День второй. Вечер

– Катя, bellissimo! – голос из-за моей спины.

Синьора А. – владелица палаццо, потомок дожей. Мы знакомы лет сто. Одно время у нее дома был многоязычный литературный салон, потом я учила ее внука живописи…

– Спасибо тебе за эту картину. Не только за акварель, а за тебя на этом мосту, ее пишущую. Это вторая моя радость за сегодняшний день. Первая – я стояла на балконе и поливала цветы и вдруг увидела свою подругу на санпьеротте[5]. Она гребла сама и помахала мне, сказав: “Венеция возвращается к себе”. А вот теперь ты. Venezia ai tempi di coronavirus è sempre bellissima[6].

Я стою на пустынном мосту Академии и пишу “картину карантина”: в кои-то веки могу позволить себе пленэр в этом месте, куда обычно невозможно просочиться, не сломав кадр десятку туристов, позирующих перед телефонами и селфи-палками на фоне церкви Салюте.

Теперь она смотрится по-новому. Ее купол словно бережно накрывает город. И вся история его читается иначе. 1630 год. В Венеции внезапно остановилась свирепствовавшая повсюду чума. Остановилась не случайно, а благодаря беспрецедентным карантинным мерам Венецианской Республики. Да и слово “карантин” – венецианское: quarantena означает “40 дней”. Именно столько дней чужеземные моряки оставались на кораблях и дальних островах, прежде чем сойти на берег, дабы не занести чуму в Венецию. Вот чума побеждена, и дож Николо Контарини и другие правители решили построить храм, посвятив его Богоматери Здоровья (или Спасения: по-итальянски это одно и то же слово Salute) в память о том, как она избавила город от страшной болезни, унесшей тем июнем больше жизней, чем когда-либо. Уже четвертую сотню лет 21 ноября по этому мосту к церкви Санта-Мария-делла-Салюте проходит весь город. Истинный праздник народного благочестия. Венеция в этот день молится о болящих. В толпе мешаются торговцы и рыбаки, потомки дожей и бродяги. И плывет по мосту толпа. И звонят колокола, и взлетают в высокое небо грозди цветных шариков. И колеблется лес свечей под сводами Салюте. И специально возводится к этому дню мост, что повторяет бровь над нотным станом. Все связано. Legato… Мост – он и есть легато. Связь времен непрерывна. И легато оказывается всё. Ибо тонкие невидимые связи протягиваются туда, где все иное бессильно…

Я задумалась. Акварель тихо сама расплывалась по бумаге.

Время тоже.

– Катя, non ti sembra surreale?[7] – Теперь по мосту проходит Моника, соседка и владелица булочной за углом.

Да, мне кажется сюрреальной эта картина пустынного Большого канала и моста, да и я сама, стоящая на нем с этюдником. Когда я последний раз писала отсюда, из этой точки? Лет 20 назад, наверное…

Вскоре за Моникой появляется нагруженный продуктами Пьеро, фотограф, отец ближайшей подруги одной из моих дочерей.

– Ciao! Как приятно видеть, что люди не сдаются. Мы все не должны падать духом.

Пьеро знает, о чем говорит. Их семья после “высокой воды” и теперешней туристической катастрофы на грани разорения.

Я киваю понимающе. Моя собственная мастерская до сих пор в руинах, а вместо обещанных компенсаций в город пришли чума и карантин.

Пьеро тащит тележку с продуктами вверх по мосту.

Еще минут десять проходит в тишине.

И снова за спиной раздается:

– Катя! Как это правильно – то, что ты делаешь. В такие времена Венеция должна держаться искусством. Так было всегда. Нам повезло, что мы венецианцы.

Еще один мой сегодняшний собеседник – особенный. Голос такой знакомый, что мне даже не нужно оборачиваться. Обладатель голоса это знает и продолжает без паузы, не дожидаясь моего отклика:

– Знаешь, я сегодня перечитывал Мандзони, Promessi Sposi (“Обрученные”). Как будто сегодня написано!

Прямо на мосту он достает потрепанную книгу и читает вслух:

– “Что касается способа проникнуть в город – то Ренцо понаслышке знал, что существовал строжайший приказ никого не впускать в город без санитарного свидетельства, но что тем не менее туда отлично входил всякий, сумевший хоть немного изловчиться и выбрать подходящий момент. Так оно в действительности и было. И даже оставляя в стороне общие причины, по которым в те времена всякое распоряжение выполнялось плохо; оставляя в стороне причины частные, так затруднявшие неукоснительное его выполнение, – приходится сказать, что Милан находился уже в таком положении, что не было больше смысла оберегать его, да и от чего? Всякий попадавший туда казался скорее легкомысленным в отношении своего собственного здоровья, чем опасным для здоровья горожан… Дня не хватит, чтобы рассказать все, что стало с Миланом! Это надо видеть собственными глазами, потрогать собственными руками. От таких вещей сам себе становишься противен! Я, пожалуй, скажу, что постирушка эта пришлась мне в самый раз. А что эти синьоры собирались там со мной сделать! Услышишь, погоди. Но если бы ты только видел лазарет! Есть от чего растеряться в этой бездне страданий. Ну, будет. Потом все тебе расскажу…

– Погодите: а чума-то? – сказал Ренцо. – У вас ее, думается мне, не было.

– У меня не было. А у вас?

– Была. Так вам нужно быть поосторожнее. Я прямехонько из Милана. И, как вы еще услышите, можно сказать, по уши залез в эту самую заразу. Правда, я все на себе сменил, с головы до ног. Но ведь эта гадость иной раз пристает прямо как какое-то колдовство. И так как Господь до сих пор охранял вас, мне хочется, чтобы вы были поосторожней, пока эта зараза не кончится. Потому что… Мне хочется, чтобы мы весело пожили вместе, да подольше, в награду за все страдания, какие мы претерпели…”

– Ладно, не буду тебя отвлекать.

Он тихонько обнимает меня сзади за плечи вытянутыми вперед огромными руками (дистанция один метр!), и фигура его удаляется, растворяясь в пустынных сумерках.

День третий

Было очень тихо. Тише, чем обычно в нашей Тишайшей. Иногда в кармане подрагивал телефон – бесконечная череда журналистов. Я нехотя соглашаюсь отвечать на вопросы всех каналов, хотя это и отнимает уйму времени, но мне кажется, сейчас очень важно донести не только трагические цифры (на сегодня зараженных в Италии 10 149, смертей 633), но и запах утреннего кофе, милые приветствия и шуточки, собачий лай, детский смех и этот золотистый всеобнимающий свет. Словно базилику Сан-Марко с ее мозаиками вывернули наизнанку и частички рассыпались по улицам, площадям и каналам.

Утром состав прохожих мало отличался от обычного. Рабочие, служащие, мусорщики с тележками, бармены и продавцы, открывающие лавки. Пусть весь мир считает, что нас закрыли, – мы откроемся, как всегда. Туманное солнце спросонья протирает окна, купола, черепички. Открываются крылья ставен. Народ вытряхивает перины и подушки. Все как заведено. Годами, веками, эпохами.

К полудню людей снова чуть прибавилось. Обеденный перерыв: рабочий пьет кофе. Курьеры “Амазона” остановились на углу и жарко обсуждают китайские посылки. Говорят, не опасны. Но как знать. Что-то смешное, трогательно старомодное и одновременно совершенно безнадежное есть в этом всеобщем (тут ли, в фейсбуке ли) квадратно-гнездовом узконациональном мышлении. “Итальянский вирус”. До этого был “китайский”. Отчего так сложно понять, что вирусы не подчиняются административным делениям, что не существует никакой единой Италии (например, Пьемонте отличается и отстоит от Калабрии примерно как Мурманск от Тбилиси, если не больше), что от Ломбардии вирусу сильно ближе до Австрии, чем до Сицилии… Как важно это понять – и наконец принять не пограничные меры, не политические, а реальные, общие, одни на всех. Эпидемии уже нигде не удастся избежать, почему тогда нужно обреченно ждать перескока цифр по мере того, как делаются (или не делаются) тесты (в реальности зараженных всюду куда больше). Пока же наше правительство, кажется, решило все-таки о нас позаботиться и рассматривает проект указа об отмене налогов и счетов за газ-воду-электричество на время карантина.

Что это? Нарастающий стрекот расколол на мелкие кусочки тишину венецианского неба. Над городом огромной стрекозой кружит столь непривычный для этих мест вертолет. Неужели решили патрулировать?

В этот момент меня нагоняют Риккардо и Сара, мои соседи-инженеры. Вид у них довольно запыхавшийся и растерянный.

– Что это, не знаете? – я киваю на стрекочущую точку-запятую в голубом небе.

– Вертолет? А ты не знаешь? Carcere![8] У нас офис рядом, мы убежали. Заключенные подняли бунт, подожгли тюрьмы. Все из-за вируса! Им свидания отменили, они и взбунтовались. Один сбежал.

Кажется, в этом опустевшем карантинном городе нам не придется скучать.

С родины тоже известия в том же духе: говорят, Карант Гонституции (или я что-то напутала опять?) на месте до скончания века.

Я тороплюсь. Я во что бы то ни стало хочу попасть на пленэр: случай выбирать в городе любые места, даже самые классические ведуты, едва ли еще представится.

Пустынная, залитая солнцем Пьяцца. Я никогда не видела ее такой. Золотая голубятня у воды. Голуби, впрочем, тоже куда-то подевались вместе с туристами. Или улетели на карантин. Вместо них над Сан-Марко кружат чайки. Их тени на огромной пустой площади создают какое-то кинематическое кружево. Как будто завитушки, капители и пилястры с фасада Дворца дожей отделились в свободном полете.

Ощущение сна не покидает. Палле один на свете. Аркады Прокурации, закрытое кафе “Флориан” (чуть ли не впервые за 300 лет своего существования), ни музыки, ни оркестров. Пройдись Вагнер по такой площади в свое время – глядишь, не было б ни знаменитого фестиваля, ни “Тристана”.

Я расставила этюдник. Откуда ни возьмись, из-под земли выросло двое полицейских:

– Синьора, запрет на мольберты на Сан-Марко никто не отменял. Мне очень жаль. Я вас понимаю: сам изучал искусство, но правила есть правила. Сейчас особенно. Кроме того, жителям все-таки предписано по возможности быть дома и выходить только на краткие прогулки, по необходимости или по работе. Ах, это ваша работа? Тогда извините. Переставьте просто мольберт за угол, туда, ближе к Дворцу дожей – там мы не должны вас беспокоить. Ваше удостоверение личности, carta d’identità? Да нет, не нужно показывать. Мы вам верим.

Я готова была уже извлечь свое местное ID, где по трогательной итальянской средневековой привычке (не иначе от гильдий все это пошло!), кроме моего имени, даты рождения, роста, адреса и прочих основных данных, фигурирует профессия: pittrice[9].

Свет сам растекался по листу. И снова, как вчера, проходили и останавливались знакомые. Когда еще встретишь кого-то на площади Сан-Марко? Обычно это как на Красной площади – идеальное место для конспирации и тайных свиданий. Толпы туристов, но местных никого.

Сегодня все наоборот.

Поэт Лучио, знакомый гравер Рома с вечной стайкой русских девушек (как и кто их сюда впустил – загадка, но Рома доволен), потом еще несколько человек.

Вдруг совершенно незнакомый старческий голос:

– Синьора, вы же хотите сказать, что сегодня лучший день вашей жизни! Разве могли вы мечтать писать этюды тут, в сердце Венеции, практически в одиночестве! И еще такая погода! Нынешняя Венеция напоминает мне мое послевоенное детство. Все спокойно, никаких толп, люди снова ходят на лодках на веслах, дети играют на площадях, художники пишут этюды… Словно машина времени… Акварель у вас чудесная – давайте дам вам адрес, в Местре, в Centro Candiani, проводят акварельный конкурс. Запишитесь обязательно!

И, решив, что она уже достаточно сделала для моего профессионального и карьерного роста, бодрая старушка зашагала дальше.

Я смотрела на ее силуэт в лучах заходящего солнца. Теперь каждый пожилой человек вызывает внутренний трепет: только бы жила, только б не подцепила эту корону с шипами, терновый венец. Заявление реаниматологов Ломбардии, взывающих к человеколюбию и в то же время приоткрывающих страшную реальность: мест в реанимации настолько не хватает, что медики вынуждены выбирать, кого спасать. Вирусная пневмония тем и страшна, что антибиотики бессильны, лечения нет, есть только реанимационные меры, искусственная вентиляция легких и надежда, что организм справится сам, своими силами, и человек задышит. Шансов больше у молодых. Такой страшный противоестественный отбор.

Кстати, сегодня пришел в себя и задышал сам 38-летний Маттиа, знаменитый “пациент номер один”, с которого началась итальянская страница эпидемии.

День четвертый

Что такое одна минута? Колокольный звон, растворяющийся в бирюзе канала, дробящиеся золотые блики, сходящиеся и расходящиеся отражения – целая жизнь: словно что-то живое под микроскопом. Чем дольше присматриваешься – тем больше видишь. Оторваться невозможно.

Что такое одна минута? Минуту назад я включила пресс-конференцию нашего премьера Конте. Он благодарит итальянцев, приносящих такие жертвы. И объявляет об ужесточении мер. Сегодняшний счет – плюс 2000 заболевших, 196 смертей (и пусть даже итальянская статистика сильно не в пользу итальянцев – повторю, в число умерших от вируса включены все те умершие, даже от других причин, у кого посмертно обнаружен коронавирус).

Минуту назад жизнь страны была другой.

С завтрашнего дня ПО ВСЕЙ ИТАЛИИ ЗАКРЫВАЕТСЯ ВООБЩЕ ВСЕ. Все малые и большие предприятия, парикмахерские, рестораны, бары, все магазины, кроме продовольственных и аптек. Все будущее галерей и музеев, все шалости фей, все дела чародеев… И даже выход на улицу, кажется, будет ограничен. Только один член семьи и только по самой крайней необходимости.

Правда, у нас собака. А у Спритца крайняя необходимость бывает минимум трижды в день. Но как же мои пленэры? Разве это не крайняя, первейшая необходимость для художника в осажденном городе? Впрочем, есть окна. А у нас еще и садик – невиданная по венецианским меркам роскошь. Грех жаловаться. И синяя лодка перед домом – старая topetta, личное транспортное средство: как раз по новому указу его может использовать только один человек.

Что такое одна минута? Теперь каждый день – эпоха.

Еще сегодня утром казалось, что жизнь вошла в свои берега. Город, просеянный через сито новых событий, отряхнул туристический глянец, как карнавальное конфетти, и снова стал тем, чем он всегда и был, – маленьким итальянским городком. Все принялись что-то мастерить и ремонтировать, появилась уйма шуток, какие подвиги можно совершить в “красной карантинной зоне”: протереть пыль на шкафах и буфетах, разобрать верхние полки гардероба комода, смазать петли скрипучих дверей, заштопать носки, узнать наконец, что интересует твоих детей и волнует твоих близких, – список длинный.

Люди оправились от первого шока и отправились за покупками – на набережной Дзаттере даже выстроилась небольшая очередь. В супермаркет запускают 50 человек за один раз, а остальные выстроились на солнышке, честно соблюдая дистанцию в один метр, но итальянское общение от этого не становится менее интенсивным. До меня долетают лишь обрывки фраз. “Questo dimostra quanti siamo in realtà”[10]. Кто-то возмущается высадкой американских солдат для учений НАТО на Сицилии: “Не иначе как все в масках и противогазах!” – это наш старик аптекарь яростно размахивает руками. Потом долетает слово Cina (Чина – Китай). Но я уже не вслушиваюсь.

Все тонет в солнечной дымке. Люди, разговоры, события.

Стоит отойти в чуть более хрестоматийно-классические места (Сан-Марко, Риальто), как людей сменяют птицы. Чайки, голуби. Их туристическая лафа закончилась, на Пьяцце больше не поживишься задарма, и приходится возвращаться к реальной птичьей жизни. Утки и даже болотная цапля горделиво выступают вдоль Большого канала.

Пустой мост. Закрытые лавки. “Сюр-Риальто”, – мелькает в голове название будущей картины. Пустынные солнечные улицы вокруг рыбного рынка. Только бесшумные тени и хлопанье ангельских крыл. Незаметно я дошла до Корте Милион – дом Марко Поло. Как причудливо плетется это кружево. Венецианец Марко первым отправился в Китай. Потом Китай пришел к нам. Теперь из-за пришедшего из Китая вируса китайские же туристические лавки и кафе вокруг Риальто снова опустели. Как и голубям, туристическим магазинам и ресторанам приходится впервые столкнуться с реальной жизнью города.

“Книга о разнообразии мира” пополнилась еще одной коронаглавой. Вирус действительно разнообразен, и расходящиеся штаммы позволили сегодня ответить на вопрос, который мучил всех эпидемиологов: от кого заразился Маттиа, “пациент номер один”, никак не связанный с Китаем? Ответ оказался парадоксален – он заразился в Германии. Штамм совпадает с мюнхенской веткой. Сколько еще мы будем делить вирусы и заслуги?

Сегодня ВОЗ объявила о пандемии. Но воз и ныне там. Все охают про Италию, не понимая, что завтра это же будет и у них. Во всяком случае, 500 новых случаев во Франции и 11 трупов только за сегодняшний день не дают поводов для иных прогнозов. Flatten the curve![11] – заклинают более ответственные. Надо было не пугать, а объяснить с самого начала. Дело не в вашем личном отношении к вирусу. Просто прекратив общение друг с другом и сев на карантин, мы замедлим рост кривых. Сидя дома на диване, мы спасем тысячи жизней, разгрузив реанимации и больницы.

Пока же в Италии умер первый врач. Медики работают на убой без выходных. Итальянские соцсети облетела фотография молоденькой медсестры: все ее лицо в синяках. Нет, это не жертва насилия. Это кровоподтеки от многочасовой работы в специальной маске с пациентами коронавируса. Девочке 23 года. “Я влюблена в свою работу”, – пишет она, и тут оставаясь итальянкой.

Но, как это принято у человечества, пока одни спасают, другие распространяют. На лыжном курорте поймали парочку подтвержденных носителей вируса. Им стало скучно сидеть дома. Да и путевка пропадала.

– Представляешь, а других двух поймали в аэропорту – пытались улететь в Мадрид! – на углу рыжая дама с таким же сеттером делится с подругой. Подруга глуховата и перегибается из окна второго этажа, чтоб расслышать подробности.

Рыжее солнце. Рыжая черепица.

Вчера полицией было обнаружено 20 нарушений. До народа доходит медленно: куда же без шумных праздников и обильных aperitivo.

Сама я тоже стала свидетельницей довольно неуместной сцены: русская пара с нанятым фотографом делала свадебные фото у Дворца дожей, громко гогоча. Пир во время чумы или просто удивительная бестактность. Кстати, кроме отдельных русских, туристов нет вообще: “Аэрофлот” только сегодня отменил или сократил свои венецианские и миланские рейсы.

“Так в общественных бедствиях и в длительных потрясениях какого бы то ни было обычного порядка вещей всегда замечается усиление, подъем доблести, но, к сожалению, вместе с тем наблюдается и усиление – притом обычно почти поголовное – и всяких пороков”. Мандзони хочется продолжать цитировать страницами. Кто бы мог подумать, что роман “Обрученные”, которым мучают итальянских детей в старших классах похлеще, чем русских – “Войной и миром”, станет таким актуальным.

Что такое минута? Во времена мора, труса и вируса время обретает иную ценность. Оранжевое солнце разлито по бокалам с традиционным спритцем на набережной. Надо торопиться. Бары закрываются в шесть, а как же не пропустить стаканчик после работы. Dolce far niente[12] – не менее важное дело, чем работа.

Столики чуть раздвинуты, люди сидят на метровом расстоянии, но солнце позаботилось само о цельности композиции и колорита, нежно обнимая и посетителей, и мостовую, и гондолы на привязи, и силуэты крыш вдали.

Завтра не будет уже ни спритца на набережной, ни утренней Gazzettino в соседнем баре с оранжевыми стульями, но солнце будет точно так же обнимать дома, колокольни, разбегаться золотистыми нитями в каналах, нырять в узкие улицы и расплываться сияющими акварельными пятнами на площадях.

День пятый

Сегодняшняя очередь в супермаркет была уже в два раза длиннее. И гораздо молчаливее.

Она тянулась вдоль набережной Дзаттере – темные силуэты, ритмично делящие пространство яркой терракоты фасада. Дистанция один метр.

Ждать пришлось долго. В магазин запускали уже не по десять человек, как еще вчера, а по двое-трое. Изредка мы перекидывались какими-то малозначащими фразами, но в основном стояли молча. Каждый думал о своем, но это свое было общим.

Я думала об этой новой физической дистанции между людьми. О том, что надо быть отдельно именно для того, чтоб оставаться вместе. Что дистанция стала солидарностью и ответственностью. “Спасибо, что вы НЕ БЫЛИ со мной рядом в эти трудные дни” – любимая местная шутка последнего времени. Общество. Общение. Общий корень слов и понятий. Боюсь ли я этого вируса? Да нет, конечно. Но если вдруг бессимптомная я стану новым звеном в этой цепочке, то грош цена моей браваде.

Канал Джудекки жадно впитывал первые дымчатые лучи весеннего солнца, словно первую утреннюю чашечку кофе. Бары теперь закрыты. “Ныне церковь опустела, школа глухо заперта”. На дверях церкви объявление. “Вторая неделя Великого поста. В воскресенье в 10 часов месса в прямой live streaming трансляции. Следите за нашим фейсбуком. Комментарий и проповедь дона Андреа (в том числе для детей) можно также послушать онлайн”. И ссылка на YouTube.

Как странно преобразилась реальность. Я думала о парадоксах. О том, как вводятся карантины, как закрываются аэропорты и границы, как на глазах, словно карточные домики, схлопываются все наши представления о глобальном общем мире. И в то же время, ровно наоборот, как мир становится единым – не только и не столько из-за панических настроений и пандемических фактов. Невидим вирус, но невидима и иная реальность. В эти дни интернет, YouTube и социальные сети ощущаются совсем иначе. Благодаря им не рушатся социальные связи, не прекращается образование, не кончается объятье.

Очередь медленно продвигалась к заветной арке – входу в магазин. Никакой паники, никакого ажиотажа. Метр – человек. Человек – метр. Словно линии такта в еще не написанной симфонии, в которой каждый такт – это пауза. Нет, все ж не Малер, хотя 5-я симфония и образы “Смерти в Венеции” – постоянное внутреннее сопровождение моих прогулок с собакой по пустынным венецианским улицам. Надеюсь, правда, что финал будет иным. Если не симфонии, то хотя бы фильма, в котором нам случилось оказаться.

Как странно. Венецианская сага моей юности как раз начиналась с Висконти, с эпизода с портье, берущего пальто у профессора Ашенбаха, а выросла в целую жизнь.

Еще я думала об общем воздухе, о видении невидимого. О пробелах, пропусках и паузах. О рисовании и живописи как об умении видеть и передавать воздух – между людьми или предметами… Через два дня начинается мой первый курс по акварели онлайн.

Первое занятие как раз о воздухе. Надо доделать лекцию и презентацию. Прошлый курс я начинала с Sacra Conversazione Беллини и с задания “Интерьер, способный обойтись без меня” – парафраз “Венецианских строф” Бродского. Теперь пейзаж поневоле обходится без всех нас. Карантинная пустота.

К вечеру начались полицейские рейды. Карабинер и двое военных останавливали редких прохожих. Вот папа с двумя детьми на самокатах. Документы. Причина выхода на улицу? А, забираете детей от жены на выходные? Bravo, papà! Молодец. Разводы разводами, но дети не должны страдать. А вы? Двое подростков пересекали площадь. Идете из поликлиники? Делали прививки? Можно, пожалуйста, справку или направление? Grazie mille. Третьему прохожему выписали штраф. Он никак не смог оправдать свой выход из дома.

Мы с псом боязливо прошли мимо. Но нам лишь приветливо улыбнулись. Проходите. Прогулка с собакой, безусловно, относится к “веским причинам” и “крайней нужде”, сформулированным в правительственном декрете о полном карантине. Для убедительности Спритц поднял лапу и продемонстрировал крайность своей нужды прямо под памятником Николо Томмазео, прозванном в народе “Книгокаком” (CagaLibri) из-за нетривиального решения скульптора изваять стопку книг прямо под задом этого героя Рисорджименто[13] и автора знаменитого словаря итальянского языка.

Начавшаяся было весна отступила. Подул холодный ветер. Мы шли мимо закрытых ставен и опущенных жалюзи. В стылом воздухе были слышны только мои собственные гулкие шаги. Спритц тянул поводок. Мы снова вышли на набережную. И тут только я впервые задумалась над нелитературным смыслом этого названия. Набережная неисцелимых – Fondamenta degli Incurabili. Когда-то Боб Морган (американский художник и адресат посвящения этого эссе Бродского) рассказывал мне, как Иосиф искал в венецианской топонимике подходящее название для своей книги. Остановился было на Calle degli Assassini (улица Убийц) возле дома их общего друга графа Джироламо Марчелло, но тот рассказал ему о прежнем названии этого отрезка набережной Дзаттере – Набережная неисцелимых. Раньше тут была больница, теперь Академия изящных искусств (не музей, а учебное заведение, замечательная сама по себе трансформация метафоры неисцелимости). Но сегодня и она закрыта.

Вирус тоже пока неизлечим. Он заразен, но, как сейчас кажется, почти безопасен. Только вот это “почти”, которое еще недавно представлялось маленьким процентом, сегодня уже означает, что в Бергамо кончились места в морге и трупы складывают в церквях.

Мы постояли на набережной у закрытых дверей академии и зашагали дальше в сторону стрелки острова.

“…Этот город захватывает дух в любую погоду, разнообразие которой, во всяком случае, несколько ограничено. А если мы действительно отчасти синоним воды, которая точный синоним времени, тогда наши чувства к этому городу улучшают будущее, вносят вклад в ту Адриатику или Атлантику времени, которая запасает наши отражения впрок до тех времен, когда нас уже давно не будет. Из них, как из обтрепанных рисунков сепией, время, может быть, сумеет составить, по принципу коллажа, лучшую, чем без них, версию будущего. В этом смысле все мы венецианцы по определению, поскольку там, в своей Адриатике, или Атлантике, или Балтике, время, оно же вода, вяжет или ткет из наших отражений (они же любовь к этому месту) неповторимые узоры…”

(Иосиф Бродский. “Набережная неисцелимых”)

День шестой

Есть в близости людей заветная черта…” Теперь и эта ахматовская строчка читается иначе.

На улице пусто. Отдельные прохожие больше похожи на тени. Они ускоряют шаг, словно стараются побыстрее преодолеть зияющую пустоту площади.

Кто-то начинает нарочито громко говорить по телефону – видимо, чтобы заглушить эту засасывающую воронку тишины и тревоги. Но скоро и шаги, и голоса затихают, а над площадью вновь повисает щемящая тишина.

Хорошо, что заветной черты не предусмотрено для собак. Тактильная и социальная депривация уже начинает давать себя знать, и хозяева, законно выводящие своих питомцев на прогулку, остановившись на двухметровом расстоянии друг от друга, всячески поощряют тесное собачье общение, сопровождая обнюхивание и виляние хвостом синхронным переводом на человеческий: “О, здравствуй, Лаки, как же мы давно не видались! А вот и наш Джильо, красавец. Дай-ка я тебя понюхаю!”

Пока собаководы сублимируют карантинные ограничения, на горизонте снова возникают два карабинера. К счастью, можно быть спокойными – сегодня уже окончательно утвержден список веских причин для выхода на улицу: поход в магазин, в аптеку или к врачу, навестить одинокого пожилого родственника или знакомого, джоггинг и – прогулка с собакой. За сутки экологический баланс Венеции совершенно преобразился. Количество людей и собак почти сравнялось. По итальянскому фейсбуку бродят шутки о том, как члены семьи, прежде ссорившиеся из-за того, чья очередь выходить с собакой, теперь наперебой рвут из рук друг друга поводок несчастной псины, которая под вечер в полном изнеможении уже не в силах переставлять лапы.

– Я открою бизнес! Буду давать своего пуделя напрокат венецианцам по 15 евро в час как предлог для прогулки, – Мария, экскурсовод и историк, машет мне издалека, и мы обе заливаемся веселым смехом. Наконец-то все несказанно разбогатеем!

Пустая калле отвечает жутковатым эхом.

Сегодня утром я встретила на мосту нашего семейного доктора.

Статистика по Венеции пока вполне благополучная по нынешним временам. 250 positivi, 60 в больнице, 7 в реанимации – siamo quattro gatti qua![14] Рост кривой пока небольшой. Но мы все учили математику (о, если бы и вправду все!). Экспонента!

– Знаешь, Катерина, я прочла и теперь детям объясняю. Вот пруд, и на нем ОДНА кувшинка. Представьте, что это такой вид кувшинок, который размножается раз в день. И на второй день у вас на пруду уже две кувшинки. На третий день их четыре. Теперь задачка: если, чтоб заполнить весь пруд, нужно 48 дней, то через сколько дней пруд заполняется кувшинками наполовину? Представляешь? Через 47! А на 40-й день вы едва заметите, что на пруду вообще есть кувшинки. Вот поэтому одни люди беспокоятся, а другие не понимают, из-за чего разводить панику.

Смотри, Франция и Германия догоняют нас. Остальные европейские страны не за горами тоже. А что в России? Почему-то нет никакой статистики. Белое пятно.

Я замолкаю и не знаю, как ответить. Белое заснеженное пятно моей родины. Начать ли рассказывать о многолетнем растлении общества, приведшем к атрофии и гражданской, и личной ответственности, о повсеместном вранье и показухе, о том ли, что в результате сегодня почти никто не готов осознать себя частью не только единого мира, но просто взять на себя труд подумать о своей личной ответственности перед соседкой-старушкой, для которой вирус может быть смертельным. О толпах бесправных и необразованных мигрантов. О том, что даже мои личные друзья, казалось бы просвещенные люди, все еще не хотят верить в серьезность происходящего – ходят в театры, на лекции и возмущаются отменой поездок и конференций. Их трудно винить. Чего там… Я сама еще несколько недель назад гуляла на карнавале. Но разве учиться не только на своем опыте не есть великий дар мыслящего человека? О том, как одни все еще обсуждают теории заговоров, и “кому-то это выгодно”, и “сезонный грипп”, другие раздают советы, как уберечь СЕБЯ (!) от инфекции, а третьи и вовсе заняты своими делами под лозунгом “не хочу сеять панику”. Как полное недоверие к любым действиям властей приводит к тому, что даже осмысленные карантинные меры не будут соблюдаться, и даже особая доблесть состоит в их нарушении… Искаженная реальность. Осколки зеркала. Давно я не чувствовала себя настолько на другой планете. Но планета-то одна. И сколько ни мухлюй со статистикой, сколько ни гни кривую под себя, она будет упрямо расти.

“Кать, тебе потом перезвоню. Сейчас иду в Мариинку на спектакль. О чем ты? Это у вас там в Италии. В Питере ни одного случая…”

Когда-то это было “там далеко в Китае”. Сегодня рейс с китайским оборудованием и ИВЛ приземлился в Риме. Врачи плакали…

Мы со Спритцем как раз переходим мост Риальто. Ни души. Минут через пять в торичеллиевой пустоте аркад нас нагоняют приближающиеся шаги. Оборачиваюсь.

– Риккардо! А я тебе все звоню. Думала, может быть, ты в Вене застрял.

Обычно щеголеватый поэт Риккардо сейчас небрит и растрепан.

– У меня умерла мама. Сегодня…

Больше он не может говорить. Мы делаем шаг навстречу друг другу и останавливаемся. Я хочу обнять его, но увы… Просто смотрю в глаза. И бормочу что-то несвязное. Он тоже смотрит и моргает.

– Спасибо тебе, дорогая. Я позвоню вечером, я обязательно позвоню!

Венецианский классик Риккардо Хельд кутается в пальто и исчезает за поворотом.

В голове сами собой всплывают его стихи, которые я когда-то переводила.

У церкви Мираколи

 
А скверным вечером зимним
по дороге домой пробегая
уже в темноте по кампо Мираколи
краем глаза заметишь в углубленьи
портала мраморной церкви
в самом углу у стены
в самой дальней точке
в самой теплой в самой укромной
голубя что пришел туда умирать
под крыло спрятав голову
как щенок свернувшись
как кошка твоя когда к тебе на живот
залезает под свитер чтобы согреться
и ты думаешь этот окоченевший комок
это форма рисунок точный контур того представленья
что уже заготовлено нашим миром для нас
и торопишься прочь как беглец шаги на ходу ускоряя.
 

Ну и рифмы у жизни и смерти. И голуби гулят, тут как тут.

Я уже подхожу к дому.

Вдруг в пронзительной тишине сизых сумерек из окон одного из домов напротив зазвучал рояль. Что это? Кажется, Шуберт. Не иначе как Беттина-соседка готовится к концерту. Хотя… стоп! Какой сейчас концерт… Стоит чуть отвлечься, уйти во внутреннюю мыслительную работу, и сюрреальная реальность отступает. Показалось? Но нет, из другого окна отчетливо зазвучала ария. Еще откуда-то издали – неумелые детские звуки флейты…

Как же я могла забыть! Это же флешмоб! Целый день мне приходили сообщения. Мы откроем окна, выйдем на балконы и будем играть и петь. Мы есть. Мы не призраки.

И в шесть часов вечера действительно зазвучала вся Италия.

– Alle 18.00 un generoso vicino mi ha deliziato con Mozart, io ho risposto con il finale dell’ “Oiseau de feu” di Stravinskij[15], – пишет в фейсбуке моя приятельница режиссер, живущая неподалеку.

И комментарии – из Рима, из Генуи, из Пизы. Гимн Италии, Вагнер, Fabrizio de André…

Мы вместе, даже если не можем обняться. Италия без музыки немыслима. Тем более в пятницу вечером.

Интересно, а что дают сегодня в Мариинке…

День седьмой

И потянулись длинные дни. Время изменилось. Вместо спрессованного полуфабриката оно стало состоять из сотни осмысленных мелочей. И даже для Венеции, где время и так течет по-особому, где нет машин и расстояния все еще измеряются шагами и мостами, оно стало другим. Время осмысления – говорят одни. Но если точнее – осмысленное время. Нет, еще не осмысленное нами, но наполненное иным содержанием. Смыслом. Тем, что рождается мыслью, но совсем ею не исчерпывается.

Плеск. Улыбка. Блик.

Сегодня утром я увидела спутниковые снимки Италии. С каждым днем наш Сапожок проступает все яснее. Нет, не погода. Это уходит смог. Вирусу удалось то, что не удалось всем зеленым и climate change активистам. Люди просто почти перестали ездить на машинах из города в город. Нечто похожее происходит и внутри. В этой вынужденной остановке броуновское движение планов, обязательств, дел затихает, и проступают очертания чего-то куда более важного. Никогда еще так много людей в современном мире не оставалось наедине с собой. “Внутренний ландшафт” не может не поменяться, а значит, есть надежда и на “внешний”.

Весна как будто тоже ушла на карантин. Затворилась дома и уже третий день почти не показывает носу. Тревожный ветер полощет навесы над закрытыми лавками. Из причаливающей по утрам мусорной лодки теперь разматывают шланг и моют площадь. Совершеннейший кадр Висконти.

Но город не умер. Он живет внутренней жизнью. В семьях. В домах. Сегодня в полдень она ненадолго выплеснулась снова на улицу: ровно в 12 жители Италии снова устроили флешмоб – высунувшись из окон. Мы аплодировали героизму итальянских врачей и медсестер. Аплодисменты отозвались эхом и хлопаньем крыльев вспорхнувших с площади голубей, уже привыкших быть ее хозяевами. Площадь, Пьяцца (Piazza), в Венеции только одна – Сан-Марко. А остальные площади именуются словом Campo – поле, каковыми они и были еще в домостовую эпоху. Природа с каждым днем наступает даже на наш (пусть даже весьма относительный) урбанизм. Кажется, скоро от неупотребления на мостовых начнет расти трава и лингвистический круг завершится.

Кто-то прислал ссылку на мое интервью двухдневной давности “Новой газете”. Как же это было давно. И как недавно, наоборот, была и венецианская чума, и холера, после которой закрыли дивные колодцы с питьевой водой, венчающие каждую площадь.

В Венеции историческая память об эпидемиях не только впечатана в саму архитектурную ткань города – церковь Салюте (“Здоровье-Спасение”) или sottoportico della peste (“подворотня чумы”), но и в годовой цикл. Дважды в год Венеция отмечает избавление от чумы. В ноябре праздник Madonna della Salute, а в июле Redentore – праздник Реденторе, Христа Искупителя.

Этот праздник в честь окончания чумы 1577 года стал не только одним из главных городских, но и семейно-дружеских. Напоминает московский Новый год. К нему готовятся заранее, договариваются, кто с кем и как встречает.

Набережные и лодки украшаются фонариками, гирляндами зелени и цветов. В этот день все человеческое содержимое лавок и магазинчиков, гостиниц и университетов, дворцов рассыпается по лодкам и спешит занять место в устье Большого канала и на лагуне напротив Пьяццы. Вдоль набережных ставят столики, каждый приносит свои еду и вино, и строится понтонный мост через канал Джудекки прямо к церкви Реденторе, по нему идет процессия во главе с венецианским патриархом. А к вечеру небо разрывается фейерверком – тысячью золотых рыбок. Все загаданные желания, неразгаданные судьбы, несказанные слова. Огромные цветы взлетают над городом и рассыпаются в темноте, ныряя в лагуну.

Какая длинная жизнь. Какой маленький город. Я вспоминаю вид с крыши палаццо позапрошлым июлем – как они шли и шли одна за другой, моторные и на веслах, topi, sandali[16], санпьеротты, белые пластиковые и разноцветные деревянные. И я знала почти всех в лицо. Вот Марио-старьевщик, вот Эмма – дочка антиквара, вот лодка веселых лицеистов – друзей дочери, вот…

С террасы-альтаны было видно далеко. Но за горизонт заглянуть еще никому не удавалось. Сколько вас – лиц, голосов, парусов, мачт, весел, вереница лет, осеней, зим…

Теперь связь времен ощущается острее: начинаешь лучше, точнее, глубже понимать и радость праздника Избавления, и смысл всего годового цикла.

Сегодня в Италии зафиксировано 250 смертей. По прогнозам Министерства здравоохранения Италии, пик придется на 23–25-е число этого месяца. Дальше есть надежда. Длинная надежда, которую еще Гораций нам советовал дробить маленькими кусочками – ловить день. Очень точная карантинная рекомендация.

 
Tu ne quaesieris (scire nefas) quem mihi, quem tibi
finem di dederint, Leuconoe, nec Babylonios
temptaris numeros. Ut melius quidquid erit pati!
Seu pluris hiemes seu tribuit Iuppiter ultimam,
quae nunc oppositis debilitat pumicibus mare
Tyrrhenum, sapias, vina liques et spatio brevi
spem longam reseces. Dum loquimur, fugerit invida
aetas: carpe diem, quam minimum credula postero.
 

Ты не спрашивай (знать не дано), какой мне, какой тебе боги дадут конец, Левконоя; вавилонские числа не испытывай. Насколько лучше смириться с тем, что будет! Много ли зим даст Юпитер или эту последнюю, которая сейчас сковала Тирренское море, умной будь, цеди вино и дроби длинную надежду краткими промежутками. Пока мы тут говорим, бежит завистливый век: лови день, как можно меньше доверяйся будущему.

Шаги отбивают ритм этих строк, которые с юности помню по-латыни наизусть. В русской литературе с десяток переводов этой оды. Я когда-то и сама пыталась ее переводить в русской метрике, надо поискать.

Маленькая болонка, словно сошедшая с картины Карпаччо, обнюхивает Спритца, я перебрасываюсь парой слов с ее хозяйкой. Обсуждаем детей, потом Европу и китайских врачей, которые привезли плазму выздоровевших для лечения итальянцев. Третий вопрос – конечно, о вирусе в России. Я опять что-то мямлю про “свободное посещение” в московских школах и “рекомендации”. Мы умываем руки. Я и соседка – гелем, который снова продается во всех аптеках. А большие начальники – уж не знаю чем.

Тем временем взят и Париж: с полуночи закрываются все кафе, рестораны, всё. Там, наверное, это зияние будет еще заметнее, чем у нас. В Америке чрезвычайное положение.

Сегодня из Национального института здоровья США, где папа заведует одной из лабораторий, пришли сведения, что один из их коллег is virus positive. Снаряды рвутся все ближе, как, собственно, папа и говорил еще несколько недель назад: эпидемия неизбежна, вопрос роста. Хорошо быть вирусологом. Хотя бы знаешь. Плохо, что вирусу это безразлично.

Что же касается Горациевой рекомендации относительно вина, то мы провели не только занятия нашего нового акварельного курса, но и первый онлайн-аперитив с друзьями и родными: Лондон, Париж, Амстердам, Питер, Владикавказ… Скоро присоединятся Вашингтон, Хайфа…

Мы еще соберемся, посидим на солнышке на площади, но пока пусть наши кафе и бары остаются виртуальными. Мир и стал нашей очень маленькой площадью – со столиками, лицами, голосами, чайками, детьми, собаками. Никогда еще на нашей памяти не было такого непосредственного ощущения единства мира отдельных людей. Это и есть глобализация, а не полки одинаковых продуктов в супермаркетах. Никогда еще так мало и одновременно так много не зависело от личного выбора каждого человека.

Кстати о супермаркетах: тут по-прежнему изобилие. И колоннады туалетной бумаги встречают вас прямо при входе.

Что твой Дворец дожей.

День восьмой

Andrà tutto bene[17].

Эти маленькие бумажные наклейки появляются то там, то сям по всему городу. Одна такая приклеена на банкомате прямо рядом с клавиатурой. Не заметить невозможно.

Сегодня солнечное воскресное утро. Над городом привычно звонят колокола. Но на мессу никто не идет. Только на кирпичной стене в саду в такт перезвону подрагивают тени виноградной лозы. Чуть покачиваются лодки. Из окон доносятся отдельные голоса. И покашливание. Жизнь вернулась так же беспричинно, как когда-то странно прервалась. Когда-нибудь будет и так. Как сказал Папа Римский Франциск, который вчера пешком (куда это он без собаки и без продуктовой тележки?) прошел по улицам Рима.

“Сегодня вечером, перед тем как уснуть, подумайте, как мы вернемся на наши улицы.

Как снова обнимемся. Как нам покажется праздником просто пойти вместе в магазин за покупками.

Подумаем о том, как кофе можно будет пить за барной стойкой, о наших разговорах, о фотографиях, на которых мы все рядом.

Подумаем, как все теперешнее станет воспоминанием, а обычная жизнь представится неожиданным и прекрасным подарком.

Полюбим то, что до этого казалось нам ерундой. Каждая секунда станет бесценной.

Морские купания, вечернее солнце, закаты, вино, смех.

Мы снова будем вместе смеяться.

Силы и мужества.

Скоро увидимся”.

Мы пытаемся заглянуть за край будущего, перегибаясь за борт своей собственной лодки, ловя попутный ветер, идя то под парусом, то на веслах, а то и вовсе замирая. Мы ловим в дробящемся отражении образ прежней устойчивости, знакомые фасады, окна, лица, но ломкие образы распадаются на непонятные пятна и меняются поминутно. Что остается? Плыть. Пускай-река-сама-несет-меня-подумал-ежик. Или же грести туда, где берег кажется ближе. Остается еще, правда, возможность идти по воде.

По мере того как городская жизнь становится все призрачнее, вода в каналах становится все прозрачнее. В солнечный день в часы отлива видно дно. Любой художник позавидует этим переливам зелено-лазоревой акварели. Исчезли такси и моторки, не заходят в лагуну гигантские монстры-лайнеры, отравляющие воду, как тысячи машин, да и простыми лодками пока пользоваться запрещено. Во-первых, выход из дому требует веской причины. Но главное не в этом. В случае аварии или каких-то проблем город не может гарантировать выезд скорой. Нужно экономить ресурсы. Впрочем, венецианцы не отчаиваются и перенесли занятия греблей и туры на дом. Гондола-вирус должен победить нынешний – утешают они себя и гребут швабрами у себя на кухне, дабы не потерять сноровку.

Постепенно люди если не привыкают к заточению, то стараются найти форму жизни и повод для радости. Пение из окон в шесть вечера становится национальной традицией. А известный писатель, знаток историй и венецианских легенд Альберто Тозо Фей затеял проект “Венецианский Декамерон” и каждый вечер перед сном радует нас очередным рассказом.

Вчерашняя легенда была о рыбаке, который женился на русалке. Я слушаю его и пытаюсь мысленно увидеть нас всех вместе, приподнять черепичные крыши и заглянуть внутрь кукольных домиков, где, устроившись под одеялами, большие, молодые и старые дети слушают сказку на ночь, прильнув к своим планшетам и телефонам.

К вечеру наша неутомимая охранная грамота с ушами и хвостом заболела. Нет, этим вирусом собаки не болеют, но утром, когда я дописываю эти вчерашние хроники, мы уже вооружились autocertificazione и отправляемся к ветеринару, надеясь на лучшее. Кажется, защемил спину. У длинных собак бывает.

По мосту впереди меня идет маленький мальчик. Он тоже ведет на поводке… свою плюшевую собачку.

Andrà tutto bene.

Конечно.

Но как же хочется, чтоб это увидели и бабушка, и дедушка, и вся семья этого мальчика. И их друзья. И друзья друзей.

Только за один сегодняшний день в Италии вирус унес 368 неповторимых жизней.

У эпидемии не бывает воскресений.

День девятый

Мы видим, конечно, не глазами. Не только глазами. Мы видим всем своим существом. Мы видим зрительным прикосновением. Видим слухом. Видим словами. А иногда слова, наоборот, мешают нам видеть. Именуя, они членят мир, разделяют сущности – помогая разуму разобраться, но одновременно иногда пережимая единый поток цельности бытия. Называя что-то привычным словом, мы словно отделяем себя от события миллионом употреблений. И, как всякая защита, она же становится преградой. Так неизменно любые вопросы безопасности перерастают в угрозу свободе. Грань очень тонкая.

Утренние лучи бегут по клавиатуре колоннады Сан-Марко.

Посередине площади Сант-Анджело кричит маленький птенец чайки, он громко жалуется, а непреклонная мать наставляет его с трубы Прокураций. Давай сам. Не бойся. Я тут.

На углу в витрине закрытого магазина выставлены чемоданы. Еще один бессмысленный атрибут нынешнего времени. Возле подворотни по-хозяйски расхаживает голубь. Взмахивает крыльями и улетает, не сообразуясь ни с какими правилами. Ему autocertificazione не нужна.

Выходить из дома по-прежнему можно только по одному, и визит к ветеринару взяла на себя старшая дочь, пока мы с младшей оставались дома. Поездка на пустом вапоретто, пересекающие пустой салон лучи. Отблески канала на потолке и на ставших тоже совершенно бессмысленными рекламных плакатах и объявлениях. И самое главное – плывущий по Большому каналу мандарин возле рынка Риальто. Переливающийся, покачивающийся на волнах, играющий на солнце.

Все это вернулось домой в ее рассказах, настолько красочных (как-никак коллега, художник), что мне захотелось немедленно схватить корзину и мчаться на рынок, который, по счастью, входит в список необходимых и оттого разрешенных передвижений. А еще аптека. Собаке нужны лекарства. Надо постараться привести спину в норму.

Когда вечером я вышла со Спритцем в аптеку, то шутки двух встреченных мною прохожих были пугающе однообразны: “Зачем же ты потратила два козыря за один раз: и собаку, и аптеку. Могла выйти на улицу дважды – смотри, какое солнце!”

Солнце, видимо начитавшись рекомендаций в Gazzettino, решило снять карантинную маску и не жалеть ультрафиолета. Оно ныряет в каналы, отскакивает оттуда зеленоватыми бликами, запрыгивает в окна. Словно стремится компенсировать вынужденное бездействие горожан. Что касается остальных компенсаций, то сегодня опубликован указ правительства о мерах экономической поддержки граждан. Оплачиваемые отпуска, сохранение для кого-то зарплаты и даже небольшие выплаты нам, самозанятым художникам и предпринимателям.

Сама же Gazzettino (кстати, венецианское слово, подарившее всему миру “газету”) с каждым днем становится все тоньше по мере того, как истончается поток новостей. Зато другое венецианское слово – quarantena – теперь звучит, наверное, в мире чаще других.

Quaranta – 40. 40 дней искушения Христа в пустыне. 40 лет выводил Моисей свой народ из неволи… 40 – важное число. Посмотрим, чему оно равняется на этот раз.

Первый карантинный указ в Венеции – 1377 года. Вспышек чумы и разных карантинов Венеция пережила за свою историю порядка шестидесяти. Нам не привыкать. Но к XVII веку именно Серениссима стала первым государством, победившим тяжелейшую эпидемию, в том числе благодаря жесткой организации и карантинным мерам с участием тайной полиции и, конечно, доктору Чуме. Из его образа до нас дошла традиционная маска Commedia dell’Arte с клювом. Это была мера безопасности: в нос клали чеснок, травы и тампоны, призванные предохранять от заражения, а трость доктор использовал для осмотра больных, чтобы не прикасаться к ним руками даже в перчатках. Про бактерии и вирусы никто тогда не знал, но, что зараза передается по воздуху, было очевидно. Тогда это именовалось миазмами, а длинноносый доктор-маска, держащий в клюве тампон с чесноком и травами, стал символом этой невидимой борьбы. Или борьбы с невидимым?

Но сейчас по пустынной набережной с клювами расхаживают лишь чайки, в переулках переговариваются голуби, а настоящие доктора больше похожи на инопланетян, хотя по сути их амуниция при ближайшем рассмотрении мало чем отличается от тогдашней: те же очки, те же перчатки, те же респираторы. И лишь синяки на лицах героических итальянских медиков выдают, по скольку часов они не снимают своих защитных очков и масок.

Люди стараются помогать друг другу даже на расстоянии. В фейсбуке появилась группа “Поколение 90-х”: молодые люди, для которых инфекция менее опасна, предлагают закупать продукты одиноким старикам и вешать пакеты им на дверь. Правильно сказала одна моя подруга. Нынешнее тяжелое время, когда итальянцы надели медицинские маски, помогло каждому человеку снять с себя маску. Стать самим собой. Очередной парадокс нынешней эпидемии, в которой изоляция – жест солидарности, а маска открывает человеческие лица.

Сегодня во Франции первый день такого же жесткого карантина, как у нас. Друзья постят фотографии пустынных улиц.

 
И клонятся головы ниже,
Как маятник, ходит луна.
Так вот – над погибшим Парижем
Такая теперь тишина.
 

Но Париж как раз не погиб. И не погибнет. Как и Венеция. Эта тишина – возможность услышать. А услышав, увидеть.

День десятый. День одиннадцатый

“Опять весна на белом свете… Скворцы пропавшие вернулись”.

Почему-то отрывки из этой песни о войне крутятся у меня на языке с самого утра.

Впрочем, скворцы как раз никуда не пропадали. Как и парочка дроздов, живущих уже много лет в нашем венецианском садике.

Лебеди тоже. Мировая пресса полна новостями о вернувшихся лебедях и дельфинах. Дельфинов, признаться, не встречала. А вот лебеди… Они жили всегда в тихих заводях между островами Бурано, Маццорбо и Торчелло, иногда подплывая к нашей лодке, когда мы отправлялись в летнюю хижину на отдаленном островке. Просто теперь их наконец заметили. Да и они осмелели. Голуби тоже преобразились. Сменив наглых рвачей с Сан-Марко, они тихо гулят на площадях и в переулках, то и дело пристраиваясь у ног людей, совершенно их не боясь, но и не выпрашивая подачек. То же и чайки. Если за последние годы они превратились в разбойников, с налету выхватывавших пиццу и бутерброды из рук зазевавшихся туристов, то теперь занялись своим традиционным рыболовным ремеслом. Рыбы тоже стало больше. Она была всегда, но теперь в прозрачной воде, особенно на солнце, ее виднее, и целые стайки кружат, переливаясь на солнце чешуйками-черепичками. По утрам нас будят разноголосые трели птиц. По канату вдоль Большого канала, гордо выгибая шею, шагает цапля. Ее пластика чем-то сродни аркам и стрельчатым окнам палаццо, служащих ей декорациями. Культура все меньше отделена от природы, все более сходятся самые простые и самые высокие сферы, как и случается в минуты больших бед и больших прозрений.

 
Природа – тот же Рим и отразилась в нем.
Мы видим образы его гражданской мощи
В прозрачном воздухе, как в цирке голубом,
На форуме полей и в колоннаде рощи…
 

Венеция тем более. Были и лебеди, и рыба, но именно сейчас взгляд различает на незамутненной глубине то, что раньше было ему недоступно. Так смотрят дети. Каждый раз наново. Так хотят смотреть художники, пытаясь скинуть бельма повседневного видения.

И, наверное, сейчас самое время этому учиться. Размышляя о новом детском онлайн-курсе “Жизнь в картинках”, я вооружилась корзинкой и двинулась в сторону рынка.

Картинок попадалась много, и каждая просилась в текст. Вот старушка, едва ковыляя, выходит из церкви (они открыты час утром и час вечером для личной молитвы) и направляется в аптеку. Увидев на ярко освещенной площади живую душу, приближающуюся к ней в моем теле, она останавливается. Ей явно хочется поговорить.

– Ciao, bella signora! Dove vai di bello?[18]

Столь частотное в итальянском языке слово bello стало употребляться еще чаще. Красота спасет. Точнее, спасает. Если не мир, то хотя бы человека. Я объясняю, что иду на рынок, мы обмениваемся парой впечатлений о нынешней городской жизни, делимся творческими гастрономическими планами на сегодняшний обед и расходимся в разные стороны. Впрочем, мы не особо и сближались. Нас разделяло метра три. Говорят, философ Агамбен опубликовал какой-то новый текст о конце отношений и о дистанциях. Но в жизни все иначе. И человеческие отношения не измеряются метрически. Я ухожу, а она так и стоит. Одинокая голубиная фигурка в лучах солнца.

Между двумя крестами. Между аптекой и церковью.

Чем не название для очерка?

Книжный магазин закрыт. Но если очень нужно – то не совсем. Условный стук – и дверь открывается, тебе выдают искомую книгу. На двери объявление о доставке книг на дом.

Вопреки грозным прогнозам все доставки пока работают. Впрочем, идея доставки еды тут не прижилась. Разве можно такое важное дело поручить кому-то еще? Еда – итальянское счастье. Смысл. Основа.

Это знает любой помидор с острова Сант-Эразмо, подставляя красный выгнутый бочок под весеннее солнце на прилавке рынка Риальто. Это знают морковка, картошка, цикорий. Это знают артишоки, плавающие в своем тазике. Это знают продавцы, которые узнают своих всегдашних покупателей даже в масках. Маска, я тебя знаю!

– Слышала? Берлускони дал десять миллионов на свой родной Милан. Строят там полевые госпитали. Все-таки и у Сильвио есть совесть.

Дама воздевает очи горе́. Совесть не совесть, но молодец. Общность Италии всегда под вопросом, но вот преданность малой родине у каждого итальянца в крови.

Статистика по Венето растет. Сегодня 392 новых случая. 12 смертей. К счастью, в реанимации лишь 14 человек. В самой же Венеции по сестьерам и островам распределение такое: Лидо и Пеллестрина – 11, район Сан-Марко – 8, район Санта-Кроче и Дорсодуро – 7, район Кастелло – 7, Каннареджо – 6, остров Сант-Эразмо – 4, Джудекке – 2.

В реанимации пятеро.

В Ломбардии же, а особенно в Бергамо, по-прежнему ад.

Ряды гробов в окрестных церквях. И похоронные мессы одна за другой. По нынешним правилам больше четырех человек на похоронах нельзя. Это рассказал мне Риккардо, сегодня хоронивший маму тут, в Венеции.

– Она католичка, так мечтала о большой мессе, о полной церкви. Я даже этого не смог для нее сделать…

Я снова не знаю, что сказать, и молчу в телефон. Риккардо сам находит следующую тему для разговора. Разумеется, Россия. И русские писатели. Поэт же в России больше, чем поэт. И писатели тоже. Что они говорят и пишут об этой новой мировой катастрофе? Есть ли современный Толстой-глашатай?

Мне совершенно ничего не приходит в голову, и я лишь тщетно гоню из этой головы единственный застрявший там образ: ужасающую по бездарности и инфантилизму фотографию популярного, даровитого и плодовитого постсоветского писателя в майке с надписью, в парафразе звучащей так: “Имел я ваш коронавирус”. Я не очень люблю мат, да он и не делает смешной эту шутку, я не вижу здесь художественного жеста, а ужасающим мне кажется именно местоимение “ваш” – какой-то подростковый эгоцентризм: чей “ваш”? Вы – родители, вы – взрослые (власти), которые придумали тут этот вирус, заставляют бедного меня чем-то жертвовать и делать то, что мне не хочется? Или вы – европейцы и весь остальной мир? Плевать я хотел…

“Я люблю смотреть, как умирают дети” – сумел вывести сто лет назад один из русских поэтов эпатажа ради. Кто-то теперь решил продолжить эту добрую традицию и любит смотреть, как задыхаются старики? И не только старики. Первой жертве на Сардинии 42 года. Молодец, спортсмен, владелец ресторана…

Это что, какое-то другое человечество? – то и дело хочется мне задать вопрос в ответ на очередные искрометные комментарии о вирусе и об итальянцах. Смотрите, смотрите на бергамские гробы. Мы не будем беречь вас. Смотрите, не отворачивайтесь.

Да, гробы закрыты, потому что католики хоронят в закрытых гробах. Но желание искать заговоры и фейки неутолимо.

Наверное, это наследие железного занавеса. Похоже, огромным большинством наших соотечественников Европа все еще воспринимаются как забугорье, удобный старинный курорт, где можно утолить тоску по европейской культуре чашечкой кофе на площади и не утруждать себя ощущением солидарности. Это мы тут знаем, что такое страдание. А они-то там как сыр в масле…

Наверху логика похожая. Только на один шаг дальше. Почему бы заодно не воспользоваться и не подгадить. Прокремлевские СМИ в России распространяют фейки о коронавирусе на нескольких языках, чтобы подорвать доверие общества к системам здравоохранения стран ЕС, пишет Financial Times. У гэбни из подворотни нет ничего, что не могло бы быть использовано. Если не мы, то нас. Они искренне уверены, что так же живут все. Отсутствие абсолюта. Этим и отличается уголовное сознание от человеческого – об этом еще Шаламов писал.

Но я не стала ничего из этого говорить Риккардо. Я сказала, что очень многие мои друзья и просто люди в России очень любят Италию и очень сочувствуют. Попросила его прислать новые стихи. Мы договорились созваниваться почаще.

Я сунула телефон в карман, подхватила корзинку, груженную зеленью, фруктами и рыбой, и отправилась в обратный путь.