиной, глаза воспалились, видимо, давно не спал. Марина скользнула по нему взглядом и отвернулась, подчеркнуто демонстрируя, что вынуждена его терпеть.

Молчание затянулось. Потом он робко спросил:

— Может, предложишь мне кофе?

— Не предложу! — возмущенно фыркнула она.

— Значит, ты меня ненавидишь?

Глаза его странно вспыхнули. Марине стало не по себе.

— Ты уже спрашивал. Неужели для тебя это так важно?

— Ты даже не представляешь, как, — ответил он тихо.

— Почему?

— Потому что я ненавижу, когда меня ненавидят!

Марина смотрела на него с бесконечным удивлением и не знала, что сказать. Она никогда в своей жизни ни к кому не испытывала ненависти, даже к убийце троих близких ей людей. Это было какое-то другое чувство, названия которому она не знала, но к ненависти отношения не имеющее.

— Когда-то, мне было тринадцать лет, я стал ненавидеть одного мальчика, моего ровесника, такого же беспечного разгильдяя, как я сам. Я его ненавидел с такой силой, что боялся, что ненависть выжжет мне дыру вот здесь, — Антон погладил рукой свою грудь. — И ненависть с годами никуда не делась, просто притихла, свернулась в груди маленьким комочком, но, бывает, она внезапно пробуждается, разворачивается в полный рост и бьет под самый дых…

Марина слушала, затаив дыхание. Антон открывался с совершенно другой стороны, о которой она и подозревать не могла. Он говорил злым голосом, сверля глазами какого-то невидимого собеседника.

— Антон, это было так давно…

— А! Так ты все знаешь! Мама рассказала…

— Людмила Викторовна понимает, что это была роковая случайность. Тот мальчик не виноват. Почему ты не хочешь этого понять?

— Не виноват? Конечно! Он всего лишь разрушил мою жизнь! Он заставил меня ненавидеть его! Как же это можно простить?

— А я не понимаю, как можно столько лет ненавидеть?

— Не понимаешь? — злобно ухмыльнулся Антон. — Я тебе сейчас объясню…

— Да нет уж, не надо! Я тебя выслушала, давай закончим разговор…

— Нет, Мариночка, разговор мы только начали!

— Ты меня пугаешь…

— Что ты! И не начинал еще!

— Господи! Куда делся тот Антон, которого я знала?

— Никуда не делся! Я весь тут! И сейчас я расскажу тебе еще одну историю из моей жизни. Она случилась в том же году, когда мне было тринадцать, но только на пару месяцев раньше…

— Давай ты ее расскажешь в другой раз? Я жутко устала…

— Ты снова ничего не поняла! Другого раза не будет. Слушай сейчас!

— Хорошо, — постаралась сказать как можно спокойнее Марина.

Ей уже начинало казаться, что перед ней сидит глубоко больной человек, и ему лучше не перечить. Она с надеждой прислушивалась, не раздастся ли долгожданный стук в дверь, который мог бы поставить точку в этом безумном разговоре. Но стука все не было, и она сникла.

— Как я тогда любил гонять на роликах! Это было такое счастье! Беспечный мальчишка в крутой джинсовой курточке, которую подарил отец, отличные ролики — тоже его подарок. Папочка любил своего единственного сыночка, — в голосе Антона появился сарказм. — И вот в один прекрасный, нет, ужасный день, счастливый мальчик, гоняя по тротуару во дворе, разогнался и не смог затормозить, наехал на бордюр и рухнул. И, падая, роликом въехал в живот молодой беременной женщины. Но и это еще не все! Женщина потеряла равновесие и упала на асфальт, прямо на живот. Мальчишка дико перепугался и сбежал, как распоследний трус…

Марина слушала его в каком-то оцепенении.

— Так это был ты? Это ты наехал на свою маму?

— Да при чем здесь моя мама! — раздраженно крикнул Антон. — Ты ничего не соображаешь, что ли? Мою маму сбил другой мальчишка, через два месяца. А эту женщину сбил я! Поняла теперь, дура?

Марина слово «дура» пропустила мимо ушей. Она и в самом деле чего-то не понимала. Антон рассказал, как ей казалось, одну и ту же историю, но фигурировали в ней два мальчика. И одним из них, по его уверению, был он сам. Как тут не запутаться?

— Это две разные истории, но очень похожие. Произошли они с разницей в два месяца, с двумя разными мальчиками и двумя разными женщинами, — он объяснял спокойно и даже дружелюбно и стал походить на прежнего Антона, но потом спросил язвительно: — Дошло, Даневич?

— Дошло, Селивоник! — в тон ему ответила Марина, но что-то очень важное она все же не понимала.

— Да, я дико испугался и сбежал, — повторил он. — И долго от всех прятался в своей комнате, гулять не выходил, ролики запрятал подальше. Я боялся, что эта женщина меня найдет и потребует наказать. Как-то я проходил мимо старушек, вечно сидящих на скамейке возле нашего подъезда, и краем уха услышал, как они говорят о той самой женщине, что она потеряла ребенка из-за какого-то «гаденыша», который удрал и оставил ее лежать на асфальте. И я стал бояться еще больше. Мне не было стыдно, не было жалко эту женщину, никого не было жалко, кроме самого себя. Ведь это была, как ты сама сказала, всего лишь роковая случайность. Я не был виноват! Но ужасно, просто дико боялся, что меня заставят почувствовать себя виноватым…

Антон потер глаза и замолчал. Марина едва сдерживалась, чтобы не задать вопрос, ответ на который уже знала сама. Она была в шоке.

— Но потом я постепенно успокоился. Никто меня не искал. Никто не винил. И мне стало казаться, что ничего страшного и не произошло. Подумаешь, споткнулся и упал неудачно, такое бывает со всеми. А та женщина виновата сама: зачем она, беременная, гуляла по дорожке, где дети катаются на велосипедах и роликах? На нее мог наехать кто угодно. Ну, мне немного не повезло, что это оказался именно я…

Антон снова замолчал и стал смотреть на занавешенное окно так, словно там сейчас ему, как на экране, показывали дорожку, его самого, радостно летящего по ней на роликах, и аварию, в которой он был не виноват. Марина прервала его молчание:

— А дальше?

— Дальше? Дальше и случилась через пару месяцев точно такая же история, но уже с моей мамой. Она так же гуляла вечером. И мальчишка на роликах ехал на большой скорости, споткнулся прямо перед ней и, падая, ударил ее роликом в живот. Мама упала на асфальт… Ребенка спасти не смогли. Но ты про это, наверно, знаешь, мама ведь тебе все рассказала?

Марина кивнула. Она не стала спрашивать у Антона, знала ли Людмила Викторовна о том, что ее сын стал невольным виновником смерти другого ребенка. Она была уверена, что не знала. Антон, конечно же, никому не рассказал из страха и трусости.

— И вот тогда, когда я возненавидел мальчишку, в один момент разрушившего жизнь нашей семьи, я стал думать и представлять, как же должна была ненавидеть меня та женщина, ребенка которой убил я, и жизнь которой разрушил тоже я. И осознание того, что меня кто-то ненавидит, было гораздо ужаснее моей собственной ненависти к тому мальчику. Я долго болел. А потом еще и предательство отца… Мне хотелось его убить. Как и того мальчишку, которого я считал виновным во всех наших бедах. Но сильнее всего меня мучила мысль, что и меня кто-то хочет убить за мою вину. Не знаю, как я все перенес. Шли годы, но ничего не забывалось… Вижу, тебя ужасают мои истории? Ты такая бледная, Марин…

Антон протянул руку к ее щеке и хотел погладить, но она резко отстранилась. Он криво улыбнулся.

— Что же ты не спрашиваешь, как звали ту женщину? Альбина Левитина.

— Я уже давно догадалась.

— Ну, конечно! А теперь не хочешь сказать, что ты меня ненавидишь?

— Антон, по-моему, ты болен. Нельзя так всех ненавидеть, это разрушает.

— Ты права, я разрушен. Но я ведь честно пытался, да, Марин? Помнишь, какие у нас были отношения? Добрые, светлые… Разве нет?

Марина промолчала. Хотя это была правда: были их отношения и добрыми, и светлыми. Но только недолго.

— Не хочешь отвечать? Тогда спроси, что было дальше. Тоже не хочешь? — Антон снова криво усмехнулся. — Ну, и не надо. Сам расскажу.

Марина протестующе подняла руку. Для нее уже было более чем достаточно, Она была вся переполнена какой-то гулкой пустотой, распирающей ее голову и то место, где громко стучало сердце. И ей казалось, что она видит себя со стороны — растерянную, с широко распахнутыми глазами, в которых плещется то страх, то боль. Где тот предел, когда человек перестает реагировать на то, что валится и валится на него, расплющивая тело вместе с душой в кисель?

Она, собрав последние силы, умоляюще смотрела на Антона, безмолвно призывая его замолчать, дать ей передышку. Но он был безжалостен.

— А дальше было вот что, — сказал он таким тоном, будто воткнул в нее гвоздь, проворачивая его все глубже и глубже. — Как-то я заприметил тебя в информационном центре, ты тогда у Московцева еще не работала. Своенравная девушка парню понравилась, но он не знал, как к ней подкатить…

Антон не заметил, как стал говорить о себе в третьем лице. Его голос стал мягким, хрипотца пропала, глаза влажно потемнели, лицо разгладилось и приобрело мечтательное выражение.

— Она его в упор не замечала. Впрочем, не его одного. Все стучала и стучала по клаве. И он начал за ней незаметно ходить, чтобы улучить удобный момент и познакомиться. Но однажды он столкнулся с ней в коридоре: она неожиданно вышла из-за угла, и была не одна. Он оцепенел, потому что сразу узнал ту самую женщину, которой когда-то въехал роликом в живот… Да, это была твоя подруга Аля, Альбина Левитина. Следишь за моим рассказом?

Марина напряженно молчала и со страхом ждала продолжения, но причину страха понять пока не могла.

— Левитина задержала на мне взгляд, и в тот момент я был уверен, что и она меня сразу узнала…

— С чего ты взял? Ты ведь тогда был мальчиком, сильно изменился с тех пор. Не могла она тебя узнать! Да если бы и узнала, вряд ли стала бы скрывать это. Но она никогда не рассказывала мне о той истории. Ну, столкнулись вы случайно. Для нее в тот момент ничего не изменилось, она не стала другой.

— Ты просто ничего не заметила, а Левитина умело скрыла свои чувства.

— Какие чувства?

— Свою ненависть ко мне.

— Господи! Да ты просто помешан на ненависти! Аля была совсем другой! Она не могла кого-то ненавидеть, даже того мальчика, который… лишил ее ребенка. Она тебя давно простила!

— Ничего ты не понимаешь в людях, Даневич! За такое не прощают. Ведь я же не простил, и моя ненависть никуда не делась. А люди все одинаковые!

— Ты все-таки сумасшедший, Селивоник! Ладно. Ты испугался, что Аля тебя узнала. Ты испугался, что она тебя ненавидит. И что? Не думал же ты, что Аля захочет тебя убить?

Антон посмотрел на Марину так, словно она сказала какую-то несусветную чушь, и рассмеялся.

— Ты точно дура! Столько общались, а я этого не замечал за тобой.

— Чего не замечал?

— Дурости.

— Ты многого за мной не замечал, — хмыкнула она.

Марина была готова согласиться насчет своей дурости, ведь она и сама не замечала за Антоном очень многого. Или это раньше просто не проявлялось в нем? Она никогда прежде не видела этой кривой ухмылки, злости в глазах, не слышала жестких нот в его голосе. А как он сумел скрывать свою убежденность в том, что его должны ненавидеть Аля и она сама?

— Свари мне, пожалуйста, кофе, — резко сменил тему Антон.

— Извини, нет сил. Может, сам?

— Хорошо, сам так сам, — спокойно согласился Антон.

Он встал, взял в сушилке стакан и наполнил его наполовину водой из-под крана. Снова сел, поставив стакан перед собой, что-то достал из кармана и положил на стол, Это оказалась пачка какого-то лекарства.

Марина без интереса наблюдала, как Антон взял четыре маленькие белые таблетки, ложкой растер их прямо на столешнице и смахнул порошок в стакан.

— У тебя болит голова? — нарушила она затянувшееся молчание.

— У меня все болит, — ответил он и стал тщательно размешивать порошок.

— Что за лекарство?

— Сердечное.

— А зачем так много?

— В самый раз. Хватит двух-трех глотков.

— Хватит для чего? — дрожащим голосом спросила Марина.

— Для того чтобы ты перестала меня ненавидеть.

— Так это для меня? Мне не нужно сердечное лекарство!

— Конечно, нужно! Твое сердце сразу перестанет болеть от ненависти.

— Это ты ненавидишь, сам и пей!

— Может, выпью, дойдет очередь и до меня. Ну? — он пододвинул к ней стакан и, глядя прямо в глаза, повторил: — Ну?

— Да не буду я пить! Ты, что, силой меня заставишь? — она со злостью оттолкнула от себя стакан, едва не опрокинув его.

— Это моя ошибка. Не надо было тебя уговаривать, надо было как с Алей…

— Что с Алей?

— А ты еще не поняла?

— Перестань говорить загадками и прекрати свой дурацкий розыгрыш!

— Не нужно на меня кричать. Хочешь думать, что это розыгрыш, думай. Но прекратить я его не могу, должно быть логическое завершение. Знаешь, какое?

— И знать не хочу!

— Не нервничай так, Марина. И не прикидывайся. Ты знаешь, каким будет логическое завершение. Аля, Иван Данилыч…

— Ты убийца! Зачем ты их убил?!

Марина вскочила. Она вся тряслась, ноги подкашивались, голос сорвался. То, что она поняла в эту минуту, ее сознание отказывалось принимать. За гранью ее понимания было и то, что ее друзей убил Антон. Этого просто не могло быть!

— Я их не убивал. Я освободил их от ненависти.

Антон сказал это таким будничным тоном, будто для него это было в порядке вещей — освобождать людей от ненависти.

— А как же?… — прошептала Марина, и голос ее совсем пропал.

— Хочешь знать, как я это сделал? А, вот оно, журналистское любопытство, ничем его в себе не забьешь. Только вот репортажа уже не напишешь… А было все просто, даже банально. Зашел к Левитиной в кабинет, прикинулся электриком, сказал, надо проверить проводку. И даже отвлекать ее не пришлось, она сама вышла в коридор, подышать, тогда же, если помнишь, жарко было, духота. И стакан с водой на столе уже стоял. Полминуты хватило, чтобы бросить порошок и размешать. А ей потом хватило пару глотков. И ни у кого никаких подозрений.

В мозгу Марины что-то, как ей показалось, взорвалось. Она прикрыла глаза, боясь, что они от взрыва брызнут во все стороны.

— И способ я выбирал не слишком долго. Поискал в Интернете, там можно раскопать что угодно, на все случаи жизни и смерти. К тому же, не забывай, что у меня в соседях — будущее медицинское светило, — Антон продолжал говорить будничным тоном, так, словно рассказывал самому себе о каких-то не очень значимых вещах. На Марину он не смотрел, кажется, его не интересовало, какое впечатление производят на нее его признания.

— А причем Московцев? — выдохнула Марина.

— Так он же тоже меня ненавидел. Левитина его заразила. Помнишь, как-то вечером у вас с ним был долгий разговор в нашем кабинете? Он тебе рассказал, как я убил их ребенка. Я стоял за дверью и слышал ненависть в его голосе. А потом увидел ненависть в его глазах.

— Бред! Не было никакой ненависти! — нашла в себе силы возразить Марина. — Иван Данилыч говорил, что Аля простила того мальчишку, она даже жалела его… Этого ты не услышал?

— Вот это действительно бред! Московцев готов был убить того мальчишку, то есть меня. Нашел и убил бы. Если бы узнал, что я каждый день торчу у него перед самым носом.

Марина только покачала головой. Бессмысленно было что-то доказывать больному человеку. А в том, что Антон болен, у нее сомнений уже не осталось.

— Для Московцева я разработал план. Но можно было и не мудрить. Все оказалось еще проще, чем с Левитиной. В пятницу, после рабочего дня, я тоже задержался, зашел к шефу, вроде как обсудить одну тему. Когда он с кем-то говорил по телефону, я незаметно поменял бутылки. Помнишь, у него на столе всегда стояла минералка? Я принес свою, а его поставил под стол. В выходные его не должны были хватиться. А в понедельник я пришел раньше всех, зашел в его кабинет, забрал свою бутылку, а на стол поставил его…

— И тебе не был страшно?

— Не нужно бояться мертвых. Они не страшные.

— Ты понимаешь, что ты — преступник, убийца?

— Хватит! Я не убивал, я освободил их от ненависти! Сколько повторять?

— Это ты так думаешь.

— А разве важно, что думают другие?

— Другие думают, что это преступления.

— Они упокоились бы с миром, и никто не стал бы их тревожить. Если бы не твой дядя Толя.

— Что?! Ты и его?…

— Он дежурил в ту пятницу. И видел, как я поздно вечером выходил из кабинета Московцева. Думаю, именно об этом он и хотел тебе рассказать. Да, Марина, я слышал на поминках в кафе, как вы договаривались с охранником встретиться после его дежурства. Я не мог рисковать. Ты ушла, а я сказал ему, что и я тоже хотел бы с ним поговорить кое о чем. Мы встретились с ним в тот же вечер, недалеко от его дома, в скверике. Было холодно, и я сразу предложил ему выпить водки, но в разовый стаканчик налил ему не водки, а воды. Он выпил его махом, и даже понять ничего не успел. В сквере никого не было. Я подогнал взятую напрокат машину к скамейке, погрузил тело в багажник и отвез, как мне казалось, в глухое место. А дальше ты знаешь.

— Ты считаешь, что и это — не преступление? От какой ненависти ты освободил дядю Толю?

— От будущей. Если он подозревал, что я причастен к смерти Московцева, то со временем стал бы меня ненавидеть.

— Не могу поверить… Это сейчас происходит не с нами, не со мной… Сюр какой-то…

— Что ты бормочешь? Ух, ты, уже скоро утро! Теперь ты все знаешь. Твоя очередь, Даневич.

И Антон снова придвинул к ней стакан.

* * *

Марина с ужасом смотрела на стакан. В голове лихорадочно носились обрывки мыслей, но никак не складывались во что-то осмысленное. Она попыталась представить, как можно выскочить из-за стола так, чтобы рвануть мимо Антона из кухни в коридор, добежать до входной двери и… И что? Она внезапно ясно увидела, как Антон запирает дверь, а ключ кладет в карман куртки. Где его куртка?

Антон смотрел на нее не мигая, будто о чем-то глубоко задумался. Но он наблюдал за ней, спокойно, без тени сочувствия.

Марина резко взмахнула рукой, чтобы сбить стакан со стола. Антон среагировал мгновенно, перехватив ее руку. На пару секунд она обмякла, но потом вывернула свою руку так, что локтем все же достала стакан и опрокинула его. Вода вылилась.

Марина вздохнула с облегчением, но увидела усмешку Антона и поняла, что он доведет свою игру до конца.

— Зря тянешь, Марин, — сказал он миролюбиво. — Ждешь Чертанова? И где он? Ладно, я предвидел такой момент. Но приготовить еще один раствор ведь нетрудно, правда?

Он выдавил из конвалюты еще четыре таблетки и поднялся, чтобы налить воды в стакан. Марина дернулась из-за стола, но тут же получила сильный удар по лицу и рухнула обратно на стул.

Антон намочил под краном свой носовой платок и протянул Марине, чтобы она вытерла кровь под носом.

— Ненависть растет, как снежный ком, ее нужно уничтожать, — сказал он, ни к кому не обращаясь.

— Ты прав.

Антон удивленно посмотрел на Марину, видимо, не ожидал, что она согласится с ним.

— Твоя ненависть растет, как снежный ком, Антон. И то зло, которое ты породил, убив Алю. Одно убийство повлекло за собой другое, третье… Теперь ты не можешь остановиться и хочешь убить меня. Твои представления о людях вздорные. Люди просто живут, да, делают ошибки, но они любят — друг друга, своих близких, своих детей, жизнь… Тебя ведь тоже любят, Антон. Любили. И твоя мама, и твой папа. И я тоже, да! И ты ведь тоже любил, я же знаю. Ты любишь маму. Где же ты нашел место для ненависти?

Марина говорила горячо, взывая к чувствам Антона. Но он, казалось, не слушает ее. Он аккуратно раздавил таблетки, снова прямо на столе, смахнул порошок в стакан и стал неторопливо размешивать, намеренно постукивая ложечкой о стекло.

— Ты будто готовишься провести эксперимент, а я, выходит, твоя подопытная крыса…

— Что ты, Марин! — запротестовал он бурно. — Какая же ты крыса? Ты моя девушка. Была. Поэтому больше не тяни время. Пей! Только не вздумай бросить стакан или вылить… Выбери лекарство, тебе же лучше.

— Почему лучше?

— А вот почему, — Антон взял в сушилке большой нож и положил его на столе рядом со своей правой рукой.

И в этот момент Марина ясно поняла, что никакой игры нет, что напротив нее сидит убийца и уговаривать его или что-то доказывать бесполезно. Вот и все, подумала она, вот и все.

В груди разливался ледяной ужас, стекая в живот и ноги. Она смотрела на Антона с отчаянием, а он вдруг улыбнулся ей, светло и радостно, как тот самый счастливый мальчишка с фотографии.

— Я не буду пить! — вдруг крикнула Марина. — Бери свой нож!

Антон начал подниматься со стула, но внезапно зазвонил телефон. Он дернулся, и трясущейся рукой стал вытягивать мобильник из кармана джинсов.

— Алло, да! Кто это? Врач, какой врач? А, дежурный… Что случилось? Что?!

Последний вопрос Антон проорал. И, будто забыв о том, что только что собирался сделать, бегом выскочил в прихожую, выхватил из кармана куртки ключи, распахнул дверь и вылетел на лестничную площадку. Куртка осталась лежать на полу.

Марина метнулась к двери, закрыла ее и повернула ключ, который торчал в замочной скважине. И тут же раздался громкий стук.

— Марина, открой на секунду! Я только куртку возьму! — кричал Антон и стучался все сильнее. — Слышишь? Открой немедленно!

Марина, не сводя глаз с двери, стала отступать и, наткнувшись на лежащую куртку, запуталась в ней ногой и упала на пол, сильно ударившись бедром.

Антон еще несколько раз стукнул и позвал ее. На втором или на третьем этаже хлопнула дверь, потом послышались шаги — кто-то громко стучал каблуками по лестнице. И неожиданно все стихло.

Марина ползком добралась до кухни, не поднимаясь с пола, нащупала на столе нож и схватила его. И так и осталась сидеть на полу, прижавшись к ножке стола. Она со страхом смотрела на дверь кухни, ожидая, что в нее вот-вот войдет Антон. И все сильнее сжимала рукоятку ножа, выставив его перед собой.

Она не знала, сколько просидела в таком положении. Все тело затекло, рука с ножом сильно дрожала от напряжения. И, наконец, она уронила нож на пол. Но изменить позу не решалась. Ей казалось, что тут, под столом, ее не видно. Хорошо бы погасить свет, подумала она. Но для этого нужно было встать.

Позвонить! Кому, кому? Кто может первым прийти ей на помощь и спасти? Вера! Нет, она уже уехала. Чертанов, конечно! Где же телефон? Она лихорадочно начала оглядывать кухню, привстав на четвереньках. И заметила мобильник под окном, возле батареи. Почему он там оказался, она не помнила.

Нет, только не это! Телефон, пикнув последний раз, отключился. Где же зарядка? Наверно, где-то в спальне. Марина не решалась сделать хотя бы движение в ту сторону. И на несколько минут снова замерла. А когда все же начала ползком выбираться из кухни, за окном вдруг что-то громко хрустнуло, и она метнулась обратно под стол, обливаясь страхом.

— Мама, мамочка, что я сделала плохого, в чем провинилась? — трясущимися губами шептала Марина, плотно зажмурив глаза. — Ну, поставьте меня в угол, не давайте мне конфет, не водите гулять в парк, заприте меня в темной комнате на целую неделю, не разрешайте смотреть телевизор, запретите играть с другими детьми, заставьте сидеть дома целое лето, выпорите меня ремнем, не разговаривайте со мной…

Марина сидела, покачиваясь, и тихо причитала. А потом в какой-то момент ее сознание отключилось, и она упала на пол.

Когда Марина пришла в себя, за окном еще было темно. Она с трудом поднялась и побрела в комнату, потопталась на пороге, вернулась на кухню, подошла к окну и раздвинула занавески. На улице было пустынно, окна напротив не светились. Все завалило снегом, и он продолжал падать, надежно заметая следы всех преступлений, прошлых и настоящих.

Никаких мыслей, никаких чувств, только странное ощущение, что в голове кружатся холодные хлопья. Она еще бесцельно побродила по квартире, подошла к входной двери и зачем-то начала поворачивать ключ, но, словно передумав, оставила его в покое.

На кухне она обыскала все полки, нашла в углу, за банками со специями, маленькую бутылочку какого-то бальзама, вылила его остатки в чашку и, морщась, выпила. Ее взгляд на несколько секунд задержался на стакане с водой, который так и остался стоять на столе. Моя смерть, подумала она равнодушно.

До кровати Марина добрела, еле волоча ноги, и, кое-как прикрывшись покрывалом, отключилась.

* * *

Антона нашли только через неделю. К этому времени его маму Людмилу Викторовну успели похоронить. Помогли соседи и отец Антона, которого сразу, в день ее смерти, отыскал Чертанов.

Марина на похороны не пошла. Она лежала дома с температурой. Это была реакция на нервное потрясение, как объяснил врач. Ей нужны были покой и тишина. Но ее ни на минуту не оставляли одну. Константин устроил в ее квартире дежурство, и сам прибегал, как только появлялась возможность.

Никто не знал, куда пропал Антон, где скрывается, и опасались, что он вновь может возникнуть в жизни Марины. И неизвестно, чем бы закончилась их встреча на этот раз.

Чертанов чувствовал себя виноватым, жутко переживал, что не смог из-за снегопада, завалившего все дороги, приехать вовремя и защитить Марину от Антона, этого сумасшедшего безумца — так Константин теперь его называл.

Когда Марина, немного придя в себя, смогла рассказать о том, что устроил для нее Селивоник, Чертанов и Шарков были поражены.

— Что же это за мотив! — несколько раз изумленно воскликнул капитан. — Убить человека за то, что он тебя ненавидит. Вернее, ты думаешь, что он тебя ненавидит. Мотивы — они обычно понятные. А этот…

— Да, — согласился с ним Чертанов. — Вот почему мы и не могли вычислить убийцу. Были моменты, когда я всерьез подозревал Антона. Но мотив? Какой у него мог быть мотив, чтобы убить Левитину? Ведь они даже знакомы не были. Никто же не знал про эту историю, случившуюся столько лет назад. Да если бы и знали… Как нормальному человеку может прийти в голову мысль «очистить кого-то от ненависти», убив его? А ведь Антон производил впечатление вполне нормального человека.

— Столько лет ненавидеть — это уму непостижимо! — подхватил Шарков. — Вот уж точно — чужая душа потемки. И голова тоже. Нам такое никогда не понять. Понятно только, что Селивоник, совершив одно убийство, потом уже не мог остановиться. Одно преступление повлекло за собой другое. Подкинул же нам работенку этот парнишка!

Они долго размышляли над тем, где может скрываться Селивоник, выскочивший в снежную ночь без куртки. Дома он не появился, в больнице тоже. Проверили всех коллег, соседей и знакомых: никто его нигде не видел. Ориентировку на подозреваемого в трех убийствах и покушении на четвертое разослали по всем отделениям полиции, сделали объявление на местных телеканалах и в газетах.

— А ты знаешь, что, вернее, кто спас тебе жизнь? — спросил Константин у Марины, сидя у ее постели в свое внеочередное дежурство.

— Знаю, — кивнула она. — Телефон зазвонил в ту минуту, когда я уже прощалась с жизнью. Антону позвонил дежурный врач и сообщил, что скончалась его мама. Так? Поэтому он и выскочил пулей, забыв про меня… Людмила Викторовна своей смертью остановила сына.

— Она остановила его от очередного убийства, но не смогла остановить его от ненависти, когда это еще было возможно — в его детстве.

— Наверно, это не было возможно. Безумно ее жалко.

— А Антона тебе жалко?

— Да, — ответила Марина, немного поколебавшись.

Потом она весь вечер, пока не уснула, вспоминала разные моменты событий последних месяцев, принесших ей столько потрясений и переживаний. И неожиданно с удивлением поняла, что ей очень не хватает писем от Али. Пусть они и были ненастоящими.

— Аля, Аля, — шепнула Марина, протягивая свой призыв куда-то в неведомую Вселенную, со своим небом и со своими созвездиями, среди которых непременно должно быть Созвездие гадкого утенка. — Я знаю, мы встретимся с тобой. Иначе не может быть.

…Антона нашли в нескольких километрах от города. Его тело прибило к берегу, где оно и было обнаружено поисковой группой. Нашелся также водитель такси, который той самой ночью видел, как какой-то парень без куртки сломя голову бежал по мосту.