Хорь и Калиныч
Маленькие поэмы
Алексей Козлов

© Алексей Козлов, 2016

© Алексей Козлов, дизайн обложки, 2016

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Хорь и Калиныч

 

Есть в нашем крае деревня,

Не помню названия всё ж,

Раньше большие кочевья

Здесь вынимали нож.

Реки, леса и хаты —

Вот наш обычный ландшафт!

Жили здесь чаще солдаты,

Списанные на брудершафт.

   

Ссыльные в ветхой станице

Всё то стругали пень,

Как мне хотелось влиться

В тихую жизнь деревень!

В маленькой нашей станице

Изоб, пожалуй, под сто,

Любит здесь люд веселиться,

На дрын повесив пальто,

Любят бодаться колами,

Матерный любят частуш,

Любят дремать под стволами

Старых, корявых груш.

Бабы у нас красивы,

Не вавилонский сброд,

А парни все как гориллы,

Добрые наперечёт.

В этой деревне с обеда,

Деля и стол и кровать,

Жили два добрых соседа

Хорь и Калиныч их звать.

Хорь и Калиныч с испуга,

Иль без причины, кто б знал,

Любили жестоко друг друга,

Надев эполеты на бал.

Вместе они в мировую

Шли на германский редут

Мстить за отчизну святую,

Там, где лишь ляхи живут!

Солнцем овитые нивы!

Дон в угасании зорь!

Хорь отродясь белогривый,

Ну а Калиныч – как смоль.

Часто упившись в ср. ку,

Наш неземной кагал

Весело шёл в атаку,

А впереди – генерал.

В Февральскую, когда адом

Наполнился сельский дом,

Грабили царские склады,

Полные вражьим вином.

Быстро и точно стреляли,

Бегали, как братва,

   

Песню потом запевали

Стройные голоса два.

Песня у них величаво

Часто будила Фому —

Всё о Фабричной заставе,

Там, где закаты в дыму!

Которому Мать не успела

Даже уж слова сказать,

Когда за рабочее дело

Он заспешил умирать!

   

Есть в нашей родине слава!

В белых чулках, на коне,

Держа под мышкой бухало,

Скажет комбат, как бывало:

– Солдат Комсомольцев!

Ко мне!

Ко мне! Мы не пыль при дороге!

И не звериный сброд!

Знают на небе боги,

Кто здесь веками живёт!

И сразу из далей и высей,

Из сопок и дальних болот

В ответ донесётся: «Возвысим

«ОССОВИАХИМ» и Флот!»

Годами в военном горниле,

Под вспышками звёздных зорь

Честно отчизне служили

Верный Калиныч и Хорь.

   

В платье из кошенили

В чёрных чулках на меху

Вместе они кружили

В кавалерийском полку.

Вместе рубали белых,

Когда им привелось

Вдвоём проявляли смелость,

А не позорный авось!

Библия -луччая книжка,

А не …ня-заморочь!

Сын был у Хоря – мальчишка,

А у Калиныча – дочь.

Так бы их сердце и билось,

Дней уходила чреда,

Когда б той порой не случилась

В деревне большая беда.

С этой тревожной эпохой

Словно сроднился поэт,

Должно быть ещё с Еноха

Не было таких бед!

Дорогой от барского сада,

На хутор Колючий Пырей

Ехала с песней бригада

Вдоль колосистых полей,

«Хлеба стране!

Да скорей!»

Казалось чего ещё надо?

В мире большая страна!

Мы замочили гада —

Гада меньшевика!

Мы замочили кадета!

Тут им не Альбукир!

Кто нам спасибо за это

Скажет на весь мир?

Больше белый не будет

Гадить с попом заодно,

Больше кулак не прокутит

Всё трудовое зерно!

   

В это же время за морем,

В тихой святой стороне

Стройный Калиныч за Хорем

Тихо трусил на осле.

Ах, золотистые дали,

Солнечный склон на горе!

Часто на фронте мечтали

Люди о новой поре!

Везли они в город на рынок

Снизку сушёных рыб,

Пару германских пластинок

И найденный в поле гриб.

Вместе они увидали

Пыльный отряд ездоков,

Вместе они поскакали

Встретить троих седоков,

Спросить их: «Питья не надо!

Может, ещё чего?»

А тут из Колхозного сада

Солнце уже ушло.

Хмурились донские дали,

Громко кричали враны —

А комсомольцы искали

Спрятанный хлеб страны!

Обшарили всю округу,

Тыкали штыком в копну,

И говорили друг другу:

«Хлеб спасёт нашу страну!»

Было его немало,

И обнаживши сталь,

Партия их послала

С заводов и фабрик вдаль!

Двое – малые ребята,

Третий – тёртый калач,

Всем – ничего не свято,

Плачь ты хоть тут, иль не плачь!

Долго не стал собираться

Солдат Комсомольцев вдаль:

– Мы – коммунисты ведь, братцы,

А не какая-то шваль!

Жизнь – не простая штука!

В ней победит не любой!

Был командир у них – сука,

Настоящий плейбой!

Калиныч неловко спешился,

С мыслями: «Ай-яй-яй!»

Он в этот год отличился —

Снял неплохой урожай.

И Хорь не обижен в пьянке,

Значит, расклад таков:

Снял он с хорошей делянки

Семьдесят семь мешков:

Десять мешков толокнянки,

Динадцать – мака стебли,

Сою он спрятал в портянки,

И двести мешков конопли.

«Вокруг нас ленивые морды,

Бия баклуши живут!»

В нём закипала гордость

За свой, за крестьянский труд!

Марья была довольна:

«Купим платок и шаль!

К Троице треугольный

Добавим летучий фонарь!

И заживём, как Саша…

Мельник! Ты помнишь его?..

Дом его – полная чаша!

В доме навалом всего!

Расчёска – о ней в гордыне,

Мечтал хитропопый Арон,

«Библия» в ледерине

И голубой патефон!

Теперь душевная рана!

Перевернулось всё вмиг!

Наполеоновским планам

Путиловец сделал кирдык!

А комсомольцы галдели:

«Это понятно ежу!

Вы, товарищ Петелин,

Не правы, я вам скажу!

Всякий в пустыне скиталец!

Вот, что я вижу, старик:

В рот им засунь только палец-

Руку отхватят вмиг!

У каждого хата с краю,

А хлеба навалом средь дыр!

Я этот народец знаю!

Всё закопали в сортир!»

Вы говорите, не надо

Вечером драть дышло,

Мол, из колхозного сада

Солнце уже ушло!

Умеет дать подзатыльник

Мелкопоместный барон!

Есть у него и будильник,

И городской патефон!»

Кто его знает, как встретят

Нас хуторяне под ночь,

Не каждый второй из них бредит

Нам с продразвёрсткой помочь!

Придётся метелить их горько,

Приказ командарма таков!

   

Хорь и Калиныч тихонько

Глянули из кустков.

Переглянулись неловко,

Руку подали вслед —

Коль уж идёт перековка,

То верных рецептов нет!

Прокравшись по кошенили

В революционном брэду,

Путиловцев всех замочили

В тихом колхозном саду.

Всех аккуратно разули,

Ни слова не выдав из уст,

И на могиле воткнули

Пышный смородинный куст.

Долго кукушка рыдала,

И каждый думал: «По мне!»

Долго заря полыхала

В невыносимом огне.

Жнец уберёт, что посеет,

Всё справедливо в миру!

Куст каждый год пламенеет

В августе на юру!

   

Есть в нашем крае деревня,

С названием Богудож.

Раньше большие кочевья

Здесь вынимали нож.

Вспомнилось старая рана

Рыжий комбат на коне,

И голосок из тумана:

«Солдат Комсомольцев!

Ко мне!»

Зимою по горло валило.

Снежное море в свету.

Я, вспомнил, когда это было, —

В тридцать первом году!

Вспомнилась дева – отрада,

Пыльное овин и село,

И как из колхозного сада

Солнце за гору ушло…

 

Хроника

 

О, как ужасно в век суровый,

Неблагодарный и пустой

Пребыть колхозною коровой

С босой, понурой головой!

Как грустно видеть в щель сарая

Топор, ведро, верёвку, пень,

А там вдали, где птичья стая —

Ошмётки дымных деревень!

Бежит по косогору стадо!

Грустит о добром Ильиче

Горбун с пропитым в детстве взглядом

С хлыстом тяжёлым на плече!

   

Как жутко муравьём родиться,

И на горбу таскать бревно,

Чтоб выжив чудом, возгордиться

И говорить: «Мне всё равно!»

Как больно быть пчелой – и мимо

Лететь неведомо куда!…

Их участь, впрочем, несравнима

С ужасной участью совка!

   

Не в плавках сила! Сила – в знаньях!

С тоской посматриваю я

На повторенья, заклинанья!

На участь честных средь ворья!

О, смертнорусская истома!

Да, наш удел весьма суров —

Как гости пребываем дома

Средь нагловатых чужаков!

Веками – пыль, глупцы и мухи,

Грязь непролазная дорог,

И те же нищие старухи,

Привыкшие латать носок!

Спит под звездой нерукотворной

Земля, рождающая дух…

Дух безнадёжности покорной

К всевластию навозных мух!

Пусть насмехаются соседи!

Всем вопреки умеем мы

Жить без Божественных Комедий

Комедией своей судьбы!

Порой средь дикого бедлама,

Спасаясь чудом от беды,

Мы смотрим в землю…

Где же яма,

В которой кончатся следы?

Прекрасны плесени узоры!

Чу, наводняют сирый стан

Легко линяющие своры

Попов, бандитов, партизан…

Кого ещё судьба подкинет?

О том не знает человек!

И это он пройдёт, и минет

Неведомо который век!

Рабы рабов при слове мёртвом!

Видать Всевышний нам велел

Дышать веками духом спёртым,

Отбросами заморских дел!

Но как придёт захватчик лютый

С освобождением своим,

Рабы в течение минуты

(Невесть зачем!) кончают с ним!

Чтобы потом свои сатрапы,

Забыв об участи рабов,

Набив карман, потёрли лапы

И улыбнулись средь гробов!

   

Я вижу их! Паны и слуги,

Запёртые в земную клеть…

   

P.S. …Не надо мне бы на досуге

Немецкой хроники смотреть!

 

Ходоки

 

В Лабутенах выделки нездешней

Сквозь поля, «Макдональдсы» и дрок

Шёл в Москву один хипарь сердешный,

По мирскому делу ходочок.

Нос картошкой, покрасневший яро,

Шарф на шее, сумка на горбе,

Ну и разумеется гитара

С фестиваля песни ДЦП.

В нём жила, как глист, мечта пиита

Повидать Володю, и ходок

По пути поддрачивал сердито,

Выдувая изо рта парок.

Шол в Москву увидеться с Мессией

Сорок дней и сто ночей подряд

Попросить «Недлинную Гуссию»

Уканать, уехать, принять йад!

Прекратить кристян и смердов грабить,

Сбереженья бабушкам вернуть.

Удивлялись все – такая память

Совести вовек не даст уснуть.

Уходили и сменялись лица,

Исчезал во тьме за домом дом

Удостоверение партийца

Прижимал он к сердцу кулаком.

Оттого, что родину наверно

Он любил с любою властью врозь,

Шол он сквозь раздолбанные фермы

И через погосты шол насквозь.

Проходил без шума робкой тенью,

Без кощунства, воплей и пальбы

Через монастырские владенья,

Где молились честные попы.

Шол и шол, переступая ловко

Чрез говно и всяческую слизь.

Он полгода не снимал толстовку,

И смотрел последним глазом ввысь.

Жаль не знал он Фоканова Вовку,

А не то б они точняк сошлись.

Не хотел стрелять он из базуки,

А хотел спросить орлов в гнезде:

Что же вы наделали здесь, суки?

Вы живёте здесь иль абы где?

Так и шол, стуча клюкой мужчина

И когда был несказанно пьян,

Кепарём или кустом жасмина

Гнал зелёных инопланетян.

Сверху облака и звёзды плыли

Свинка, Мышь, Лягушка и Варан

И сверкал как донышко бутыли

Сердцу дорогой Альдебаран.

Шол он в летний жар, метель и стужу,

Не снимая потных лабутен.

Не спросил никто: «Да почему же

И куда канаешь, старый хрен?»

В Лабутенах выделки нездешней

Сквозь поля, «Макдональдсы» и дрок

Шёл в Москву один хипарь сердешный,

По мирскому делу ходочок.

 

Троя

 

Ах, бедный Йорик! Помнишь, как с зарею

Меня кидал ты, когда мы в наперстки

С тобой играли, а порой в пристенок?

   

– Ни в коем случае, а в коем ли бы ни,

Но я о том, о том, о том, в чем сущность

Подслушанной за домино трепни!

Я сам в сад философский, словно в кущи,

Вхожу и говорю себе: «Верни!»

– Вернуть? Да никогда!

– Дурак!

– Ну, ни во веки!

– Меня ты рассмешил!

– Мне не до шуток!

– Что свойственно, о боже правый, миму?

– Идем в бардак, где можно скинуть схиму

Перед очами Марфы и Ревекки!

   

* * *

В часу втором я третий позвонок

Четвертой власти гладил пятернею,

А стал шестеркой, когда в день седьмой

В восьмерку превратилась ось телеги,

И годы полетели – девять, десять,

Одиннадцать, ети их всех, но тут

Двенадцать рыл апостолов явились

И все на одного, да, все на одного

Двенадцать месяцев, двенадцать иностранцев,

Счастливый рой, я был так возбужден,

Что не заметил следующих чисел,

А надо бы, но умоисступленье

Заворожило черного дрозда.

Да надо бы, бы надо, бы, бы надо,

Когда б не тот ли, кто там же еще?

Никто нигде никак не засветился,

Я потерял дорогу, красоту,

Земную жизнь прошел до половины

И в предпоследней трети опочил,

Чтоб силу инкарнации изведать,

И вот проснулся скунсом в колесе

С своею миской, ложкой и струею.

Ко мне порой приходят пионеры,

Шахтеры, проститутки, даже бомжи,

Доцент, два кандидата, академик,

Русалка, извлеченная из тины,

Кибальчиши, Плохиш, два Буратино…

Приходят зайцы с длинными ушами,

Слоны и рыси, я на них смотрю

Раскосыми и жадными очами,

Как гордый Буревестник или змей,

Потоками Иордана омытый,

Вблизи Крестителя с его желанной шайкой,

Да, медным тазом, коий угодил

На голову Отчизны величавой

И с ног свалил свирепого колосса,

Что назван был Империею Зла,

Иль просто импиреей, в час досуга

Меня ты, няня, от беды спасла

Попавшего между враждебных рас

И в Болдино, старушка, проводила,

И там я на закорках написал

Все лучшее, что мыслимо в природе.

Здесь я бродил по хвое, мху, по водам,

Как по суху, хотя был мокр от страха,

За судьбы Родины, меня здесь пристрелили

Сарданапал-злодей, о той дуэли

Я в небе вспоминаю… Нет, Ильич,

Не зря мы шли извилистой дорогой

И все мы не умрем, и гордый дух

Заводчика Морозова и Павла

Все ж в нас живет, как бренная свеча

В руке у обезьяны павиана.

Ужо тебе! Ужо тебе! Далила!

Вблизи Кремля московскими ночами

Я часто проходил, терзая ноги

О Мавзолей, где Штирлиц величаво

Годами охранял от мух святыню

И духов отгонял своею тростью,

О злачные притоны, о бараки,

Черемушки, омоновцев, солдатов,

О Керасиров, вылезших некстати

Из-под земли Вальпургиевой ночью

И о тебя Нерон Цезарионыч,

Источник столь свирепого пожара,

Что мне не по себе, скажу по чести.

И там, вдали от Новгородской Сечи,

Цепляя фалды Грозного царя,

Копеечку просил на пропитанье

И получил по жопе сапогом.

Да, было все, да было все, да, было,

И есть что вспоминать: о комсомоле,

Репейном морсе, сталинских ударах,

Брижжит Бардо, Кибелле многогрудой,

О поездах, грохочущих в пустыне

Своими буферами золотыми,

Стене Китайской, коей я дарил

Любимые напевы Шаалиня,

Ядра Кунфу, Конфуция, от плебса

Ядреной отделенного стеной.

Я не забыл, забыл ли я, я помню

Издательство, где я сточил всю жопу

Об эти стулья, гвозди и столы

Труды великих гадов и мерзавцев

По чести превзошедших Герострата

В своем маразме чистом и святом.

Я испытал, мне ли мечтать о лучшем?

Не мне, не вам, придут другие люди

И в ясности товарища узрят,

Который композитором от бога

Рожден в деревне Синей Ляпеги

Взрос как крапива, в город занесен

Монгольскою Ордою Чингиз Хана,

Чтоб, как Рязань, нас всех испепелить

Назло туземцам добрым из Борнео,

Мадагаскара, Чада и Шри Ланки

Я проклинаю напрочь эти бусы

Да Гаму и Колумба и Авось,

Который надругался над Юноной

И пысал супер-мощною струей.

Здесь обмелел мой разум и рассудок

Сгустился над землей, здесь я сточил,

Я говорил о том, две ягодицы,

И волчьей ягодой накормлен был сполна,

До основанья. Пиррову победу

Я одержал носком от сапога,

И Крошка Цахес был тому свидетель.

О нем я помню. Сплав благих народов,

Честнейший смертный, хулиган и вор,

Чья мудрость превзошла диван Гафиза,

Изгнанник, Дантовед и демагог.

Во дни сомнений тяжких и раздумий

Я б вырвал, если б мог, его язык

И сжег в костре далекой Саламанки.

Его друган – завзятый Вороненок,

Нахохлившись сидел на облучке

И карканьем тревожил птицу-тройку,

Изобретенье русского царя

Где три богатыря на Черномора

Идут веленьем русского народа

И пестуют Антихриста гузном.

Чекиста три: два добрых и немой

Встают пред оком ласковым Перуна,

Готовые на подвиг и на смерть.

И Крошка Цахес, уцелев случайно

В горниле испытаний и побед,

На отдых вызывает Вороненка,

И вдохновенно чадо двух народов,

Честнейший смертный, смотрит в небеса.

От Кнессета судьбою отделенный

Он здесь осел, и тихо угнездившись,

Пустив коренья в Северной Пальмире,

Он был одним из тех, кого люблю.

Он сеял только доброе, но втуне

Пошли его деянья всеблагие,

И проповедь похерена была

Все семьи одинаково счастливы,

Ну а в несчастье разница, ничтяк.

Так он бряцал пред нами фонарями

Вокруг двух глаз, их не могло быть больше.

Природа нас такими сотворила —

Уродами без страха и упрека,

Лишив навек достоинства и чести,

Но напоив божественной струей.

Да, он бряцал пред нами фонарями,

Бряцал и бряцал, бряцал и бряцал,

Пока ума бедняга не лишился,

Даря супруге толоконный лоб

С индийской мушкой посреди пустыни

Сократовского лбищи или лба.

За блуд с позором выгнанный пинками,

Он моросил слезами по притонам,

И дочерей свирепых проклинал,

И сыпал пепел на башку седую,

Где муторно торчали три сосны.

Он напоил послушливые стрелы

Нетрезвых шуток ядом самомненья

И проклинал Гоморру и Содом.

Все языки смешал он в Лукоморье,

Но башня не поднялась у него,

Поскольку средь зеркал одни Горгоны,

И кротостью не славятся они.

Как блудный сын бродил он по вселенной

И призывал на головы мерзавцев

Все беды, бури, стрелы и мечи,

Пока не обносившись, с голой жопой,

Он не осел в конторе на шесток.

Мир горний пробуждался по утрам

Своим Кукареку. Здесь я кончаю

Историю Ромео и Джульетты

Которые любили так друг друга

Что отошли в один и тот же день

Так пусть же, пусть же, пусть же Конь Троянский

Струю испустит над челом скитальца,

Сколь многоумным, столь и всеблагим.

Кончаю я пред Господом и вижу:

Гонимые сверкающей звездою,

Волхвы уже несут свои дары —

Бочонок рома, ладана и смирны

И десять пар колготок «Филодоро».

Нет виноватых! и слеза страдальца

Струится меж персей у Андромахи…

Я не могу! Прости, Кизил Троянский

И прочие бабцы, я ухожу

Под грозами и бедами Вселенной!

   

* * *

Когда бы лень меня не увлекала

В свои чертоги, шхеры и палаты,

Я был бы членом мощного Рот-Фронта

И делал на досуге шоколадки,

Купался б в молоке, сусле и пиве,

И был бы сыром на вершине голой

Вдали Сизифа злого с кирпичами.

Я бы воздал величию бесштанных

Борцов за правду, мытаря Матфея

Я б переплюнул на олимпиаде

В амфитеатре спаленной Помпеи,

Везувий многоротый проклиная.

Я б дал оценку всякой божьей страсти

И взвесил на весах дела людские.

Я был бы там, где жгли Джордано Бруно,

И мог быть птицей Феникс, коей Фридрих,

Великий сын немецкого народа

В свирепой битве обломал рога.

Иль вру, иль вру, иль вру —

Франциск Асизский

Нашептывал стихи Шехерезады,

Взопрев от многословья. Я б не был,

Кем быть хотел, и быть бы мог, кем не был!

Гетерою без страха и упрека,

Аспазией в разборках меж спартанцев

И бешеным Атиллой с головою

Размером с чан пивной, но Медный Всадник

Мне пересек абсциссу, ординату

И голову в Борнео потерял.

Он бродит по лесным холмам Кинтайра

Как Пол Маккартни, Леннона ища.

Я остаюсь собой, междоусобье

Меж пчелами благими проклинаю

И пью на брудершафт змеиный мед.

Я удаляюсь. Множась, словно слухи,

Мои раздумья погребли мой разум

Под пеплом Антарктиды, и пингвины

Благословенья просят у меня.

   

* * *

Быть пидором без страха и упрека

Не мой удел. Стремлюсь я в раже бранном

Под грозные твои, о Троя, стены,

Под этот ров и Дантовы спирали,

Где я надеюсь сотворить подкоп.

И мужеством свергая неприступность

Стать твердой лапой у Пяти Углов.

Уже вдали созвездья Андромеды

И Сириус и Солнце, все планеты,

Плывущие в бескрайний океан,

Заложник штиля, мрака, Кровью Марса

Я напоен. Все ближе, ближе, ближе

Твои бока нелепые, Земля.

Бильярдный шар, попавший в эту лузу

В потоке света я эфир взрезаю

Сплотившийся вкруг крупповским железом

И вот уж над похищенной Европой

Склонить крыла. Включаю тормоз, чтобы

Смочь разыскать в провинции Востока

То место, из-за коего сыр-бор,

Тот город, вкруг которого вся драка

Кипит как суп с костями агнеца.

Уже блестит надменный щит Гектора

Я отражаюсь в нем небритой рожей,

Желая поучаствовать в разделе

Чужих домов и прочего добра.

Войска истомлены отнюдь не блудом,

С цветами Рипербана, Монпарнаса

И чайной церемонией. Отнюдь!

Пустой желудок вкупе с вожделеньем

Всетщетно огрызает эти стены,

Не в силах подступиться. Льется дождь

Последних стрел и масло из лампады

Поместной Ярославны, смоль и ядра

Уже текут на голову мою.

Струятся вниз. Над силой тяготенья

Смеется тот, чьи бренные мгновенья

За пять минут вселенной сочтены.

Но замысел, созрев плодами ада

Из-под земли сегодня вырастает.

Войска уходят, оставляя хлам,

Костры и пики, но блестит победно

Схороненный в кустах Троянский конь

На тонких ножках лживое созданье,

Подарок черта глупости чужой

И никого. Из крепости высокой

Вылазит первым пьяный Чиполлино,

Поддерживая юных герцогинь.

Спартак выходит с детскою трещоткой,

Сицилии дитя, он так любим

Арийским плебсом, жадным до наживы,

И деревянный конь уже скрипит

Суставами, колеса напрягая,

Чтоб влезть в ворота, где его уж ждет

Омытая кухарками пивная.

Внутри коня порядок и покой

Все затаились, червяки в навозе

И ждут сигнала, закурить нельзя,

Не выдав хитрый план, над коим бились

Монтень и Маркс, Шилькгрубер и Эйнштейн.

Глаза слезятся камедью и медом.

Завернутые в старые трусы,

Мечи не брякнут о базальт обшивки,

Но Шатл взлетел. Ату его, ату!

   

Густее всех чернил, ночная мгла

Вокруг клубясь и пенясь, окрылила

Тугую дверь и скрипнула она.

Война, война, война, война, война!

Пусть глупый сон узнает силу фальши!

Пузатой Гаргамелле в тесном стойле

Покажет силу праздного ума!

Среди резни, костров, огня и взвивов,

Солдат, средь лестниц, не найдется места

Где бы гнездо свилось для тишины.

   

Так гордые ахейцы победили!

Так хитрость, мудрость наглая и злая

Разделала безумцев под орех!

Так был затоплен древний Геркуланум

Святой водицей Марсовой клоаки,

Так шум времен повертывая вспять,

Бог Марса показал себя опять!

   

* * *

О бедный Йорик! Череп из бумаги

Я так любил вращать, предполагая

Как все могло бы быть, как все стряслось,

Все изошло и все накрылось крышкой,

Как вышло все из Гоголевской длани

Из плащаницы, на которой Бог

Свой облик отпечатал и отлил.

Когда приходит черная суббота,

Двенадцати святошам вопреки,

В одиннадцать часов нисходит кто-то

По десяти ступеням у реки.

Обременен девятым легионом

Цезарион восьмой бросает в бой

И семеро следят над ним со стоном

Свечение планеты голубой

Пред ликом опрокинутой девятки

Оставшиеся пятеро бредут

И с собственной судьбой играют в прятки

У них в запасе несколько минут.

   

И троица над Тройственным союзом

Смеется двойне нерожденных льдин,

Но верен дому и вселенским узам

Корабль, что держит путь во мгле.

Один.

 

Вечные, как Гибралтар

 

I

Да, кануло в Лету, как грек

Царапал на стенке вот так:

Я – мудрый, большой человек,

А консул Полибий – дурак!

Вогнал грека в землю удар,

Сожрали врага жернова,

Но Вечные как Гибралтар

Остались на стенке слова.

   

II

Жил Микельанджело – чудак.

Сникая от зависти, он

Писал: «Леонардо – дурак,

Член «Красных Бригад» и масон».

Мир это не в силах забыть,

Ведь трижды коллегу прокляв,

Он искренен был (может быть?!),

Но был он, конечно, неправ.

   

Да Винч не остался в долгу,

Нашел черный грифель, и вот

Царапает он на суку,

Что враг его «бабник и жмот»,

Что деньги он прячет в сундук,

Что зол он и жаден весьма

И от живописных потуг

Бедняга свихнулся с ума.

   

Великих не красит навет,

Но этого можно простить,

Ведь Винч не марал туалет

И стены домов (может быть?!)

Коллеги втянулись в войну.

Ножами у римских ворот

Они измеряли длину

И качество вражьих бород.

   

Идти нужно было домой…

Как Гении Мира, горды,

Пошли: Бонаротти хромой,

А Винчи был без бороды.

Хватил Леонардо удар,

Сожрали врага жернова,

Но Вечные как Гибралтар

Остались на ветке слова.

   

III

Хоть жили магистры наук,

Уж страшно сказать, как давно,

Писал в туалете сэр Гук:

«Ньютон попивает вино…

Сухой нарушает закон…

А эта научная прыть…

С каких не посмотришь сторон —

Учение нужно прикрыть!»

   

Гук был академиком, он

Вершил над коллегою суд

И проклял ньютонов закон,

Создатель которого – плут.

Он грифель до корня стесал,

Забывшись черченьем эпюр,

Но что он там дальше писал,

Нельзя привести без купюр.

   

На это сказал Исаак:

– На физике нету креста!

Всем ясно, что Гукер – дурак! —

И дегтем измазал врата.

И века галантного сын,

Соседям нашептывал он:

– Тут много, конечно, причин,

Но Гукер – испанский шпион!

Ударил Ньютона удар,

Сожрали врага жернова,

Но Вечные как Гибралтар,

Не умерли эти слова.

   

IV

Кто звезды на небе считал?

Считал их железный секстант.

Сальери соседу шептал,

Что Моцарт – большой дилетант,

Что дом его – сущий чердак,

Что нищ он, и мог быть богат,

Поэтому Моцарт – дурак.

(Сальери был явно предвзят)

   

А Моцарт садился играть,

Искал в композиции прок…

Что друг его может предать —

Он даже подумать не мог.

Да, был выше злобы птенец.

Не ведает зависти дар.

Сальери озлился вконец

И друга отправил в Тартар,

   

Промолвив: Конец дураку!.. —

От Моцарта нет и следа.

(Жалеть для друзей мышьяку

Не принято было тогда).

Ударил Сальери удар,

Смерть всех остальных забрала,

Но Вечные как Гибралтар

По миру гуляют слова.

   

V

Маститый писатель стоит

Как глыба гренландского льда.

И вид его всем говорит:

– Не велено! Кто там? Куда?

Как Цербер на цепи (точь в точь)

Твердит он: «Зелен виноград,

Таланту готов я помочь,

Да разве же это талант?»

   

Творцы от него далеки,

Совсем как Геракла столпы,

И щедрой рукой ярлыки

Он лепит на умные лбы.

Его не ударит удар,

Его не сожрут жернова,

Но Вечные как Гибралтар

Он очень умножит слова.

   

VI

Да уж кануло в Лету, как грек

Царапал на стенке вот так:

– Я – мудрый, большой человек,

А консул Полибий – дурак…

 

Божественная антиклерикальная месса

 

…Насмешливо весьма и очень кратко

Бог осветил источники Упадка

Людской цивилизации, и влез

В всемирно-исторический Прогресс.

Обрушившись в отчаянье глубоком

На скалы Дувра, как на венский стул,

Бог, обозревши Мир суровым оком,

Изрек, что виноват во всем Ромул.

Сорвав покровы с римского гарема,

Он сбросил в бурный Тибр малютку Рема

И смёл с Капитолийского Холма

Когорты, гладиаторов, дома;

Туда же полетел Водопровод,

Квинтилий Вар – источник всех хлопот,

Блудница Рима (будто бы она

Девицею когда -то рождена).

Вослед за этим, не смутясь нимало,

Свалил все наши беды на Ваала,

На римский блуд, на ханжество святош,

На Целибат кривой,

Прямой монгольский нож,

Досуг султана, Трудовой Мозоль,

Любви занозу, на Зубную Боль,

На Градусник, почивший за окном,

Всесилье богачей, банкротства гром,

На Солнце, в глаз вонзающее луч,

Совет Старейшин, допустивший путч,

Столетнюю войну, и на Блицкриг,

На Броуна, который всё постиг,

На Колесо, источник страшных смут,

На Книги, что к безверию влекут,

На Порох, на Бумагу и на Хмель,

Немудрое открытие земель,

Паломничество в Мекку, на Битлов,

Употребивших мало умных слов,

На Гильотину, на Столовый Нож,

На круг позора, на победы дрожь,

Предательство друзей, на вражий смех,

В одежды блага облеченный грех,

На Воровство шальное, на Чуму,

На Глупость, неподвластную Уму,

На Ум Бесчестный, на Неправый Суд,

На Геморрой, Литературный Труд,

На Зависть, что ворвавшись в мирный лог,

Испепелит любого в порошок,

Бессилье чести, что – у зла в плену —

Отправиться готово на войну,

Отставшие часы, Спешащий Век,

На то, что подл и низок Человек,

На то, что ничего не изменить,

На то, что, не помиловав – казнить;

Реформы в тлене, на Падеж Скота,

На Даму Пик, Трефового Вальта,

Или… Валета (черт возьми троих!),

На Ик нежданный, долгожданный Чих,

На Ссохшиеся Мозги, на Потоп,

Безглазый Ров и на Господень Гроб,

Рожденье не ко времени, Войну,

Отсутствие законов, на Страну,

В которой ничего нельзя понять,

На Гроб большой, Корсет, что правит стать,

На Брюки, что без пуговиц идут,

На Гнома в потолке, на Страшный Суд,

На Шабаш Ведьм, на Иудейский Храм…

   

Забыв сказать, в чем виноват Он Сам.

 

Jack steel hut

 

This is the hut that Jack steal.

   

This is the China Bible

That grow mouldy in the hut that Jack steal.

   

This is the mad rat,

That ate the China Bible

That grow mouldy in the hut that Jack steal.

   

This is the crazy fat Cat,

That killed the mad Rat,

That ate the China Bible

That grow mouldy in the hut that Jack steal.

   

This is the Legless Colonel,

That worried the crazy fat Cat,

That killed the mad rat,

That ate the China Bible

That grow mouldy in the hut that Jack steal.

   

This is the June Judge with the crumpled horn,

That tossed the Legless Colonel,

That worried the crazy fat Cat,

That killed the mad rat,

That ate the China Bible

That grow mouldy in the hut that Jack steal.

   

This is the Countess dissolute,

That milked the June Judge with the crumpled horn,

That tossed the Legless Colonel,

That worried the crazy fat Cat,

That killed the mad rat,

That ate the China Bible

That grow mouldy in the hut that Jack steal.

   

This is the Miser Boss all insolent and predatory,

That kissed the Countess dissolute,

That milked the June Judge with the crumpled horn,

That tossed the Legless Colonel,

That worried the crazy fat Cat,

That killed the mad rat,

That ate the China Bible

That grow mouldy in the hut that Jack steal.

   

This is the False Priest all shaven and shorn,

That married the Miser Boss all insolent and predatory,

That kissed the Countess dissolute,

That milked the June Judge with the crumpled horn,

That tossed the dog,

That worried the crazy fat Cat,

That killed the mad rat,

That ate the China Bible

That grow mouldy in the hut that Jack steal.

   

This is the fucking Cock that crowed in the morn,

That waked the False Priest all shaven and shorn,

That married the man all tattered and torn,

That kissed the maiden all forlorn,

That milked the June Judge with the crumpled horn,

That tossed the Legless Colonel,

That worried the crazy fat Cat,

That killed the mad rat,

That ate the China Bible

That grow mouldy in the hut that Jack built.

   

This is the Crew Farmer sowing his corn,

That fuck the cock that crowed in the morn,

That waked the False Priest all shaven and shorn,

That married the man all tattered and torn,

That kissed the maiden all forlorn,

That milked the June Judge with the crumpled horn,

That tossed the Legless Colonel,

That worried the crazy fat Cat,

That killed the mad rat,

That ate the China Bible

That grow mouldy in the hut that Jack steal.

 

Петя и волк

 

Вот Вселенная моя,

Вот вселенские края,

Чуть левее, где-то тут

Дыры чёрные снуют.

И в одной из этих дыр

Расположен Этот Мир.

Вот Галактика, у ней

Нет ни кроны, ни корней,

Мириадами планет

Управляет Новый Свет.

Это Солнце, коим мы

Избавляемы от тьмы.

Вот планета Труляля,

Для землян она – Земля.

Территория видна,

Это, блин, Моя Страна —

Гордость наша… Среди бед

Мы живём здесь тыщу лет.

   

II

   

Стольный град Моей Страны.

Башни за сто вёрст видны.

Сумасшедший повар Билл

Это чудо сотворил.

Это вождь народных масс,

Давший воду нам и квас.

Знает бомж и знает мент,

Это – Новый Президент!

Говорит, что Патриот —

Значит, много украдёт.

Попадёт тщедушный дед

В нобелевский комитет.

Будет повод у народа

Говорить четыре года.

Это Флаг, а это Герб,

Но не Молот и не Серп,

Когти, перья, клюв в крови.

Господи, благослови!

Это Новый Кабинет,

Заправляет коим Шкет

И Чиновничья Орда.

Мы им всем сказали «Да».

Это наш Высокий Суд —

Клиентуру здесь сосут.

Это Клуб, и в нём любой

Или Гей, иль Голубой.

Вечный Огнь горит, и тут

Бомжу Крыша и Приют.

Здесь он песенки поёт,

Банки гнёт и водку пьёт.

Фрак, что носит Мойдодыр

Состоит из многих дыр.

   

III

   

Вот поля. Со всех сторон

Помидорный наш Район.

Это город Друляля.

Это Улица Моя.

Вот – Блюститель на посту,

Обходите за версту.

Утром бдит, слегка кривой,

Ночью ходит на разбой.

Это Мэр – глава ментов,

Он надменен и суров,

Честен, нравственен,.. притом

Держит он Публичный Дом.

Здесь Музей, и в нём кубы,

Кляксы, гвозди и гробы,

В общем – всё, что идиот

Здесь искусствами зовёт.

Это – Поп. Идёт к посту,

Морду видно за версту.

Бабка, согнута дугой,

Перед ним трясёт рукой.

Бабка бедная, и Поп

Морщит толоконный лоб.

Он сейчас подскажет ей

Накупить в подол свечей.

Вот – народ в водопровод

Вдоль по улице течёт.

Вот Пустые Закрома

И Игорные Дома.

Остановка. Винный Склад.

Проститутки здесь стоят.

Что же им так нужно тут?

Проститутки принцев ждут!

Здесь жил Маленький Поэт

Без надежды и конфет.

Здесь (аж с фиг каких времён)

Собирали Батальон.

Где тот Б., куда пропал

Я, признаюсь, не узнал.

Здесь торгуют анашой…

Бюстик медный небольшой

Неизвестного Творца,

Ярь-медянка льёт с конца.

Тут – Доходные Дома.

Там пустое Синема.

Нос, торчащий из норы.

Ни на понюх детворы.

Пушкин! Плюшкин! Е-моё!

Ты у этих «Наше Всё»!

Пушкин! Сердце не томи!

Этот Рай благослови!

Это Я иду домой

С рынка Улицей Кривой

Повернул направо —

Пьяная орава.

Повернул налево-

Согнутое древо.

Это наш Весёлый Дом.

Мы здесь сорок лет живём.

И от Дома Моего

Не осталось Ничего.

В прошлом был здесь Чудный Двор.

Погоняет вором вор.

Клумбы и фруктовый сад —

На их месте сущий Ад.

Здесь удобные скамьи

Для персоны и семьи.

Где они – не даст ответ

Даже очень старый дед.

Подо мной живёт Стукач.

Надо мной живёт Смехач.

То, что раньше звал Двором

Стало Покати Шаром.

   

IV

Папа Пети – Генерал,

Всех солдат он обобрал.

Мама – это просто Мать,

Что о ней ещё сказать?

В детстве Петенька потел,

Космонавтом быть хотел,

Иль Полярником, ведь тут

Денег куры не клюют.

Петя вырос, понял Пет,

Что в яранге денег нет.

Петя волка изловил,

Ободрал и ошкурил.

И заправил в «Мерседес»

В нём вчера Христос воскрес.

Хорошо, что в этот раз

Килер выполнил Заказ!

Знают все, что нет на свете

Бизнесмена лучше Пети!

Чистит зубы, моет руки!

Нет на свете большей суки!

   

V

   

Петя волка изловил,

Ободрал и ошкурил.

Знают все, что нет на свете

Бизнесмена лучше Пети.

Чистит зубы, моет руки!

Нет на свете большей суки!

   

Вот вселенная моя…

Вот вселенная моя…

Вот вселенная моя…

 

Бездна

 

Воспоминанье иль предначертанье?

Доставшееся даром станет данью!

А выгрызенное трудом отменным —

Чужой добычей иль пожарной пеной!

Воспоминанье – слабость перед бурей.

В горланье псов, в далёком свисте фурий,

В полёте ведьм и в круге на поляне.

В дупле древес,

Где птицы и древляне

Нас нет, пока стальные стрелки

Не сдвинут жизнь к печенью иль к пучине,

А остальные будут в клетке белки,

Раскусывать орехи и причины.

   

Да, в старости он стал не Куманеччи!

Кому такое признавать охота?

Корсет костей обрушился на плечи,

Как шлем картонный на виски Кихота.

Усохший мозг, гораздый на ошибки,

Белка лишённый и лишённый смысла,

В размокшем ухе поселил три рыбки,

И вобла одинокая повисла.

Они впотьмах беседовали мило,

Порою жадно раскрывая пасти

Словами из асбеста и акрила,

Раскраивая черепа и кроя страсти.

Из обретений оставалась грыжа,

Два фонаря под глазом,

Чирей-ниже,

И президент какой-то на экране,

Толь под шафе, а то ли под тиарой,

Отчизны неземной радетель рьяный.

Что было сил, долбил на барабане!

   

Он к старости стремился к обретеньям:

Соединился с мыслью, слился с тенью

И согласился с тем, что в прошлом было

Ему противно, как ослу кормила.

Уж в мавзолее был Великий Кормчий.

Святого на фронтоне били корчи,

Из красной пасти храма лилось пенье,

Иезуит внизу боялся порчи

И лишь грифон крутил столпотворенье.

Ослабевала воля, страх селился,

С вопросом древним «Кто ты?» и «Кому ты?»

На горизонте лёгкий дым клубился,

Сигнал о скором возвращенье смуты,

В наросшем шуме и прибывшем гаме

Детишки волокли бабло кусками,

Выкрамсывая с древним анекдотом,

Что скоплено истерикой и потом.

Исчезли смысл, намеренье и ясность,

С косой в накидке ковыляла Гласность,

Как всякий Штирлиц к Гамбургу и Берну,

Стремившаяся к хаосу столь мерно,

При этом родину любя без пива.

   

– Кому давать? – сказала грустно Рива

И вдаль ушла, влача платок в овраге.

В подъезде поселились бедолаги,

Удачно распростившиеся с ванной,

Прихожей и гостиной богоданной.

Их добрый дух попахивал «Шанелью»,

Залив кончался заводью и мелью,

А рыбы робой и рабы не мыли

Губами в синий стойкий вход в бутыли.

Он иногда спускался к их настойке

И им сулил последнее с любовью.

Жакет жены или жилет от тройки,

Оставшейся от свадьбы как наследство,

Отсюда путь в утраченное детство.

Здесь тайные вечери – не попойки!

Чужое благо – не свинина с кровью!

Прилепился отважный взгляд к матрасу…

И участковый с нищенской заплатой.

Акулий глаз и кобура на крупе

Мечтал о супе сыну и о супе

Себе… А как же быть солдату?

   

Так был положен тяжкий взгляд на хазу.

В боярышнике очутившись средь флаконов,

Он не сдавался, поздний пук гормонов

Отважно говорил ему: «Опасность!»

Но надо же учесть напор и страстность,

Народного артиста и актёра,

А не слепого шептуна из хора.

Уверенность бывает самомненьем

Сирены отвлекали нежным пеньем

Упорного Улисса от Итаки,

Он стал хитом на миг в кровавой драке,

Где выбит мозг, и кто-то выпал, падок,

То в палисадник, то ли, блин, в осадок,

И вой сирен сменился соловьями.

Прекрасно жить с любимыми, друзьями,

Не зная их имён, фамилий, явок.

Что фараон египетский без справок?

Интеллигент без ссылки и отсидки?

Любой святой всегда висит на нитке!

   

– Прорвёмся, братья! – он шептал бывало, —

Попытка-не быдло, рога не жвала!

Мы ж не клопы, а гомо, человеки!

   

Такое б говорить в иные веки!

Когда цензура и профорг с очками,

И рыбный лов сетями ночью в Каме.

Амбивалентный смысл растаял втуне,

Риэлтора на ступе звали Дуней.

Глаза – в глаза! Так говорят с врагами!

Увлёкшись вдохновенным разговором,

В котором были дали неземные,

Забытый мир, дотла набитый честью,

Пытался ртуть поймать печальным взором,

Но не поймал.

Уверенный в законе,

Как пред удавом, пребывал на месте!»

Того не зная, рухнул в люк к мамоне,

В тоннель всё падал, падал, дна не чуя,

«Где ж мои ножки? Сапоги не жали!

Кругом летели крышки и пачули,

Партийные билеты и скрижали,

Чужие лица и родные пули

Орали, выли, били и дрожали.

На вешалку улыбку вешал кролик,

Монах смеялся и дрожал до колик.

Из «Шмайсеров» менты стреляли.

Суки,

ОМОН и Хаммурапи рвались в Луки,

От «Мёртвой головы» остались трое,

Кому изгои, а кому герои.

Вросли в ледник над хладным пулемётом,

Роняя кровь над охладелым взводом,

Так, полагая быть самой собою,

Пчела дрожит над опустелым сотом,

И дым кружил над обгорелым дотом.

Для тех, кто не смеётся над судьбою,

Прошенье в рай кончается отводом!

   

По некоей стезе или причине

Тут он икринкой вылез из белуги.

И к Троице, очнувшийся в колхозе,

В избе без света, в копоти и глине,

Он протрезвев, вскричал: «Нет, лучше б в бозе!»

А по углам листы писанья гнили.

Замена равноценная – квартира

На развалюху из лиан Вьетнама,

Там где иконостас – большие дыры,

И вход без двери, а у входа – яма,

В которой, судя по виду, вчерась ли

Или когда, отчёт утрачен из кармана,

(Доверится такому? Вот и здрасьте!)

Здесь вверенного богом высшей касте

Гордейшего пытали партизана?

Откуда эти тряпки на заборе,

Свинья с угла и куры на насесте,

Хорошие соседи – это много!

Но и такое, говоря по чести,

Подув на пвльцы и помыслив строго —

Кусок говна на пыльном Эвересте!

В трёх метрах пруд с навозом, там когда-то

Толь ферма, толь дракон с седлом и цепом,

И часть без цифры, где бичи-солдаты,

Делились анашою, будто хлебом.

   

Россия пламенела на закате

Бутылки две на скомканной кровати

Надменно говорили об остатках

Его квартиры, и во рту так гадко,

Как будто жаба трахалась с тритоном

Во рву кремля – паучьем гнездовище!

Вот так в России можно статься нищим!

   

Россия -караульщик ратных грошей,

И этих жил, намерений и почты,

Она как бы мечтает о хорошем,

Но держит в жилах кулака заточки.

Люблю ли, не люблю ли, вас поздравлю

С тем, что судьба готовит всем по блату.

Вот так метаморфозы внидут явью

тотчас преобразуя сцену в хату.

Задав вопрос, надменно и сердечно:

«Что это было Дао или Нечто?»,

Как уцелеть, не зная крыл защиты,

Не видя в горизонте дыр дороги,

Что говорить, когда все карты биты,

И лишь шуршат исчадия и боги.

   

Что вводит рой слепцов в картину Босха,

В шестнадцатый из камеди и воска?

 

«Воронеж-Париж» и Обратно!

 

План на Четверг:

Нализаться

В дупель, вплепорцию, в прах,

Прыгнуть в канализацию

И вылезть на Елисейских Полях,

Не удивляясь, как чисто,

(Франкрейх, ети его мать!)

Шляпу у трубочиста

С громкой икотой отнять.

Это подстава и бяка,

Это ужасно старо —

Видеть потомка казака

В каждом сурке из бистро!

Вторить церковному ору!

Выкрасть у бомжа часы!

Плюнуть в лицо Сальвадору,

Рвущему Пабле усы!

Быть по старинке не в духе,

И проклиная весь мир,

Смутно надеясь – у шлюхи,

Выспросить -«Vо la Sortir?».

Знать- будуар их культура,

А не плебейский лабаз!

Точно такие же дуры

С зенками лазят у нас!

С думою смутной и вольной

Как аргонавты в пути,

В лондонском смоге viv Смольный

Иль Пикадилли найти!

Франция! На фиг! Всё враки!

Карта побита! Я – пас!!

У Андалузской собаки

Плачет искромсанный глаз!

Мимо какого-то Солнца

С воем слинять без штиблет,

Долго пытать у гасконца,

Что по-французски «Минет»?

Мстить: в Москове до обеда

Снова крестьян на..ли!

С крысами на велосипедах

Дружно рвануть в Тиволи.

Перепугать франкмазонок,

Гидов тупизмом взъебать,

Ночь провести средь картонок

Склада «Шанель» N5.

И не дождавшись Шанели

В Сент-Ориоль-Наблюе

В кровь, как в России хотели,

Морду набить Депардье.

Рядом с воришем горбатым

– Тебья не дурья губа!

Быть от-кутюр и поддатым,

В тютельку, в меру, слегка.

   

Смазать все звуки и краски:

Кадмий, индиго и медь,

И в инвалидной коляске

К неграм в «Юнеску» влететь.

Вон этих негров любитель!

Родины славной певец!

Дикой провинции житель!

Многих частушек отец!

Вижу цветение века

В парке Жофри Валуа —

Вместе троих гомосеков

И двух троцкистов в боа.

Хочется мира и драки!

Что там за крики и звон?

В этом сияющем мраке

Дует в трубу Посейдон!

Хочется в центре культуры,

От древнерусской тоски,

Бить вместе с неграми фуры

И поджигать бутики!

Хочется спутать им карты,

Хочется, … твою мать,

Быть впереди «Лейбштандарта»!

С знаменем красным шагать!

Хочется денег и пищи

От древнерусской тоски,

И Леонардо да Винчи

Тут же порвать на куски!

Петь во весь ор «Марсельезу»

С «Хорстом» чредуя её,

Хочется вызвенить мессу,

Чуть блеванув на неё!

Рвать с кардиналов гамаши,

Сколько ещё им вонять?

С крыши Парижской Мамаши

В Сену бутылки швырять!

Крошки пролить из кармана!

Нет ни сантима! Шалишь!

Выгнувшись, как гитана,

Золото лить на Париж!

Хочется в центре Европы

Где всё гнило и старо,

С криком: «Товарищьи! Копы!»

Скрыться в клоаке Метро.

Вытянув длинную выю,

В дредревнерусской тоске,

Сквозь Скориал в Далузию

Дико скакать на быке.

Там столоваться у крысы,

Больше ста грамм не проси!

И через Зазер Алисы —

Снова в клоаку Руси.

Здесь не промазав ни разу,

Низом минув города,

Вылезти из унитаза —

Фирмы Корбе Леруа!

Выпить из ящика водки,

Или пожалуй «Шабли»,

Прыгать блохой в сковородке.

Мять между пальцев рубли,

Видеть в оконных узорах

Крошку Жужу с Шуази,

И вспоминать Сальвадора

Дали стальные усы!

 

Анусифалус и Фалусианус

 

Город Воронеж.

Четыре часа.

Его не догонишь, хоть отсоси!

Люди затягивают пояса

И вешаются, как повелось на Руси!

   

***

Анекдот:

«Однажды римского флейтиста спросили:

Вы хотите быть народным артистом?..

Или гражданином России?..»

Убедил, что Рима ему достаточно!

Умничка!

Лапочка!

Спросите, что там, по рации!?

На парад тебе хочется, дед?

Провинция любила б покататься,

Да саночек у неё нет!

Мелочные затейки.

Чиновные малыши.

Она считает копейки,

Пфенниги и гроши!

Московские пасторали —

Песок на её зубах,

Провинции не до морали!

Вах-вах!

   

***

Тут тишь благодатная,

Лопухи и заборы,

На бугре храмина отвратная

И к ней – два приора!

«В парке, где всю жизнь гуляла,

Пиво пенилось подчас,

Куполастое бунгало

Размахнулося на нас!

Крест на пузе – новый папа!

Наш ответ тебе – другой!

Ты ползи отсюда, жаба,

С волосатою рукой!

Поп – хитрючая Тортилла!

Бога верная слуга!

Нам твои паникадила —

Свинке пятая нога!

   

***

Нашепчу дружку на ушко —

Песенку новейших дней,

Наша новая частушка

Для девчонок и парней:

«Две курчавые свиньи

От Египта оттекли!

Прихватив сокровища

Из казны «чудовища»!

На «хэ"обзываюся,

По миру скитаются!

Разведывательно-диверсионная гропа!

Опа!

Рассуждают о юдоли,

Продавая ватерпас,

Прочь катись, Прекатиполе!

Отвали скорей от нас!

«Трупы врагов устилали склоны холма,

позиции минёров покрылись фонтанами взрывов!

Мы им дали…

Обрушились дома…

Враги смылись хором

Браво… и так далее!»

«Мала Самахвани???»

Не прерывайся! Продолжай, Рива!

«Ударная группа драдась и в окружении

Тяжёлое положенье!»

А ваши трупы благодаря комиссарам-бездарям

Поля не устлали?

Ох, мы рыдали-рыдали!

Левитанисто!

Смачно!

Красиво!

   

***

Ждёт-пождёт революционного принца,

Как принца Гамлета Дания,

Закомплексованная провинция,

Изнемогая,

Чая, кому отдаться!

Хоть бы вождик какой, а не эти мучные черви!

Хоть бы валькирия в майском жукове!

Хоть бы ангелы над грязью вечерней

Пожжужжали!

Подежурили!

Погукали!

Ворьё-шмарьё

Забрало власть,

Теперь решпекта треба!

Чеку рвануть —

И в эту муть!

Чтобы клоками небо!

Фасции нам и святые дубы бы,

А не ваши паршивые козни и дыбы!

Ваша Честь!

Пыль такая, как пепел Помпеи!

Патриотизм не горазд произнесть!

Здесь проходят века, потихоньку курвея!

Благая весть! Это Помпея и есть!

Провинциальный город, как город,

Событие – полёт шмеля на свалку!

От уродов и их морд

Хочется податься в избу-читалку!

   

***

Господа!

 Мы кажется остановились на попах!?

Есть ли что актуальнее

Поисков подобия Высшего Существа

Там, где стукачи и братва?

Как мило!

Как чудно!

Ах!

Карманы отсюда до пола

Демагогия пенится!

Какие вам деепричастия и глаголы?

«Продадим

Го-о-оспода

заместо арбидола!»

Бе-еееее!

Одно слово!

Ненакопленцы!

Они снова не готовы вслух

Сказать хоть что-то по существу,

И любят лучшую из показух —

Облизывать братву!

   

***

Люди – общие места!

…у Досточтимого Беды!

Вау!

Платонов! Мандельштам!

Лепота!

И у крота

Есть понятие цвета!

Сионский комсомол!

Там-тарарам-там-там-там-там!

Там-тарарам-там-там!

По местам!

С Маркса быстренько

На средневековые бредни пересели

Жлобьё и спецслужб старатели!

«Готов служить великим идеалам моисееееееея

И этой… как её? … богоматери!»

Водрузили невесть что и – хорош!

Но даже если ты – вошь

И любишь

Живое,

А не колбасу,

Знай:

Только пока ты живёшь,

Можно ковырять в носу!

А эти двое уже далеко-далеко,

У Альфа Центавра или ещё где-то.

Там не дают за стихи молоко

И не обзывают поэтом!

Один смотрит

Сквозь спасательный круг

(Хорошее зрение и аппетит!),

Другой – железнодорожников друг,

В Детском Парке как сталактит

Стоит

И ему

Недосуг

Понять, где болото, а где кулик!

В болоте работа -пили до захода!

Кулик не велик, да будет кулик!

C заутрени не допил,

Заложена его лира,

А другой в это время в штаны навалил

Из-за отсутствия в парке сортира.

У обоих мятые штаны,

Хранящие бронзовую сперму.

И если кому-то они нужны,

То только СионТрахБахШвахКомннтерну!

Рядом – скамейки для старушечьих пялец.

Стой, кто идёт?

Ты, малец?

Ну, идиот!

Если в парк закатится неандерталец-

В обморок упадёт!

Люди кругом ходят, бродят,

Сидят на скамейке

Типа лежак,

Кто-то от тоски великой почиет в бозе,

А кто-то свихнётся и так!

А рядом ещё Высойского поставили!

Вспомнилась мне как-то байка о Авеле!

Мать честная!

Стоит!

Большая медная голова…

Я увидел и вспомнил товарища Сталина!

Хорошо жить на свете, братва!

Не перечь мне, Ницца!

Милая милая родина, старая перечница,

Скажи, скажи, что же сделалось с нами?

Брови ссуплены яро,

На колене гитара

А из гитары как из Ада, бьёт пламя!

Рядом стоит мент.

Что плохого, если

Поставить объединённый монумент

Мандельштаму и Хорсту Весселю?

По моему неплохая идея?

Иде я?

Живём пресно, неинтересно,

На заморские яства поглядывая.

Пусть уж лучше бы бонзы

Из латуни и бронзы

Изваяли Большого Бен Ладена!

Памятник поставлен мило,

Из бульвара произрос —

Голова, как у Атиллы

Посреди чумных берёз.

Замечательна картина,

Милой родины края —

Пушкин – медный Буратино

И Есенин без …!

Веселися, пан рогатый,

Лей весёлое вино!

Рядом Бунин бомжеватый

Век жуёт своё говно.

Замер амер в позе брачной

Затомился, занемог,

Оказался он собачник,

И табачник он и фрачник,

И охотник и стрелок!

Не у нас, а в Понсе где-то

Пёсье гурое жуя,

Пусть стреляет сигареты

У французских боржуя!

Думают, вам только нивы,

Бич коровий, помело?

А я думаю, будь живы,

Размахнулись бы в хайло!

   

***

Я паче всех чашек лелею мечту:

Вот, госсияне, заживём-ка мы наново!

Поставим же наконец памятник

Московскому Менту,

Скопировавшему себя у Балабанова!

Порвём острой грудью все мировые ленточки,

Хотя б и ждала Москву психиатрическая больница,

Милые мальчики, патриоты,

Студенты и студенточки,

Не задумывались,

Почему нам так грезится Ницца?

Хватит тешится христовой могилой!

Верить кремлям, вранью и грабилову!

Если будешь глупцом и дебилом,

То побредёшь в могилу!

Этот город – грязная яма!

Не прожить тут без пирамидона!

И если ты климактерическая дама,

Салютуя времени Оно,

Пролезь в историю через анус Мандельштама,

Через фалос Платона!

   

Один – ворон,

Другой – стерх!

Разными идём путями,

И всегда да будет так!

Руку солнцу вместе с нами!

Руку к Солнцу!

Шире шаг!

 

Квартира

 

Сосед всё время прибегал,

Всё время квакал и икал,

И распалённый от угроз,

Всё время головою трёс,

Как заколдованный матрос,

И как с ума сошедший зверь,

Всё время бил рогами в дверь.

Он, как сбесившийся игрок,

Всё время вырывал звонок,

Он с корнем вырывал звонок,

И чёрт бы со звонком —

Писал доносы он в ДОМКОМ

ДОМКОМ солидной дамы,

Он дефилировал с совком

И слал всем телеграммы.

«Я каждый день едва живой,

И страшный зверь над головой.

Всё время он топочет,

Бьёт в потолок большой клюкой

И нашей смерти хочет!»

   

Мы не творили ничего.

Не беспокоили его,

Не заливали мы его,

Не засыпали мы его,

Не поджигали мы его,

Не поджидали мы его

Не сваливали в ямы,

Не побивали мы его,

А он твердил упрямо:

   

– Я очень важный инвалид!

Сожжён, заплёван и залит!

   

Вот так сосед весь день твердил:

– Кругом мои солдаты!

И бил в ведро древком от вил,

И палкой от лопаты.

   

А почему такой аврал

Торнадо и цунами?

   

Сосед был важный генерал,

И жил как раз под нами…

Сосед был важный генерал,

Висел он в большой он раме…

Сосед был важный генерал,

Он губы тряпкой вытирал,

И ел суфле руками!

Он был изнежен и раним,

Чего бы нам виниться?

А нам-то что?

А… бы с ним!

Пусть стережёт границу!

Шпионов ловит он подчас,

И пусть себе он исто

Сражается вдали от нас

С толпой контрабандистов!

Подумал как-то этот мим:

«Здесь беднякам не Ницца!»

И тип сомнительный под ним

Легко переместится!

Читатель спросит: «А куда?»

Туда, где воздух и вода!

Где все поэты жить должны,

Где только колья и рожны,

А не зефир и пряники,

И для ношения даны

Зелёные подштаники!

Наш генерал был очень прост.

Решил он, что соседи

Должны переезжать под мост,

Где свиньи и медведи.

   

Играешь в покер у реки,

Или терзаешь лиру,

От генералов береги,

Мой друг, свою квартиру!

 

Рим

 

…Перевалив хребты, я зрел отвалы,

Какими ограничивался дух

И самый смысл державы величавой

Когда-то мощной, чей огонь потух

Чья гордость величавая была

Защищена размахом крыл Орла.

От Инда до Египетских пустынь,

От скифских копей до пролива бриттов

Попробуй, варвар, подерзить, низринь,

В Капуе утверди свое копыто!

О гаваней паук! Бросая сеть

К дакийским долам, к докам Альбиона

Ты иссушил и обескровил лоно

Родных полей. Кто хочет все иметь

И пользоваться всем, тот должен знать,

Как, обокрав весь мир, не потерять.

Солдаты Рима! Ваш давнишний враг

Склонён перед пронзающей орлиной

Клювотворящей и сочащей миной,

Пред зевами сакральными собак…

   

Здесь было запустенье. Грозный смерч,

Какому трудно подыскать названье

Рассек богатство, обескровил речь,

Изгнал народы и обрушил зданья.

Колосса злого, что еще вчера

Стоял над миром грозно, как гора.

   

Кровавыми грядами нес восток

Пружины горя, бедствия причины:

Там дикари Атиллы, как поток

Ворвались в беззащитные долины

Как горная лавина, вал и вот

Все закрутил времен водоворот.

   

Орлиный глаз мог различить едва ли

В обломках колесниц былые оси

В огромных нишах, где ковали сталь

И где цвели плоды и смысл ремесел

Лишь проносились тени тех, чья стать

Сильнее слов могла о всем сказать.

   

О Призрак Величавый! Терн густой

Овил твой остов неживой и мрачный

Еще вчера живой, покойник фрачный,

Напичканный бальзамом и смолой

Еще хранил былое очертанье

И уши воздымал, как ротозей

Изгрызенный мышами Колизей.

Минуя вид, похожий на рыданье

И обращаясь к тверди голубой,

Мы здесь начнем свое повествованье —

Рассказ печальный о душе живой.

   

Как бледен космос пред твоим ярмом,

Твоими кандалами и бетоном,

Горячим спором и полдневным звоном,

Перед владыкой, низводящим гром.

К бряцанию полночному охраны

И призрачны ночные великаны

Хранимые безжалостным орлом.

   

Здесь зодчий был. Труды Аполлодора

Дерзаньями природу превзошли

Унылые рабы ночами жгли

Костры средь рытвин, мрамора и сора,

Здесь раздувал неколебимый стан

Нерона ослепленный истукан.

   

Уж ставни отпирал меняльщик-скряга,

В лавчонку отправляясь за вином,

Невыспавшийся в инсуле бродяга,

Вливаясь на заре в дорожный гром

Заря уже осваивала небо

И на Востоке желтый круг вскипал

Раздатчики считали меры хлеба,

И ставни открывались у менял.

В подслушиванье вкладывая силы

Доноса вдохновенные сыны —

Одетые цивильные вигилы,

О их очам доступны даже сны!

Жонглируя железными шарами

Заезжий клоун в шапке голубой

Вздымал кадык. Толпился люд во храме

И киник был, как пес сторожевой.

   

По городу вышагивали алы,

Чеканя шаг сапожный, и в бреду

Испуганно текли провинциалы,

Запахивая тоги на ходу.

И, тявкая, взирали на столпы

Бродячие собаки и послы.

   

Под портиком уже сидели дивы,

Взывая к клиентуре, но она

Разборчива, брезглива, прихотлива,

Была пресыщена и несколько жадна

Философы кому давали клички

Мальчишки, лобызатели харит,

Сбирались, отложив свои таблички…

О боги Пантеона! Что за вид!

   

Под римским гримом греет струпья

Жмыха и сора полный хлев

Горнило замыслов преступных

Кузница легкомыслых дев.

   

Вотема маленького скерцо

В репертуаре чудака —

Как совместить влеченья сердца

С поползновеньем кошелька.

Агриллий! Смуглый гном – галчонок,

Чей клюв кривой к губе прирос,

Дешевизна твоих девчонок

Меня наводит на вопрос.

Диалектическая сводня!

Я должен наперёд узнать,

Быть благодарным мне сегодня

Иль завтра громко проклинать?

Ты либо гений альтруизма,

В алтарь влачащий чистый дар,

Или изменник, чья харизма —

Всучить шуту гнилой товар.

   

Чужая жизнь – предмет для осмысленья.

Через века какой-нибудь схоласт

Приводит к знаменателю знаменья

И, глядь, рецепт почившему подаст:

Здесь – хорошо, здесь – сносно, здесь – не так,

А здесь кипел в дерзаниях дурак.

На рыбном рынке так же, как всегда

Старух скопленье, гомон, визг и драки,

И чешуя мерцает, как слюда,

И от стыда в чанах краснеют раки

В цистерне рачий шествует поток,

Пока его не просят в кипяток.

   

«Учитывая наше положенье,

Мое письмо, быть может, не дойдет,

Но добрый Зевс, рассчитывая ход

Дарует нам другое обретенье,

Потери компенсируя. Таков

Закон природы и удел веков.

Прости мне философские пассажи,

Ведь близость смерти пробуждает вкус

К вещам, какие не сыскать в продаже…

Коль рядом смерть, то слаще голос муз.

   

Что нового? Надежда так слаба

В груди приговоренного раба.

На мне лежит печать тяжелым гружом,

Она утяжеляет душу мне

Мне было легче в поле, на войне,

Чем в этой гнойной яме, верной музам

Здесь в Риме, среди белых тог,

Среди людей я очень одинок.

По праву первородства нам даны

К родным холмам и далям отчим тяга —

Все то, чего лишен бродяга,

Все то, чему мы так верны.

Здесь на закланье бросила судьба

Меня зверью, увы, как каплуна.

Смотри – в саду ребята, голося

Рвут яблоки для бедного гуся.

Мне говорили – спасся Тревильон

Не знаешь, Кассий, где укрылся он?»

   

Когда нечеловеческий поток

Нас вовлекает в сферу истребленья,

Прошедшей жизни подводя итог.

Как собирать плачевные каменья?

Отчизны уходящей из-под ног.

Последние свирепые бои

Мои друзья вели на голых скалах

Все отраженное во мне, в глазищах впалых

Я занесу в мемории мои.

   

Сражаться в окруженьи, полагать

Незыблемую смерть уже решенной

В стране отцов, над колыбельной Роной

И плен познав, Валгаллу призывать.

Умели мы, пока был смысл, упорно

Идти вперед, в долинах ткали мы

Широкие кровавые полотна,

Реченьями вождя напоены.

Мы звали духов предков на подмогу,

В краю долин, среди безлюдных скал,

Но вдруг легионер приставил ногу

И показал ужасный свой оскал.

Отчаянье мы нежили в кармане,

Разящим стрелам открывая грудь

Передо мной мальчишка-латинянин

Упал на камни, преграждая путь.

   

Нас увлекала воля латинян

Все выше, до конца, пока спиною

Мы не уткнулись в каменный карман

Здесь был предел порядку, силе, строю.

Теряя все средь бешеной резни…

Мне прорубили кисть, от дикой боли

Я закричал пленившему: «Казни!

Смерть – это приз пред обликом неволи.

   

Нас резали как блеклый скот, рядами,

Вокруг, внизу, над нами и во мне

Орлы темнели. Искры над древками

Горели в наливающейся мгле.

Оставшихся погнали вниз с горы

Легионеры свежего призыва

И ветераны, ухмыляясь криво

Бросали хворост в жаркие костры.

Военный лекарь норовил поспеть

К кричавшей боли и несли в палатки

Всех тех, кому загадывала смерть

Дурацкие Эдиповы загадки.

Наутро вереницей мы брели

В молчании и тлене, над страною

Любви и детства, медленно текли

Болезненные тучи чередою

   

«…Но главное, чтоб мысль была легка

И в ясности ее зерно всходило

Осмысленною зеленью ростка,

В чьем сердце солнце пробуждает силы.

Я начинаю медленно стареть,

Печаль – тому свидетельство, однако,

Кто норовит взглянуть в глазницы мрака,

Тому еще сложнее уцелеть».

   

Душа моя летит от тесноты

Сырых каморок, веру устремляя

К вратам небесным,

К злачным долам рая,

Где чаянье с отчаяньем слиты.

Скрепляя берега, поют мосты

Свои хребты над гладью напрягая.

   

О Кассий! Я не сплю от мерзких крыс

Они мешают сну и тренировкам

Невыспавшись, смотрю все время вниз

И меч мой выпадает вниз неловко

Как глыбы Альп, в руке все тяжелее

Стремится в землю и немеет шея

И затекает и болит рука

Наверно я старею. Голова

Полна каким-то бредом, звоном, вздором,

Обрывки детства узнаю в котором

Надежда теплится, пока еще жива.

О бедный мальчик! Бедная держава!

Легко сказать, живя у мертвых вод

Как херится естественное право

И правит сволочь, зажигая сброд.

Ты знаешь, приближая страшный день,

Бог времени шагреневую кожу,

Сжимающуюся – подносит к ложу,

Коптит фитиль, отбрасывая тень.

Мне было б интересно проследить

Какою траекторией попали

Такие же, как я сюда из дали,

Решившие в застенок угодить

Я рад, что ты здоров и острый плуг

Охотно бороздит благое поле

И главное, мой друг, что ты на воле

И песнь твоя свободна, лучший друг.

   

Все ближе Смерть. Сегодня от древка

Ребячьего пришли мы к настоящим

Заточенным, кромсающим и вящим

Орудиям, легка моя рука,

Натруженная палкою тяжелой

О женщины, запахиваясь столой,

Вы знаете, кто лучший Ваш слуга.

Все эти перемены – тяжкий крест

Я знаю, что убить себя позволю,

Мне даже смерть навек подарит волю

Мой нос скорбит – о запах отчих мест!

Последнее письмо. Здесь на чужбине

Я понял, Кассий, что я был дурак.

Тебя я обнимаю и отныне

Забудь меня.

Твой брат. Твой бедный Франк.

   

Я написал. Последнее перо

Последней мысли вздох – твоя табличка

Надсмотрщик Крысолов – вот это кличка

Тебе бы христианское миро

Пролилось на башмак. Вот время боя

И ты б споткнулся, как неловкий хряк

И был бы срублен лезвием как злак.

Ты б покрутился на арене воя

Ты смотришь, чтобы я не убежал

И не унес пудов живого мяса,

Втыкаясь в нас булавками приказа.

Концы плетей – острей пчелиных жал.

Мой мозг распух, не может здравый ум

Движенье к смерти равнодушно числить

Побег свершить – не то, что смерть измыслить,

Как спятив, это сделал старый Юм.

Он был веселый парень, поначалу

Он нас бодрил иронией своей

Бежал, был пойман, увезен к причалу

И кончил жизнь на брусе, ротозей.

   

«Ты должен знать, что завтра страшный пир

Предвестник смерти в дикой лотерее

И я зову последний миг. Скорее

Мне надоел такой жестокий мир.

   

В пустых мозгах распущенного Рима

Рожден, пятная истину саму

Невыносимый безусловный стимул,

Других прирезав, выжить самому.

К кому здесь обратиться за советом

Сосед мой – каучуковый эфеб

Уж лижет с всевозможным пиететом

Свой новый, черствый и кровавый хлеб,

До вечера насилуя снаряды

И прыгая в просветах колеса…

Он, кажется, обрел свою отраду

И целый день мозолит мне глаза.

Когда бы смерч сенатора занес

Сюда и облачил в мои одежды,

Я б посмотрел тогда в глаза невежды,

Где безответно затенен вопрос.

За ослушанье здесь сажают нас

В бетонный карцер, где царит болото

И стаи крыс, чья бренная работа

Косить на пришлеца звериный глаз.

Ты видишь, как сакральная свинья

Повержена копьем, влачит утробу

Под крики тех, чья неизменна злоба.

В простых понятьях здесь сгниваю я.

Поставить памятник со шлемом на лице

И инвентарным номером, а кличку

Они имеют скверную привычку

Латинским шрифтом утвердить в конце.

   

В конце концов не все ли нам равно

Где нас встречает воля? Если с нею

Я собственной судьбой не овладею

Несчастен тот, кому не суждено…

   

Врачи. Массаж. Железный блеск зеркал.

Мою башку пустую полнят знанья.

Теленка, чтобы он вкуснее стал

Отпаивают пивом пред закланьем.

До нас двух христианок рвал медведь

В награду за зловредную строптивость.

А я с мечом, и смерть – моя учтивость

Для тех, кто любит сверху лицезреть.

   

«Сплоти все силы и сомкни уста

Как весело пред сетью и трезубцем

Быть под защитой верного щита.

Все абиссинцы в диком гневе яры

Я – под защитой радости благой

Я весело отвечу на удары

Судьбы надменной. Что мне выпад твой!»

   

«Не спрашивать свой мозг! Не обращать

Зазубрины вниманья на такое

Что может волю тягостью поднять

Сомнение – балласт в жестоком бое.

   

– Здорово, Член! В надежде соискать

Нить гибели моей, ты так поспешен,

Что я не знаю, что тебе сказать

Держись, бедняга, инструмент мой грешен.

На, бедный дохлик! Избавляю. Кровь

Из этих мышц и жил уже готова

В песок уйти. Готов? В ответ ни слова,

И только всхлип, к виску стремящий бровь.

   

Ах, боже правый! Как они визжат

Я краем глаза вижу на галерке

Румяных самок, что стремят опорки

И ляжки в небо. Гаже не сыскать!»

   

Он оступился. Остановим речь.

Скажи ему: Привет, мой тяжкий меч.

О боги! Боги! Боги! Бог с тобою

Я приобрел уверенность в размахе

О боги! Боги! От такого воя

В Сахаре дохнут львы в смертельном страхе.

   

«Еще один. Прощай же, невезун

Мы встретимся в аду чрез четверть часа

Нас ангелы погонят в горло лаза

За мной, слепыш, любимец солнц и лун!

Мне было б интересно проследить

Какою траекторией попали

Такие же, как я сюда из дали

Решившие в застенок угодить.

Страшнее пота нет. Он ест глаза

И слезы вымогает у бедняги

Кровавых слез уже пролиты фляги,

Что стоит моя тихая слеза?

Ах зеркало, в том нет твоей вины,

Что вижу я себя со стороны».

   

Рублюсь, как никогда. Знай, Ганнимед

Всегда меня додавливавший зверем

Мы пишем начисто, давай сейчас проверим,

Чем начиняет небо наш хребет.

   

Я ранен в руку. Не благодарю

За лекцию кровавого ланцета.

Ты бился честно. Я тебя люблю

И твой живот пропоротый – за это.

Короткий меч за длинные мозги

Не даст и искры, высеченной праздно

Лежать в крови, икая безобразно

И созерцать кровавые куски

Не для меня…

   

Хрипящий друг, ты тоже близок к Раю!

Дерьмо с косой, ты здесь стоишь, сама

Надменный победитель, истекаю.

Круги в глазах! Слепящий холод! Тьма!

   

Его тащили за ноги до люка,

Зиявшего слепящей темнотой

И два раба, помедлив от испуга

Столкнули камень, смертью налито.

Смеркался день. Вставала камарилья

С дубовых кресел. Золотом храним

Орлиные распластывая перья

Кроваво улыбался вечный Рим.

 

Песнь Нового Мира

 

Юный Друг,

Восставший в Мире Этом,

Где всякий Час – час битвы на войне!

Я снова устремлён к тебе с приветом,

В надежде быть услышанным вдвойне!

Пусть тучи закрывают Наши Горы

И гасят Путеводный Свет Звезды,

Грозя нас превратить в тупую свору

Немых рабов среди гнилой Толпы!

Да, обладая Нравом Благородным,

Когда другие в Пламя держат Путь,

Ты будешь в своём Выборе Свободным,

Не смеющим от Солнца отвернуть!

Когда другими избрано корыто,

И лживые пред лживыми правы,

Останься Истинам Веков открытым,

Пред ложью не склоняя Головы!

Знай, место Чести не на шатких тронах!

Столетьями проверено стократ —

Гнездится пустота в мирских коронах,

У Золота в грязи – Аристократ!

Столкнувшись в Мире с мненьями другими,

Не увлекайся схваткой горячо,

И Старость не оспаривай в гордыне,

И Глупость не разубеждай ни в чём!

Среди с ума сошедших мысли здраво,

Их всех уже заранее простив!

Пред свиньями не мечет бисер Слава,

Алмазы по прорехам распустив!

Пред Голодом стяни подпругу туже!

Будь мстителен лицом к лицу с Врагом.

Нет на Земле рекомендаций хуже,

Чем Слабость и Доверчивость пред злом!

Не закрывай насмешливые вежды,

Когда пучина кроет Невода,

И тучи страха гасят луч Надежды,

И Время ускользает навсегда!

Язык сдержи, давая Право Уху,

И скопищам потеряным не верь,

Ведь Правда – не истасканная шлюха,

Чтоб всякий час ей шляться на панель!

Будь зорок, как Стрелок с надёжным луком,

И миражам чарующим не верь!

Не доверяй распятьям и клобукам,

В них, как в чужом, таится дикий зверь!

Пускай неблагодарностью за Благо

Воздаст уцелевающий пострел!

Навек запомни: всякая Присяга

Имеет исполнению предел!

Будь Офицером верным и Солдатом,

Простор Морей взрезая кораблём,

Но если над Тобой стоит Предатель,

Исполни долг – сравняй его с Землёй!

Цени того, кто Труд Высокий ценит,

И прямо к Цели Истинной идёт!

Не изменяй тому, Кто Не Изменит!

Он Твой Народ в беде не подведёт!

В Искусствах Лучшим будь под хохот дикий

Превыше оценивших высший свет!

Держи всегда равненье на Великих,

Чтобы возвысить планку их Побед!!

Не верь на грош в заоблачное царство!

Решив сберечь от хищников карман,

Не доверяй ни слову государства,

Где всякий час коварство и обман!

Не мучай Слово образом корявым!

И не бросай Высокий Ум в вино!

Знай: Истина скорее с Смыслом Здравым,

Чем с путаницей тёмной заодно!

Оружие – Исток любой Победы,

Но коль Стихии ополчатся вдруг,

Будь стоек, как Вселенские Планеты,

И не бросай Оружие из рук!

Грядущее угадывай заране!

Но если выше сила и обман,

Уж лучше Честно пасть на поле брани,

Чем жизнь влачить, сгибая рабский стан!

В Дни Радости не будь анахоретом!

Но беды встреть с сияющим лицом!

Полночный мрак сильнее пред Рассветом,

А Свет всего сильнее пред концом!

Осуществи Намеренья Большие

И черпай Знанье из немногих Книг!

Будь Сам Собой, когда кругом чужие,

И Время примеряет модный лик,

И правит на Путях Земных измена,

И ложь на джипах держит в яму путь,

И страх колеблет Лучшие Колена!

И, кажется, что силы нет вздохнуть!

И ничего не видят Ротозеи,

И сердце равнодушных не болит,

И ряженые овцами злодеи

Имеют на мгновенье кроткий вид,

Когда крадёт подонок знаки чести,

И хочет преспокойно ускользнуть,

Законам вопреки, от Честной Мести,

И Право застит Честным верный путь,

Когда в Чертогах ничего не свято,

А свято Невозможное порой,

И Молодёжь как слабые котята

Бегут за белым фантиком гурьбой,

Чтоб ни прошло пред потрясённым взором,

Не сделай ничего, чтобы потом

Не быть казнённым тягостным укором

За свою Землю, Родину и Дом!

Пусть наизнанку вывернут врагами

Сам Здравый Смысл, Вселенной вопреки,

Пусть Хитрецы царят над Дураками,

И Праздность куролесит у реки,

Пусть кажется, что Злобе нет предела,

Чтобы Терпенью – Миг существовать,

Когда Душа казнит немое Тело,

И, кажется, Ей нечего сказать,

И Люди Все, гонимы внешней силой,

Как брошенные осенью листы,

Летят под вьюгой над пустой могилой,

И ждут от Завтра мрака и беды,

Когда Талантом понукает случай,

И вместо Бога рулит чепуха,

И Мир свихнувшись, бьётся, как в падучей,

И, кажется, Вселенная глупа,

Знай, и тогда всезряче Провиденье!

Его дано не всякому понять!

Оно пройдёт над Миром грозной тенью,

На всём чеканя Римскую Печать!

Оно расставит по местам все Сроки,

Пробудит очарованных и сонь.

И лживые слепые лжепророки

Дровами хлынут в бешеный Огонь!

Верь в неизбежность скорых изменений!

В иных Богов, в иную Жизнь и Речь!

И груз тысячелетних заблуждений

Навек спадёт с твоих поникших плеч!

Чтоб языком гнилым ни говорили,

Увлечь пытаясь Всех в картонный Рай,

Те, кто сегодня в этом мире в силе —

Ты Нацию Свою не предавай!!!

Мы все на субмарине в грозных Водах!

Ты на командном мостике стоишь!

Будь неустанен в Поисках Свободы

И любопытен к миру, как Малыш!

Всё Истинное взыщет Воздаянья!

Всему есть Время в мире! Наконец

Настанет Час, и Лучшие Деянья

Обрящет Космос в Золото Сердец!

Бог изощрит Расчётом твоё Око

И даст во власть Неугасимый Свет,

И Правда, что как Солнце одинока,

Победно воссияет средь Планет!

Пройдя через Надежду и Страданье,

Укор Любимых и Вердикт Судей,

Ты лишь тогда получишь Основанье

Остаться Человеком средь Людей!

 

Театр абсурда

 

Час седьмой.

В партере – душно.

Начинается премьера,

И на сцене шар синюшный

Рядом с тачкой землемера.

Костюмеры, изуверы

Распрягают символ веры.

Сверху падает ливретка.

Внучек Ротшильда и Кобы,

Прикрывая книгу веткой

Или ветку сгнившей книгой,

Уж шинкует небоскрёбы.

Говорит студент о Босхе,

И в поллюции немея,

Топчут Гитлера в суфлёрской

Еврогейские пигмеи,

Геи, феи, хасмонеи,

Основатели борделя.

На окне опять полоски.

Что-то в мгле сосут таланты.

Кивера и аксельбанты

Украшают строем соски.

Бью его тетрапентаклем.

Под синюшным шаром голо.

Кто там: Вилли или Ники?

Всё равно – от толуола

Получаются кирдыки.

Говори амбивалентно!

От лопаты смрад могильный.

Хор юнцов канючит Хорста

Саксофон выводит стильно

Интермеццо Фаллокоста

В Нюрнберге турок с дудкой.

Пьяный дудочник в Нюрнберге

Крысам с лапы сыпет крошки.

Землекопа-изувера

Глаз валяется в прихожей

Африканские манеры

Лягушонок учит бошей.

Боже! Ужник тща изгноя?

Появление героя.

Внук Рокфеллера иль Кобы

Протаранил небоскрёбы

В рамках утреннего селфи

Из пластмассовой бутыли.

Исполать, зело, вестимо.

Появление Кинг-Конга,

Окрыляющего Диму

Появленьем Анти-Рима.

За окном из пёстрой колбы,

Выливают в горло града

Ох… е от смрада

…роящие толпы

Земляков, которых надо

Иль любить,

Иль им перечить.

Что там дальше чёт иль нечисть?

Прохождение парада

 

Что такое Хорошо? и что такое Плохо?

 

Раз к начальнику пришёл

Мальчуган с вопросом:

«Дядя, это хорошо,

Быть, как папа, с носом?»

   

Повернуло грызло дед

К мальчику сурово.

Дяди этого ответ

Привожу я в слово:

   

– Я тебе, сынок, скажу, —

Отвечает дядя, —

Не свихнуться бы ежу

На такое глядя!

Если мальчик пиво пьёт,

Курит сигареты,

Это полный идиот!

Некрасиво это!

Если мальчик пьёт вино

Маленьким стаканом,

Этот мальчик всё равно

Скоро будет пьяным!

Если мальчик воду пьёт,

Ходит в клуб умытый,

Он другого не побьёт,

Вдруг бейсбольной битой.

Если девочка стоит

В платье на панели,

Она портит чудный вид

Города на деле!

Бросив кегли и наган,

Книжку и овечку,

В церковь ходит мальчуган,

Чтобы ставить свечку!

Рядом брык и раскардаш,

А малыш, как птаха,

Среди ночи «Отче наш»

Отобьёт с размаха.

Хорошо он знает ад,

Всем забьёт он баки!

Не футбольный он фанат,

Не поклонник драки.

Если в пол башкой он бьёт,

В нос засунув пальчик,

Всяк в округе признаёт —

Это милый мальчик!

Если кроха во дворе

Кормит кошку бомжем,

Нашей дружной детворе

Он пример хороший!

Раньше здесь была пальба,

И разборки, котик,

Уважай, сынок, попа

За его животик!

Раньше здесь большевики

Правили немножко!

Нам такая не с руки

Грубая делёжка!

Если мальчик, господа

Юн, смышлён и светел,

Он не пустит никогда

Денюжки на ветер!

Пусть разделит он вокруг

Всё несправедливо,

Нашей биржи верный друг,

Будет жить красиво!

Если вспомнишь мой совет,

А не позабудешь,

Ты объездишь белый свет,

Олигархом будешь!

Папа твой не генерал

Носит не гамаши!

Он не знает, кто прибрал

Сбереженья наши!

Путешествуй, смейся, бди

И не бойся клизмы!

Когда вырастишь, поди

Защищать отчизну!

И тебя я похвалю,

И твою золовку,

Если ты, малыш, в бою

Сложишь в гроб головку!

По небу летает стриж.

Рядом – бомж Тимоша.

Если ты, как сычь, молчишь,

Ты – малыш хороший!

Раз к начальнику пришёл

Мальчуган с вопросом:

«Что такое хорошо,

Если папа с носом?»

 

Элегия

 

Ох балять мои руки балять

Потаму что я с севера что ли

В мир пришол чтобы всех оtъяб. ть

А не vё..вaть в чистое поле

Юг – не юг И на юге – пi. дец

Гречка снова засохла на взлёте

Мне сказал прямо в ухо отец

Я служил в осемнадцотай роте

Неизвестно какого полка

О девизии сведений нету

Сто вторая, кажись, а пока

Почитай-ка зелёнай газету

И балванку вставлял я в сапло

Не к тому чтобы жопу лелея

Пан ченовнег корёжил еb. о

И выдрютчивал толстую шею

Я страну как радную любил

Не за бабки чины и награды

Не затем я мазоли набил

На руках и нагах и где надо

Не затем не имел ни x.я

Поднимаясь в атаку и в поле

Чтобы всуе бугриласць земля

Чтоп стеною вставали юдоли

Не к тому я трудился, сыног

Не к тому отбивал я чичодку

Чтобы фраер малютку упёк

За какую-то x. рь за ришотку

Жизнь – не поле сыног не пizди

Здесь на каждой заставе – засада

Коль задуматься, как ни крути,

В день грядусчий и там впереди

Ждут сынок нас такие пути,

Что об этом задуматца надо.

Но в конце – осиянная даль,

Коммунизм или лунка у храма.

Пусть в душе угнездилась печаль

Жми сыног что есть сил на педаль

И крути эту штуку упрямо

Наш колхоз горацким не чета

Не папасть всем даярам на Кубу

Мне у женщин знакома черта

Что так круто проходит по крупу

Разделяя на секции шар

Не дано этим бабам иное

Мы разносим по миру пожар

И гордимся своей x. етою

Да, живу я мечтой об аце

Тру руками пустые карманы

Ведь у задницы всякой в конце

Ожидает нас свет осиянный

Если б всех в этом мире сабрать

Можно было бы выстроить плаху

Эх балять мои руки, балять

Что сказать ещё Ну его на х.й