Глава 2

По своему обыкновению и в любую погоду сразу после завтрака княгиня Рагозина совершала прогулку в небольшом саду. Сад был разбит позади особняка и имел форму вытянутого прямоугольника. В самой дальней его части росла разлапистая ель, посаженная ещё дедом княгини. Дерево чудом не пострадало в пожаре 1812 года, хотя стоявший рядом сарай сгорел дотла. Вот под этой елью и было любимое место Анны Павловны, здесь она могла часами вспоминать былое или вести задушевные беседы. Нижние ветви дерева образовывали подобие навеса и надёжно защищали от дождя и снега лучше любой крыши. Сад пересекала широкая, мощённая плоским камнем дорожка, её выложили недавно, чтобы удобно было проехать на кресле. Вдоль дорожки росли розовые кусты и несколько яблонь. Яблоки с них убрали, и ветви голых деревьев и кустов сиротливо колыхались на ветру. В ноябре уже нет той красоты, что ждёшь от сада, теперь только снег спасёт его.

Попасть в сад можно было, обойдя особняк по двору или через высокие стеклянные двери малой столовой, где проходил завтрак. Была ещё одна дверь, ведшая в сад из небольшой оранжереи с экзотическими растениями, но с сентября по май она запиралась.

Откатив кресло с княгиней от стола, служанка принялась закутывать Анну Павловну в приготовленные для прогулки меховые накидки. С особенной тщательностью были закрыты ноги княгини, которые, по настоянию доктора, всегда должны находиться в тепле. Поверх кружевного чепца служанка поместила расшитый тонким золотым узором платок из индийского кашемира. Княгиня сносила все эти манипуляции с достоинством, не проронив ни слова.

– Ах, моя милая бабушка, – сияющие глаза Аннет с нежностью смотрели на княгиню, – этот платок так подходит к вашему лицу!

Барышня прильнула к Анне Павловне и что-то зашептала ей на ухо. Та в ответ улыбнулась и согласно кивнула. Аннет резко выпрямилась и, как это делала сама княгиня Рагозина, гордо вскинула голову. Но уже через секунду озорно топнула ножкой и накинулась на служанку:

– Отойди, неумёха, я сама всё сделаю! – Аннет ослабила узел платка на шее княгини. – Так тебе не душно, моя милая? – И взявшись за поручни кресла, воскликнула: – Немедленно отворите двери! Ну, живее! И не вздумайте увязаться за нами! – строго прибавила она.

Лакеи бросились к дверям, а нерастерявшаяся служанка в последний момент успела набросить на голые плечи барышни меховое манто.

– И как ты их терпишь? – ворковала Аннет, толкая вперёд тяжёлое кресло. – Совсем ничего не умеют, а едят, наверно, за двоих.

– В твоём возрасте я так же хорошо управлялась со слугами, – довольным голосом сказала княгиня, – и была такая же выдумщица на проказы.

Выйдя в сад, Аннет направилась в дальнюю, самую укромную его часть и остановилась около старой ели. Развернув кресло так, чтобы княгиня могла любоваться зеленью за стёклами оранжереи, единственным в это время года приличным видом, барышня присела в стоявшее здесь плетёное кресло и, поплотнее закутавшись в шубку, о чём-то с жаром заговорила.

Отец и дочь Мелехи перешли в диванную и разместились напротив большого окна, через которое хорошо просматривался сад. Фирс Львович с раздражением, которое так не шло ему, выговаривал Варе:

– И откуда в тебе столько робости? Упустить такой шанс! Да что же тебе ещё нужно было? Ты знаешь, в каком мы положении. Неминуемый крах! Даже думать об этом мне страшно. Нет у нас времени сантименты разводить. Каждый день на счету.

– Простите меня, – слабым голосом отозвалась Варвара. – Я… Я растерялась. Все мысли в голове смешались. И слабость…

Варя попыталась поднять вялые руки, но они непослушно упали на колени. Она всё ещё была бледна и сидела, не поднимая глаз на родителя.

– Придётся тебе, дочка, собраться и попробовать ещё раз. Всё теперь только от тебя зависит. Моё благополучие, твоё благополучие… И обязательно надень ту брошь с изумрудом твоей покойной матери, – Фирс Львович подцепил указательным пальцем подбородок дочери и развернул Варино лицо к свету. – Глаза покраснели, не дело это. Так ты никакого жениха не поймаешь. – И, тяжело вздохнув, продолжил: – Нас только двое на этом свете. Я рассчитываю на твоё понимание и помощь.

Глаза Вари заблестели от слёз. Как ей было противно притворяться кокеткой! Хотелось сбежать из Москвы, от этого унизительного положения, в котором она оказалась. Но что тут поделаешь…

Послышались шаги. В комнату торопливо вошёл Борис.

– Простите, не помешал я вам?

– Нет, нет, Борис Антонович, ничуть. Мы с Варенькой воркуем о том о сём. Ничего важного. Прошу.

– И всё же я не хотел мешать… – молодой человек развёл руками, выказывая искреннее извинение. – Моя сестра Лиза вчера позабыла здесь свою работу. Она вообразила себя умелой мастерицей и теперь всё свободное время занимается рукоделием.

– Ах, как интересно! – Фирс Львович поднялся с дивана. – И что же, позвольте узнать, Елизавета Антоновна мастерит?

– Вяжет шерстяные носки для калек и ветеранов войны. Говорят, у неё хорошо получается. – Низко наклонившись, Борис заглянул под диван, на котором всё ещё сидела Варвара.

Барышня вскочила как ужаленная и отбежала к окну. Мелех подошёл к дочери и, взяв её за руку, стал подавать бровями непонятные сигналы. Варя удивлённо смотрела на отца. Борис продолжал осмотр диванной:

– Да только вот беда, Лиза всё время бросает своё вязанье где попало, а потом гонит меня, чтоб искал. На прошлой неделе, например, оно обнаружилось в кухне! Как оно вообще могло туда попасть?

– Что вы говорите? В кухне? – сильно смущаясь, переспросила Варя. – Хотите, мы с отцом вам поможем?

– Это было бы замечательно, – Борис бросил короткий благодарный взгляд на барышню.

Ответ Бориса обрадовал Фирса Львовича, и он, энергично потирая руки, заявил, что поиск утерянного надо организовать по правилам. Конечно же, именно он в этих правилах разбирался лучше всех и таким образом принял на себя руководящую роль.

– Вы будете осматривать все диваны, двигаясь по часовой стрелке, начиная от этой двери. А я обойду комнату, загляну в углы и под портьеры, – он приподнял ближайшую к нему штору. – Если не ошибаюсь, то я нашёл.

На паркете лежало нечто бурое и лохматое, напоминающее небольшого щенка с торчащими из него прутьями. Борис поднял находку и пожал плечами:

– Это даже на носок не похоже. И вроде как спиц должно быть больше. Здесь только две.

– Вот ещё одна, – Варя подняла короткую металлическую палочку с заострёнными концами и протянула Борису.

– Благодарю, – молодой человек поклонился. – Надеюсь, что сегодня пропаж больше не случится.

Мадам Дабль стояла посреди кухни и с высоты своего роста обозревала суетящихся вокруг неё слуг. Природное стремление к порядку и логический ум были скорее свойственны мужчинам, политикам или военным, но мадам Дабль реализовала их в своём собственном стиле ведения хозяйства в особняке «Мраморный слон». Всё было организовано по-военному чётко, и самой экономке отводилась роль контролёра. Все слуги знали свои обязанности и неукоснительно выполняли их. Если же кто-то не справлялся, то в несколько дней ему находилась замена. И опять отлаженный механизм начинал работать как швейцарские часы.

Пятничные обеды были венцом искусства Агаты Дабль. Меню начинали составлять уже в субботу утром, чтобы к следующей пятнице успеть найти и выкупить все необходимые ингредиенты. Для этого главный повар княгини Сильвен Ришар, бывший, как и сама экономка, французом, открывал кулинарные книги, на покупку которых мадам Дабль не жалела ни времени, ни денег. В коллекции были иностранные поваренные тома на французском, немецком, английском и даже турецком языках, а также большие тетради в телячьей коже, куда Ришар своею рукой заносил придуманные или подсмотренные где-то рецепты. В течение всего сезона ни одно блюдо на пятничных приёмах у княгини Рагозиной не повторялось дважды.

Ситуация с ананасами была неприятной. Именно в таких случаях механизм грозил дать сбой, и мадам Дабль включалась в процесс, чтобы исправить ситуацию. Как хорошо, что третьего дня один из поставщиков фруктов заглянул к ней и предложил ящик лимонов. Хоть цена была высока, но экономка не раздумывая согласилась. И как же сейчас эти лимоны оказались кстати.

В кухню приоткрылась дверь, и лицо в обрамлении жёлтых оборок чепца появилось в проёме. Глаза женщин встретились.

– Нет ли здесь моего сына? – так и оставшись наполовину скрытой дверью, спросила Ольга Григорьевна.

Мадам Дабль нахмурила брови, как бы пытаясь о чём-то вспомнить. Она стояла вполоборота и лишь повернула голову в сторону говорившей. Вдруг глаза француженки заблестели, и, развернувшись всем корпусом, она направилась к женщине.

– Как раз о вашем сыне, сударына, у меня ест разговор до вас. – Стремительно двигаясь, мадам Дабль подошла к двери и, взяв женщину за локоть, втянула в кухню. – Слэдуйте за мной. Вот суда.

– Но постойте, – запротестовала Ольга Григорьевна, – я заглянула, лишь чтобы найти моего Петрушу, мне некогда с вами разговаривать.

– Это много времени не займёт, – сообщила мадам Дабль, так и не выпустив локтя в жёлтом платье. – Здесь нам никто не мешат.

Женщины оказались в небольшой кладовке при кухне. В целях экономии мадам Дабль зажгла лишь одну свечу, которая скудно осветила обстановку. На длинных деревянных полках, уходящих под потолок, стояли горшки с вареньем, мёдом, домашним мармеладом и бог знает с чем ещё. Одна из стен была сплошь утыкана гвоздями, на которых в холщовых мешках хранились высушенные пряные травы.

– Зачем вы меня сюда завели? – испуганно зашептала Лисина. – Мне надо к Петру. Выпустите!

Мадам Дабль пожевала губу:

– Мне неприятно говорит вам. Вы – мать, я понимат. Но я должна предупредит, что молчат я не стану, если такое повторится.

– Да о чём вы? – шёпот сменился шипением, и в отблеске свечи на жёлтом лице отобразился оскал дикой кошки.

– Я дважды видет, как ваш сын Пётр берёт то, что ему не принадлежит, – жёстко отчеканила мадам Дабль. – И если ещё раз заметит подобное, я буду вынуждена доложит княгине.

Дикая кошка превратилась в тигрицу, и, не будь мадам Дабль на целую голову выше её, Ольга Григорьевна кинулась бы в бой.

– Это ложь! – взвизгнула она.

– Как вам будет угодно. Но моё слово крепкое. Как я сказала, так и будет, – экономка посторонилась, давая дорогу Ольге Григорьевне.

Вырвавшись на свет, Лисина бросилась к двери. Подальше от этой страшной женщины. Да что она вообще может понимать? Её Петруша на такое не способен! Одно слово – иностранка.

Запыхавшаяся и раскрасневшаяся, Ольга Григорьевна спешно шагала по коридору. Теперь ей точно надо найти Петра. В гостиной и столовой никого не оказалось. Зато в оранжерее она наткнулась на генерала. Хотя его было сложно обнаружить: старик стоял, заложив руки за спину, скрытый ветвями пальмы, и не отрывая глаз наблюдал за кем-то сквозь стекло. Часто дыша, женщина спросила:

– Константин Фёдорович, не видели вы моего Петю?

– Вы только посмотрите, как они похожи, – будто не услышав вопроса, протянул генерал.

Лисина мельком взглянула в окно и увидела княгиню Рагозину и Аннет. Барышня рассказывала, видимо, что-то очень смешное, потому что Анна Павловна то и дело взмахивала руками и смеялась. Действительно, было что-то неуловимо схожее в их движениях, в сиянии их глаз, улыбках. Будто две сестры, только одна из них очень старая.

Наконец генерал вышел из своего укрытия.

– Милочка, зачем же так спешить? Раскраснелись как! Нехорошо, – он покачал головой. – Сын ваш не должен видеть вас в таком виде. Да и никто не должен. – С этими словами Константин Фёдорович ушёл.

– Да что ты понимаешь, старый вояка, – в сердцах воскликнула пристыженная Ольга Григорьевна.

В глубине оранжереи раздался шорох, и из дальнего угла вышел высокий молодой человек с длинными тёмными волосами.

– Петруша! – женщина бросилась к сыну. – Как же хорошо, что я нашла тебя.

Пётр остановился в некотором отдалении от матери, но Ольга Григорьевна подбежала, обняла сына и сразу отпрянула.

– Ты опять курил, – печально констатировала она. – И доктор тебе не указ. Батюшка твой слаб лёгкими был, от этого и умер молодым, а ты весь в него. Уж если тебе своего здоровья не жаль, то подумай хоть обо мне. Я же теперь места себе не найду…

– Маман, – нетерпеливо прервал причитания матери Пётр, – вы лучше скажите, удалось ли раздобыть денег? Сейчас для меня это важнее всего на свете.

Ольга Григорьевна опустила голову, отчего её спина ссутулилась ещё больше.

– Ох, сыночек, просила я сегодня об этом княгиню. Отказала она. Боюсь, в этот раз не дождаться нам от неё помощи.

– Это слышали все, маман, – в нетерпении бросил Пётр. – Я же говорил вам к старухе не ходить, а идти к дядюшке. Судя по бриллиантам, что он и его дочь надевают к месту и не к месту, денег у них предостаточно.

Лисина горько вздохнула:

– Вчера у Фирса Львовича просила.

– И что ж? Не дал?

– Нет, сказал, что все деньги вложены в дело и наличности с собой много не имеет.

Развернувшись на каблуках, Пётр нервно зашагал по оранжерее.

– Как же некстати всё это приключилось, – рассерженно заговорил он и, остановившись в том месте, где ещё совсем недавно стоял Константин Фёдорович, машинально схватился за прут, торчащий из кадки с пальмой, и стал с силой втыкать его в землю.

С улицы раздался шум. Обычно в оранжерее не слышно, о чём говорят снаружи. Но не в этот раз. Кричала Аннет:

– …Вам наплевать на меня! На мои чувства, на мои переживания! Какая же вы чёрствая!

Лисина подскочила к сыну. Они оба уставились в окно на разыгравшуюся сцену. Бледная Анна Павловна сидела в своём кресле и протягивала руки к Аннет. Та, отбежав от бабушки на несколько шагов и развернувшись к ней, кричала, вытирая слёзы:

– Я никогда вам не прощу! Никогда! Уйду к себе и буду плакать весь вечер, пока вы все будете веселиться, а завтра уеду из этого дома… Раз моя судьба для вас не важна, значит…

Барышня обняла себя за плечи, с которых соскользнула меховая накидка, и с громкими стонами бросилась прочь из сада в дом. Княгиня неподвижно смотрела ей вслед, не опуская протянутых к внучке рук, пока не подоспела служанка и не покатила кресло княгини следом за Аннет.

Борис находился в своей комнате, где собирался убить время до начала приёма. Он стоял перед книжным шкафом и разглядывал корешки двух десятков томиков, пылившихся здесь, но так ни на что и не решился. Молодой Добронравов маялся скукой. У Лизаветы в доме княгини хоть было с кем словом перемолвиться, она дружила с кузиной Аннет и Варварой Мелех. А он так одинок здесь, как былинка в степи. Конечно, можно послушать россказни старика Зорина про войну, про походы да про сражения, но всё это уже в прошлом. Отжило, отыграло, мхом поросло. Текущее положение политических дел генерала мало волновало. Борис же, напротив, с удовольствием бы об этом порассуждал.

Петра Лисина Борис как друга не воспринимал, хотя студент и был ему интересен. Да только он с утра до ночи где-то пропадал со своими дружками очень сомнительного происхождения. Борис полагал, что ему такое общество не пойдёт на пользу. Если же случалось, что Пётр оставался в доме, за ним неотрывно следовала его маман, не давая молодым людям сблизиться. Сделав несколько неудачных попыток сойтись с Лисиным покороче, Борис остыл к нему.

Был ещё столичный франт Фирс Львович, слишком богатый и старый, слишком спокойно живший и размякший от этого. Интересовали его только модные наряды и камни самоцветные, прямо как барышню какую. Вот дочь его Варя совсем другая была, хвостом не крутила, и похоже было, что богатства своего даже стеснялась. Это Борису нравилось. Но была она уж слишком застенчива, робка да неуклюжа в танцах, что странно для столичной девицы. Получается, в большом особняке Борису друга по сердцу не сыскалось.

Выйдя из своей комнаты, Борис оказался на пути бежавшей с прижатыми к лицу руками и вследствие этого ничего не видящей Ани Белецкой.

– Кузина, что случилось? – молодой человек попытался её остановить.

Аннет громко всхлипнула и, не сбавляя шага, пронеслась мимо.

Борис проводил взглядом плачущую барышню и направился вниз, чтобы узнать, что же всё-таки произошло.

Перед распахнутыми настежь стеклянными дверьми в сад в несуразно большом кресле на колёсах сидела сгорбленная старушка и молчала. Плотно сжатые губы, сдвинутые брови и холодный взгляд как-то не вязались с её миниатюрным телом. Даже меховые накидки и шали не делали фигуру княгини Рагозиной больше, чем она была на самом деле. Вокруг кресла неловко топталась служанка, то поправляя накидки, то пытаясь их снять.

– Двери! – громогласно скомандовал подоспевший генерал. – Закройте эти чёртовы двери!

Лакеи бросились исполнять. Наконец в столовой сделалось теплее, и служанка начала раздевать княгиню. Константин Фёдорович наклонился к старушке.

– Матушка, голубка моя, что тут у вас творится?

Та в ответ лишь сверкнула глазами.

– Они-с с Анной Сергевной поругали-с, – тихо начала служанка, развязывая кашемировый платок, что был надет на голову княгини поверх чепца.

– Цыц! – неожиданно для всех взревела княгиня, меняясь в лице, и рывком скинула с себя платок. – Нечего прислуге барские дела обсуждать. А ну пошла вон.

Служанка со страху попятилась и скрылась за дверьми, сквозь которые в столовую вошли Лисины, мать и сын. Увидев бескровное искажённое лицо княгини, Ольга Григорьевна молитвенно сложила руки и запричитала что-то себе под нос. Пётр остановился на почтительном расстоянии и склонил голову.

В это же время, но с другой стороны в комнате появились мадам Дабль и любопытствующий Борис. Экономка тут же оценила ситуацию и, подойдя к княгине, строгим голосом заявила, что Анне Павловне нужен отдых, что её сейчас же уложат в кровать, а приём есть ещё время отменить, и что надо бы послать за доктором…

– За доктором?! – резко вскинулась княгиня. – За душеприказчиком посылай. Буду завещание править. Раз не хочет по-хорошему, будет по-моему, – старуха заходила ходуном в кресле, исподлобья озирая стоявших вокруг неё. – А может, всех вас вычеркнуть и отписать всё на приюты?

Княгиня схватилась за сердце и часто задышала, закатив глаза. Зорин не мешкая сунул ей под нос пузырёк с нюхательной солью.

– Вот, дыши, матушка, дыши, – закудахтал он, делаясь похожим на жирную наседку. – Нервишки у тебя пошаливают. Нельзя так в нашем возрасте себя изводить.

– Я всё же настоят на отмене приёма, – воспользовавшись паузой, вставила мадам Дабль, – и срочно в постел уложит…

– Агата, прекрати тараторить. – Княгиня, отдышавшись, заговорила твёрдо и медленно: – Это так тебе не идёт. Приём отменить не позволю. Иди, занимайся своими делами, обо мне найдётся кому побеспокоиться.

– Тогда я посылат за доктором, – не сдавалась француженка.

– Не вздумай! На всю Москву ославить меня хочешь? – вскинула брови Анна Павловна. – Как увидят его коляску у «Мраморного слона», сразу слухи поползут, что умираю я. Или уже померла. Даже не знаю, что из этого хуже.

Взмахом руки княгиня показала, что разговор с Агатой кончен и чтоб та отправлялась проверять готовность особняка к приёму гостей.

– Вот и вы на шум пожаловали, – с раздражением в голосе продолжила княгиня Рагозина, таким образом приветствуя просочившегося в дверь Фирса Львовича. И обратившись к Зорину, сказала: – Устала я, голубчик, проводи меня и последи, чтоб никто меня не беспокоил. И за душеприказчиком пошли. Безотлагательно.

Последние часы перед началом приёма были самыми ответственными и самыми хлопотными для мадам Дабль. Экономка, казалось, находилась во всех местах одновременно, видела и знала всё, что происходит в особняке. Инцидент, случившийся между княгиней и её внучкой, мгновенно стал достоянием всех слуг в доме, что, конечно, отразилось на их работе. И если бы не тяжёлые шаги экономки, эхом разносившиеся то из приёмной, то из диванной, то из столовой, к приходу первого гостя идеального порядка не получилось бы.

В то время как генерал, раздувая от усердия щёки, катил кресло с княгиней по коридору второго этажа, мадам Дабль пронеслась им навстречу с чрезвычайно озабоченным видом.

– Она, как всегда, всё успеет, – усмехнулась Анна Павловна, – и сколько же в этой женщине энергичности и целеустремлённости. Диву даюсь, – из уст княгини это прозвучало как осуждение. – А ведь она француженка.

Лакеи растворили двери в покои Анны Павловны, и генерал, закатив кресло внутрь, остался с княгиней наедине.

– А что, француженки не могут быть таковыми? – нарочито весело спросил Константин Фёдорович.

– Даже не знаю, – задумчиво сказала княгиня, – но я никогда подобных не встречала, хоть и живу давно на этом свете и много чего повидать успела. Все эти французы да француженки такие изнеженные, а эта…

– Ну здесь я с тобой, душа моя, не соглашусь. Воевать они точно умеют, и ни дождь, ни ветер им нипочём. Сам видел и могу сказать…

Княгиня замахала на него руками:

– Опять ты про это вспоминать вздумал. Уж не надеешься ли отвлечь меня от мыслей?

– Почему бы и нет? – Зорин крякнул и выпрямил спину по-военному. – Давай я тебе, матушка, баек каких расскажу.

– Отстань, не до них мне сейчас. Уж десять лет минуло, как мы французов с нашей землицы прогнали, а ты всё никак не навоюешься, не успокоишься… Лучше посоветуй, как мне с Анной поступить? Простить али вычёркивать её из духовного…

– Да ты б объяснила мне, из-за чего ссора у вас вышла. Может, и посоветую что.

Княгиня протянула Константину Фёдоровичу сухую руку и сказала:

– Лечь хочу.

Оказавшись на мягкой тахте у окна, княгиня вздохнула и выложила всё как на духу про капризы и проделки взбалмошной девчонки, про нежелание Аннет вести себя сообразно своему возрасту и положению, про вредные и даже опасные идеи, что посещают голову любимой внучки. Генерал только покрякивал и раза три сказал: «Да-а-а уж».

– И что после этого всего прикажешь мне делать? – Анна Павловна опять разгорячилась и с новой силой засверкала глазами. – Пожалуй, всё же стоит вычеркнуть её… Иди-ка, голубчик, пошли за душеприказчиком. И попроси у Агаты что-нибудь покрепче для меня. От нервов.

Зорин поднялся, оправил мундир и вышел, но направился не в прихожую, где всегда обитал мальчишка для разных срочных посылов, а в противоположную сторону, в левое крыло, где занимали комнаты проживающие и гостившие в доме, в том числе Аннет.

В дальнем углу оранжереи, где стоял ящик с покрытым бледно-розовыми цветами кустом, копошился молодой садовник. Не обращая внимания на вошедших, он продолжал свои манипуляции, обмазывая ветки и торчащие из земли корни какой-то едкой тягучей субстанцией. Делал он это крайне старательно и от этого очень медленно.

– Вот здесь мы с маман стояли и смотрели аккурат на Picea abies. – Пётр Лисин протянул вперед руку и тут же пояснил ставшим рядом Фирсу Львовичу и Борису: – Так ёлка по-научному называется.

– И что ёлка? – переспросил Добронравов, пытаясь уловить суть.

– Ничего, стоит как стояла, – пожал плечами Пётр.

В разговор вмешалась Ольга Григорьевна. Протиснувшись к сыну ближе, она принялась в подробностях описывать блаженную тишину, что была в оранжерее в то время.

– Хотя нет, какая ж там тишина была? – перебила сама себя Лисина. – Это в другой раз. Перепутала я, извиняюсь. А вот сегодня, как вы после завтрака разошлись все, я по делам сходила. И вспомнила, что к Петруше вопрос у меня есть, пошла искать.

На лице Фирса Львовича отразилось недоумение. Почему эта женщина не может ответить на заданный вопрос прямо? Обязательно заведёт разговор в непонятную сторону, так что и вспомнить, с чего всё началось, невозможно. Но придётся потерпеть, никто другой сейчас об этом не расскажет. Сделав усилие над собой, Мелех надел маску крайней заинтересованности.

– Очень, очень увлекательно, – он попытался так изогнуть шею, чтобы увидеть, куда только что показывал Пётр.

Лисина, заметив потуги Фирса Львовича, без предупреждения схватила его за рукав и, втянув под пальму, установила ровно на то место, где ранее стоял генерал.

– Вот так он и стоял здесь, – радостно сообщила она.

– Кто? – Франт не выдержал и взмолился: – Ольга Григорьевна, милая, да расскажите же мне всё по порядку.

– Я по порядку всё и рассказываю, – оживлённо затараторила женщина. – Как вошла я сюда, смотрю, под пальмой Константин Фёдорович стоит и умиляется. Глаза аж прослезились. Стыдно, видать, ему стало, вот и сбежал, как меня заприметил.

– Никак в толк не возьму, при чём здесь генерал, вы же сказали, что княгиня с Аннет ссору сделали, а вы теперь мне про генерала толкуете. – Мелех пристально посмотрел на Петра, может, хоть он что вразумительное скажет.

Но Лисина не собиралась останавливаться:

– Вы же меня не дослушали, сударь. Мы с Петей стояли здесь, вот где вы сейчас. Анна Павловна и Белецкая – под ёлкой. А потом как началось! Тебе, мол, нет дела до моих чувств, и что теперь я тебя ненавижу и собираюсь уйти из дому.

– Но постойте. – Наконец хоть что-то начало проясняться, и Мелех решил разобраться до конца. – Вы здесь, а они в саду. Окна и двери в оранжерее были закрыты?

– Да, я тогда никаких сквозняков не почувствовала, – тут же ответила Лисина.

– Так как же, позвольте узнать, вы смогли услышать, о чём они говорят? – подал голос Борис, он стоял чуть в стороне и внимательно слушал.

– Вот именно! Наконец и вы всё поняли! – Ольга Григорьевна от удовольствия пошла красными пятнами.

– Аннет кричала, – разъяснил Пётр. – Так громко кричала, что здесь было слышно каждое слово. Она сказала обидное Анне Павловне и убежала в дом. А дальше вы сами всё видели, бедная Анна Павловна так расстроилась, что велела за душеприказчиком послать. И я не удивлюсь, если она всё-таки вычеркнет её из духовного. И поделом ей будет.

В оранжерею вошли два лакея, нагруженные расшитыми подушками, за ними служанка и уставшая мадам Дабль.

– Разложит на диван, – приказала она девушке, указывая на гору подушек, – и смотри, чтоб большие – с боков, а маленькие – по центру, не перепутай, как в прошлый раз.

Переведя взгляд на Фирса Львовича и Бориса, экономка удивлённо вскинула брови, но ничего не сказала. Она обошла оранжерею, заглянула в каждый угол, поправила пальмовые лапы, придавая видимость порядка. У ящика с кустом, возле которого по-прежнему стоял на коленях садовник, мадам Дабль грубо окрикнула его:

– А вы что тут делает, мистер Грин?! Если мне не изменяет памят, вчера я напоминат вам, что сегодня пятница. Чтоб вы не ходили здес и не пугали гостей своей чумазой физиономией.

Молодой человек в круглых очках с толстыми линзами, застенчиво улыбаясь, вынырнул из-под куста и виновато покосился на только что вошедшую в оранжерею в поисках отца Варю Мелех. Разведя руки и таким образом давая понять, что он вовсе не виноват, мистер Грин сказал:

– Никак не мог пропустить сегодня. Лекарство сложного рецепта приготовил. Обязательно надо свежее наносить.

– Как же вы мне надоели с вашими кустами. Ничего понимат не хотите. Непременно доложу об этом княгине. А теперь уходите скорее отсуда, гости вот-вот начнут приезжат. – Повернувшись на каблуках, экономка тяжёлым шагом покинула оранжерею.

Выскользнув из комнаты Аннет, Константин Фёдорович на цыпочках прокрался мимо двух соседних дверей, за которыми располагались комнаты Лизы и Вари. Нечего им знать, что он здесь был, решил Зорин. Довольный собой и от этого помолодевший, генерал отправился на кухню.

Там всё было в клубах белого дыма, из которого навстречу генералу выплыла мадам Дабль.

– Ох, вы уже здесь? Изумительные запахи, – Зорин с силой потянул носом, – молоденькие цыплята ни с чем не сравнимы. А что за соус наш кудесник сегодня подаст?

– Месье Ришар обещал удивит, – неожиданно мягко ответила экономка, видимо, от усталости. – Но большего сказат не могу. Будет сурприз.

Генерал почмокал губами, выражая восхищение кулинарным искусством главного повара княгини, и перешёл к тому, за чем, собственно, пожаловал:

– Помнится, была здесь бутыль с полынной настоечкой. Княгинюшка просила меня принести ей для укрепления здоровья.

Услышав пожелание хозяйки, мадам Дабль тут же организовала графин с настойкой и две хрустальные рюмочки, крикнула девушку и велела ей отнести поднос, следуя за генералом.

– Премного благодарен, – поклонился Зорин.

Глава 3

Особняк княгини Рагозиной преобразился. В нём не осталось и тени той покойности, что царила за завтраком, и той истеричности, что после него. Светский лоск окутал залы и парадный вход, отбрасывая блики на высоко поднятые хоботы мраморных привратников.

Экипажи прибывали один за другим. Разряженные в шитые золотом камзолы и лоснящиеся фраки господа в сопровождении жён и дочерей, а кто поодиночке, поднимались по ступеням и попадали в атмосферу праздника и роскоши. Вновь прибывших гостей у самого порога встречал лакей с подносом уже наполненных шампанским хрустальных бокалов. Сквозь растворённые двери гостиной струились оживлённые голоса и смех.

Весь цвет московской знати сегодня был здесь. Дородные седовласые отцы почтенных семейств с чопорными жёнами, чьи шеи и мочки ушей отягощали изысканные украшения. Совсем молоденькие барышни в лёгких струящихся нарядах напоминали греческих нимф; они, только начавшие выезжать в свет, робко жались поближе к матерям и умудрённым опытом старомодно разряженным в платья с фижмами матронам. Светские кокетки, знающие себе цену, скользили вдоль гостей с высоко поднятой головой и удивительным безразличием на красивых личиках. И конечно, ещё пока холостые наследники богатых фамилий, надеющиеся найти спутницу по душе или просто скоротать очередной вечер.

Княгиня Рагозина сама встречала гостей, для чего покинула своё кресло и теперь стояла почти у самого входа в гостиную. На ней были заграничного чёрного кружева свободная накидка, кружевные перчатки выше локтя и неизменный кружевной чепец на голове. В двух шагах от неё топтался широкоплечий лакей, готовый в любую секунду подоспеть на помощь. Анна Павловна улыбалась, слегка пожимала протянутые ей руки и с каждым вошедшим знала, о чём заговорить.

Гостиная, освещённая не одной сотней свечей, постепенно заполнялась. Гости мерно двигались от одного кружка, где велись острые политические беседы, к другому, где обсуждались последние светские новости Москвы и Петербурга, или образовывали свои собственные и темы задавали уже сами.

Борис и Лиза Добронравовы, внуки хозяйки приёма, присоединились к группе молодёжи, где говорили обо всём понемногу, начиная от модной тогда поэзии и заканчивая ходом строительства нового здания Петровского театра в центре Москвы. Пётр Лисин, обычно с удовольствием участвующий в подобных беседах и притягивающий интерес всех собравшихся вокруг юных красавиц своей оригинальной внешностью и красноречием, сегодня отмалчивался. Что-то его беспокоило, занимало мысли, не давая присоединиться к царившему вокруг оживлению. Но свято место пусто не бывает, и, воспользовавшись этим, Борис примерял роль оратора на себя.

– Как по мне, – с жаром говорил Добронравов, ликуя в душе от всеобщего внимания, – так колонн на главном фасаде, выходящем на площадь, следовало сделать на две больше. Вы только представьте, какая бы монументальная фигура могла получиться?

Поднесли шампанское. Десяток рук потянулись к бокалам.

– Вы позволите? – хриплым от долгого молчания голосом обратился к Елизавете стоявший рядом с ней молодой дворянин в военной форме.

Скользнув взглядом по открытому лицу с чётко очерченными скулами, по новой офицерской форме, по начищенным до блеска чёрным высоким сапогам и белоснежным лайковым перчаткам, Лиза кивнула. Взяв с подноса пару бокалов, говоривший протянул один из них барышне.

– Василий! Ты ли это? – Борис повернулся на голос и, увидев знакомое лицо, тут же приблизился. – Рад тебя видеть! Ты знаком с моей сестрой? Елизавета Антоновна, рекомендую. Но советую быть поосторожнее, моя сестра, когда не в настроении, остра на язычок.

Княгиня, решив, что проявила достаточное внимание к собравшимся, позволила себе вернуться в колёсное кресло. Лакей откатил её к дальней стене, там было излюбленное место хозяйки вечера. Весь зал как на ладони, и, если прислушаться, можно понять, кто и о чём говорит. Рядом стояло несколько кресел, которые теперь попеременно занимались гостями, хотевшими обсудить с Анной Павловной последние новости или какой-либо наболевший вопрос. Все знали, что на своих приёмах княгиня Рагозина может помочь составить выгодное знакомство, дать толковый совет и выслушать. Неподалёку крутилась Ольга Григорьевна Лисина в надежде ещё раз просить княгиню помочь в их с Петром затруднении.

– Вот вы, дорогая моя Анна Павловна, даже представить не можете, что со мной приключилось на днях, – нараспев затянула пожилая графиня Софья Николаевна Хмелевская и сделала глоток душистого травяного чаю из изящной чашечки, поданной ей одним из лакеев. – В годы моей юности я и подумать не могла, что на московских улицах будет вершиться такое безобразие. И это среди бела дня!

– И что же, милочка моя, с вами такого приключилось, что я до сих пор об этом не ведаю? – приподняв брови, вкрадчиво поинтересовалась Анна Павловна. Она ещё не оправилась от ссоры с внучкой, но искусно изображала радушную хозяйку вечера.

Собеседница её покрылась румянцем то ли от горячего чаю, то ли от осознания того, что сейчас она удивит саму княгиню Рагозину. Сидевшие рядом сёстры Сопеловы, Марья Дмитриевна и Наталья Дмитриевна, обе старые девы, но очень активные, оборвали свой разговор и тоже повернулись к графине в ожидании.

– Это просто необъяснимое происшествие. – От внезапно увеличившейся аудитории графиня смутилась. – Но всё обошлось.

– Ах, Софья Николаевна, ну нельзя же так! – воскликнула Марья Дмитриевна. – Сначала завлекли нас, а теперь молчок?

– Да уж, Софи, выкладывайте, – поддержала сестру Наталья Дмитриевна.

Немного потянув для приличия, Софья Николаевна всё же решилась:

– Мне неловко такое рассказывать, я хотела лишь по секрету Анне Павловне. Вы ведь никому не передадите? Так вот… – Сделав ещё один глоток чая, графиня продолжила: – Третьего дня мы с моим Мишенькой решили прогуляться, и я как раз вспомнила, что ни разу ещё не надела ту шляпку, что он мне из Парижа выписал. Лежала она в большой коробке, я про неё грешным делом позабыла. А тут вспомнила. Приколола её покрепче, чтоб ветром не сорвало, и пошли мы. А как стали проходить по Никольской, слышу, сзади сапоги грохочут и…

Тут Софья Николаевна вздрогнула и чуть не выронила пустую уже чашку. Княгиня Рагозина ловко её подхватила и поставила на столик подле себя.

– До сих пор дрожь охватывает, как вспоминать начинаю. Я даже обернуться не успела, а он как вцепится мне в голову и давай рвать. Мишенька мой не растерялся, стал кричать городового, кинулся мне на выручку, но только поздно. Этого негодяя и след простыл.

– Вот это приключение, – с завистью вздохнула Марья Дмитриевна, – хотя шляпку невероятно жалко. Ведь я её ещё не видела.

– Так шляпка цела, – неожиданно фыркнула графиня Хмелевская, – на голове моей осталась, не зря я её так крепко прилаживала. Но вот перо! Перо со шляпы, его грабитель оторвал и унёс с собой. А здесь, в Москве, такое не найдёшь. Полосатое и блестит, будто лаковое. Придётся, видимо, из Парижа замену выписывать.

Сёстры заохали ещё больше от осознания того, что такая экзотическая красота досталась уличному негодяю. Но вскоре кресла подле княгини заняли следующие гости, и разговор перешёл на другое.

Меж модных платьев гостей мелькнуло строгое серое платье мадам Дабль. Это не ускользнуло от внимания Анны Павловны, значит, пришло время музыкантам потешить публику своим мастерством, а гостям похвастаться умением в танце. Среди молодёжи тут же сделалось оживление, да и старики не прочь уже были немного размяться.

Это можно было назвать скорее некой пародией на бал, чем настоящим балом. Небольшой оркестр исполнял мелодии, а гости, кто хотел, начинали вальсировать меж диванов и кресел, изображая только самые простые фигуры. Прочие же, наоборот, рассаживались, наблюдали за движениями пар и продолжали беседы за бокалом шампанского.

Со стороны внутренних комнат в гостиную вышел генерал Зорин, он переоделся и надушился, привёл в порядок пышные усы, преобразившись в статного военного. И сразу чуть не столкнулся с пронёсшимся мимо него Борисом и темноволосой барышней в светло-зелёном струящемся платье. В гостиной гремела кадриль, и, нарушая все правила танца, что, кстати, и было одной из главных причин радости всех присутствующих молодых людей, пары хаотично передвигались по залу. Елизавета в паре со своим новым знакомым Василием Семёновичем Громовым грациозно плыла по гостиной, притопывая ножкой в такт музыке.

Кое-как добравшись до противоположной стены и ругая себя за нерасторопность, что стоило побыстрее закончить с туалетом и успеть до начала танцев, Константин Фёдорович зашёл за кресло княгини Рагозиной и, низко наклонившись, зашептал ей на ухо. Лицо княгини мгновенно сделалось холодным, губы сжались. А генерал всё говорил и говорил.

Княгиня почти жалела, что повелась на уговоры Зорина и не стала править завещание. Но объявлять об этом тоже не спешила. Мало того, этот старый дурак принял сторону Белецкой и ведь почти уговорил Анну Павловну простить её.

– Старею я, друг мой, старею, – вздохнула она, тихо отвечая генералу. – А от этого к чувствам большее расположение иметь начинаю. Что мне с вами делать-то?

– Простить, матушка, простить. Меня, старика, что не тебя в споре поддержал, и Анюту, внучку вашу любимую, за то, что слишком уж она нежная и избалованная выросла.

Княгиня опять вздохнула и покачала головой.

– Не могу я этого позволить, не могу. Передай Аннет, пусть выходит к гостям, нечего взаперти сидеть. А мы с ней после поговорим.

С соседнего дивана поднялся элегантный Фирс Львович Мелех и, сверкая изумрудной булавкой невиданного размера, поклонился княгине.

– Отменный вечер, Анна Павловна, выражаю своё восхищение. Шампанское что ни на есть самое лучшее в Москве. Меж гостей уже пари держат, что у вас подадут к столу.

– Неужели? – довольно хмыкнула княгиня. Она видела льстеца насквозь, но всё равно его комплименты принимала. – И на что держат?

– На бочонок берёзового сока, – весело хохотнул Фирс Львович.

– Вот те на, – генерал, собравшийся уходить, задержался, заинтересованный темой, – на вино было дело, на мёд куда ни шло, а чтоб берёзовый сок! Такого я ещё не видывал. Всё у тебя, матушка, в первый раз случается. Уверен, теперь всю зиму в Москве только на сок пари держать станут.

Княгиня благосклонно улыбнулась:

– Вполне может быть, – но увидев приближающуюся к ней Ольгу Григорьевну, замахала на неё руками. – Уйди, не до тебя.

Лисиной ничего не осталось, как покориться судьбе и отступить.

– Вы позволите? – неожиданно протянул ей руку Фирс Львович и, не дожидаясь ответа, увлёк Ольгу Григорьевну в самый центр гостиной, где пустился в пляс.

Двигался Мелех удивительно легко и плавно в отличие от Лисиной, то и дело путающей фигуры. Но Фирса Львовича это не смущало, казалось, он был полностью поглощён танцем и не замечал ошибок партнёрши. В один момент он так близко наклонился к ней, что его щека почти коснулась щеки Лисиной. Губы его зашевелились. Ольга Григорьевна вздрогнула и внезапно часто задышала. Больше княгиня Рагозина ничего рассмотреть не успела, обзор танцующей пары оказался перекрыт бальной юбкой очередной партнёрши Бориса, теперь в персиково-розовом.

Сидя в своём углу, в своём наблюдательном пункте, как про себя называла его княгиня, окружённая друзьями и приятелями, Рагозина с лёгкостью решала чужие вопросы, улаживала проблемы, а что делать со своей, не знала. Она выглядывала в толпе Аннет: если девушка явится, значит, признала вину и ищет примирения. Но голубоглазая блондинка Анна Белецкая не появлялась. Зато княгиня заметила, что третий танец Борис танцевал с Варей Мелех.

Робкая и пугливая барышня нравилась княгине, в ней она видела истинную доброту и благодетель, что большинству современных светских девиц были несвойственны, и, если бы не обстоятельства, связанные с её отцом, которые вот-вот грозили выплыть наружу, Анна Павловна сама бы способствовала браку своего внука и Вари. Но репутация в наше время слишком много значит. Княгиня вздохнула, размышляя, что надо бы просить Фирса Львовича съехать из «Мраморного слона», говорил же, что на неделю, а уж третий месяц, как с дочерью здесь проживают.

– Какой большой изумруд в броши этой молодой прелестницы, – краснолицый толстяк наклонился к ручке княгини, – на той, что составляет пару с Борисом. Кто она?

– Варвара Мелех, – доброжелательно ответила Анна Павловна.

– Уж не дочка ли это столичного Мелеха? Он ведь здесь? И на нём сегодня тоже изумруд. Ах, эти камни составляют великолепную пару, впрочем, как и отец с дочерью, – толстяк уже разговаривал сам с собой, и княгиня не нашла нужным продолжать беседу.

– Василий Семёнович, рада видеть вас у себя, – начала княгиня, как только Громов робко присел на краешек кресла подле хозяйки приёма.

– Покорнейше благодарю, – Василий поспешно вскочил и поклонился.

– Да вы сидите, сидите, так удобнее говорить, – улыбнулась порыву молодого человека Рагозина и, переменив тон на серьёзный, спросила: – Как здоровье тётушки вашей Глафиры Андреевны?

Громов опять попытался вскочить, но княгиня его удержала.

По приезде в Москву Глафира Андреевна Чернова возобновила все свои юношеские знакомства и даже некоторые семейные. Нанесла визит и княгине Рагозиной, которая встретила её более чем радушно, представила Константину Фёдоровичу Зорину и дала множество советов по проведению досуга в большом и шумном городе, а также присоветовала несколько лавок, где всегда торговался отменный товар. Глафира Андреевна рассказала почтенным старикам о племяннике своём Василии, не пожалев слов для описания его старательности на новой службе у графа Вислотского.

– Тётушка вполне здорова. Нравится ей в Москве проживать. Каждый вечер мне сказывает, куда ходила да что видела. – Тут Василий замялся. – Я ведь к вам пришёл по поручению графа…

Анна Павловна многозначительно кивнула.

– Догадываюсь я, какого рода поручение, – сказала она, ничуть не обидевшись. – Можете считать, что вы его исполнили. Но в ответ Николаю Алексеевичу вот что передайте. Негоже друзей своих забывать. Так и передайте. А если не хочет он на званые мои вечера являться, пусть приезжает запросто с утра пораньше. Встаю я с рассветом. Выпьем с ним травяного отвара да про жизнь поговорим, может, что хорошее из этого и выйдет.

Лакеи распахнули двери из гостиной в парадную столовую. Публика потянулась занимать места, оживлённо беседуя и смеясь. В самом углу столовой на небольшом возвышении была установлена массивная золотая арфа, подле которой сидела смуглая черноволосая женщина, напоминающая цыганку. Взмахнув полными голыми руками, она осторожно коснулась струн, и столовая наполнилась лёгкими, невесомыми музыкальными вибрациями. Вздохи одобрения послышались со всех сторон.

– Княгиня Рагозина умеет удивлять! – шептали дамы.

– Что же нас ждёт после обеда? – вопрошали господа.

Анна Павловна поманила Варю к себе, а когда барышня подошла, ласково сказала:

– Варенька, душечка, будь за обедом моей компаньонкой. Аннет, видимо, не почтит нас сегодня своим присутствием. Ты заменишь её.

Так непринуждённо и приятно протекал вечер в «Мраморном слоне». Анна Павловна занимала место во главе стола, по правую руку княгини сидела Варя. По левую руку было место генерала Зорина, который так и продолжал то появляться, то исчезать во внутренних покоях. На это уже никто не обращал внимания.

С каждой переменой блюд княгиня делалась добрее и под конец совсем разомлела. Осушив залпом бокал вина, она наклонилась к Варе и о чём-то страстно зашептала, указывая то на Бориса, то на саму барышню. Тут же Варвара сделалась чрезвычайно бледной и упёрла перед собой застывший взгляд. Но княгиня, не замечая, какой эффект оказала её речь, ласково потрепала барышню по щеке и отвернулась к генералу.

Гости наперебой нахваливали яства. Цыплята, поданные на серебряных тарелках, оказались удивительно нежными и пряными, и даже дамы, придерживающиеся умеренности в еде, попробовали по кусочку.

– Ох, Анна Павловна, как же вам удаётся всё так устроить? Поистине, ваши приёмы лучшие в Москве, – отирая крахмальной салфеткой жирные пальцы, промурлыкал полный господин в малиновом фраке.

– Да, да, истина, истина, – подхватили гости.

Княгиня прижала руки к груди и с большой искренностью сказала:

– Люблю я порадовать и побаловать моих гостей. Да и повара мне Бог послал хорошего. Они с Агатой чего только не удумывают на своей кухне.

Лицо экономки, находившейся в это время у одной из дверей парадной столовой, приобрело надменно-горделивое выражение, показывая, что она и не сомневалась в признании её умений и стараний хозяйкой.

– А не боитесь, что переманят их? – игриво и от этого неожиданно громко спросил раскрасневшийся после вина Фирс Львович. – Знаю я пару недавних историй, как господа друг у друга слуг уводили. Кто перекупал, а кто ещё чем заманивал. Ведь ваши экономка и повар – это настоящий клад, и в столице таких поискать, и здесь…

– Такую послушную и преданную прислугу как мои французы, во всей Москве не сыщешь, это правда, – Анна Павловна согласно закивала.

– А всё же, дорогая княгиня, что, ежели найдётся охотник и по их души? Что делать станете? – Мелех хищной птицей смотрел на Рагозину и ждал ответа.

– Ежели переманит их кто, – старуха сморщила лицо, отчего на нём отразилось невероятное презрение, – что ж, так тому и быть, печалиться не стану. Незаменимых слуг у меня нынче нет, – княгиня обвела гостей взглядом. – А сейчас разрешите мне покинуть вас ненадолго. Здоровье моё уже не то…

Широкоплечий лакей, ловко управляясь с креслом княгини, скрылся с ней за дверью, подле которой столбом стояла бледная мадам Дабль, увозя хозяйку на небольшой отдых. Гости, разгорячённые вином и настойками, продолжили пировать. Несколько дам, последовав примеру Анны Павловны, перешли в диванную и комнаты отдыха. Перед подачей десерта следовало немного полежать.

Молодёжь парами и небольшими группами разбрелась по дому. Перерыв пришёлся кстати. Лиза в окружении поклонников, среди которых был и Василий Громов, скрылась ото всех в оранжерее, а когда по настоятельному требованию Бориса вернулась в столовую, то княгиня Рагозина была уже на месте. Старушка сидела в своём кресле, уронив голову в кружевном чепце на грудь и, похоже, спала. Ни звуки арфы, ни голоса гостей её не пробуждали. Вино, а может, и полынная настойка сделали своё дело.

Сидевший рядом генерал вскинул вверх руку с бокалом:

– Предлагаю выпить за хлебосольный дом, за радушие его хозяйки и за её любимую внучку Анюту!

Зазвенел хрусталь. Княгиня даже не пошевелилась. И тут кто-то проронил:

– Которая так и не соизволила явиться!

– Вот уж что правда, то правда, высокомерная особа эта Аннет Белецкая.

– Но постойте, она ещё слишком молода… – попытался встать на защиту кузины Борис.

Но гостей было не сдержать.

– Капризная кокетка, знает, что унаследует большую часть состояния Рагозиной, и ведёт себя…

– И не так уж она красива, как принято говорить. Эти бледные брови, а ресниц вообще будто нет…

Княгиня вздрогнула во сне. Говорившие тут же примолкли. После долгой паузы разговор возобновился, но имя любимой внучки Анны Павловны уже никто не называл. Зорин сидел надутый и сердито бормотал себе под нос:

– Вот я старый дурак. Совсем из ума выжил. Прости уж меня…

В гостиной сделалось оживление, призывно зазвенели бубенцы, приглашая гостей выйти из-за стола и стать свидетелями дива. Вертлявый мальчонка ходил меж диванов колесом. Рубаха его была расшита серебряными бубенчиками, а на голове сидел шутовской колпак.

Представление началось. Мальчонка тоненько хихикал и грозно охал, изображая то медведя, то охотника, то собаку. Гости покатывались со смеху. Настал самый ответственный момент сценки, когда дикий зверь был загнан и яростно поражён храбрым охотником в самое сердце. Публика утирала слёзы и хохотала громко до неприличия. Такое могло случиться только на приёме у княгини Рагозиной.

Неожиданно из-за портьеры возникла фигура, закутанная в чёрный бархатный плащ до самых пят. Сбросив своё одеяние, перед публикой предстал статный усатый красавец. Грянула музыка. Усач, выйдя на середину гостиной, до этого занимаемую мальчиком, принял изящную позу с высоко поднятой вверх рукой. Это был Григорий Романовский, самый популярный балетный артист обеих столиц. Билеты на его спектакли были распроданы на полгода вперёд. Присутствующие дамы и многие сведущие господа ахнули и застыли.

Все взгляды были прикованы к знаменитому танцору, исполнявшему балетные па. Миг танца искрой промелькнул и погас. Романовский раскланялся и исчез так же внезапно, как и появился. Мадам Дабль резким каркающим голосом, так не подходящим к столь возвышенному моменту, пригласила всех к десерту.

Княгиня Рагозина мирно проспала всё представление и подачу великолепного воздушного десерта с лимонным кремом, проспала и вторую часть танцев – видимо, годы уже брали своё. Постепенно гости стали расходиться, для приличия подходя к склонившей голову хозяйке. Прикладывались к вялой руке в чёрной кружевной перчатке и желали ей доброй ночи. Княгиня только покачивала головой, отчего оборки на чепце тряслись и ещё больше сползали на лицо, которого и так под ними не было видно.

Последний гость покинул дом, и лакеи заперли двери. Генерал Зорин уже отбыл в свои покои и крепко там спал, даже не удосужившись снять парадный мундир и сапоги. В столовой находились только спящая княгиня Рагозина, болтающийся без дела слегка хмельной Борис и мадам Дабль да прислуга, убирающая посуду и оставшиеся кушанья со стола. Долгий вечер подошёл к концу. Служанка княгини склонилась над хозяйкой и легонько потрясла за плечо.

– Ваше сиятельство, все разошлись. Позвольте отвезти вас наверх?

Княгиня вздрогнула всем телом и захрипела. Голова её запрокинулась.

Служанка отпрянула назад и закричала. Её громкий крик, скорее похожий на звериный вой, разорвал тишину дома. В столовую с поспешностью вбежали Фирс Львович с Ольгой Григорьевной.

На кресле княгини неподвижно сидела Аннет. Её светлые волосы были спрятаны под чёрным кружевным чепцом, лицо с широко открытыми голубыми глазами перекошено, а из шеи торчал металлический прут. Аннет была мертва.

Глава 4

Полковник Илья Наумович Смоловой душой и внешностью походил на престарелого бульдога. Он так же громко дышал и отфыркивался, а его дряблые щёки под бакенбардами висели словно собачьи брылы. Глазки-бусинки, умные и внимательные, цепко следили за окружающими, подмечая неуловимые для обывателя мелочи. Полковник не отличался тонкой интуицией, но жизненный опыт и полицейская практика были на его стороне. Когда же он решал чем-то заняться, то хватка его оказывалась крепкой, словно железные тиски, и не ослабевала до самого конца.

Разбуженный посреди ночи и доставленный на казённом экипаже в особняк княгини Рагозиной, Илья Наумович сразу взялся за дело. Перво-наперво он очистил место, где находилось тело жертвы, от посторонних, для чего, зычно гаркнув, послал всех вон из столовой. Приказал запереть все двери в помещение, кроме одной, подле которой выставил с обеих сторон по полицейскому.

Убиенная (звали жертву Анна Сергеевна Белецкая, двадцати лет от роду, в браке не состояла и жениха не имела, проживала в московском доме своей бабки – княгини Анны Павловны Рагозиной) по-прежнему находилась в массивном кресле подле обеденного стола. Поза была неестественная, но привыкший за годы службы в полицейском управлении полковник ничему не удивлялся. Кроме позы подозрение и непонимание вызывало чёрное платье и такие же чёрные перчатки и чепец на жертве. Современные молодые барышни удавились бы, но не стали наряжаться в подобное. Уж это Илья Наумович знал не понаслышке, три его незамужние дочери только и судачили о нарядах. Жалованья Смолового на модные штучки не хватало, но даже он не позволил бы своим дочерям появиться в таком облачении на людях. А уж на званом обеде и подавно.

Полковник Смоловой уже был в курсе, что с княгиней случился припадок, и доктор Линнер, прибывший чуть раньше самого Ильи Наумовича, сейчас находился у неё. Доктор Грег Линнер пользовался прекрасной репутацией в городе и часто привлекался полицейским управлением для консультаций. Решив, что лучшего специалиста полковник сейчас не сыщет, он стал ждать.

За столом, где был откинут угол скатерти, обосновался писарь и с поспешностью заносил в протокол всё, что происходило и говорилось. Смоловой, любивший порядок во всём, особенно требовал порядка в бумагах. Вскоре появился доктор. Высокий и худой, он склонился над телом мёртвой барышни, тонкими пальцами ощупывая остывающую кожу на лице и шее Белецкой.

– Илья Наумович, дорогой, ну что вы от меня сейчас хотите? – Доктор Линнер выпрямился и посмотрел на грузного господина с красным лицом, что стоял прислонясь к стене. – Тело я забираю, до полудня передам вам отчёт.

– Нет уж, голубчик, осмотрите всё ещё разок, – настойчиво повторил полковник. – Может, что-то упустили… Да и с отчётом не тяните, побыстрее уж.

За одной из закрытых дверей, что вела в гостиную, послышалась возня и судорожные всхлипывания. Полковник взглядом послал молодца, что стоял у двери, разобраться, тот бесшумно выскользнул, а вернувшись – сообщил:

– Там экономка княгини. Мадам Дабль, кажется. Говорит, что нельзя оставлять барышню одну с чужими людьми. Рыдает…

Полковник раздражённо глянул на полицейского:

– С горя баба сбрендила. Если будет продолжать, пригрози ей арестом. Но лучше бы всех домашних по комнатам отправить, нечего им здесь высиживать, – и, повернувшись к доктору, продолжил: – Так что, голубчик, обнаружили что-нибудь?

– Как я уже говорил, смерть наступила от повреждений, нанесённых острым металлическим предметом…

– Это я и без вас вижу. Прут из шеи торчит, и так понятно, что он и есть причина смерти. Вон вся одежда кровью пропиталась, из-за чёрного цвета сразу не заметишь. А вы скажите мне, что я не знаю сам.

Доктор ещё ниже склонился к покойнице и опять принялся её рассматривать.

– Так, постойте, – возбуждённо забормотал он, – если я не ошибаюсь, то это вовсе не прут. Это так называемая спица для вязания. Да, ошибки быть не может, это точно она.

– Спица, говорите? – Илья Наумович оторвался от стены и подошёл к Линнеру. – И то верно. А говорили, что ничего больше сказать не сможете.

Полковник выглядел очень довольным. Вот и первая ниточка появилась. Теперь только хватайся за неё и разматывай преступление, как клубок.

Два часа назад, услышав крик служанки, всполошивший весь дом, Анна Павловна находилась у себя. Подождав какое-то время, княгиня громко позвонила в золотой колокольчик, стоявший на её прикроватном столике, но никто не появился на зов. Тогда, собравшись с остатками сил, княгиня поднялась с постели и в домашнем халате вышла из комнаты и направилась к лестнице. Странное дело, но коридор был пуст, лестница тоже.

Кое-как Анне Павловне удалось спуститься на первый этаж. Ноги предательски дрожали. Приглушённый гул голосов исходил из парадной столовой. Цепляясь за спинки диванов и кресел, княгиня миновала гостиную.

– Как я понимаю, вечер продолжается? – громко спросила она, стоя на пороге столовой.

Все присутствующие разом обернулись к ней, но княгиня уже ничего не видела кроме стеклянных голубых глаз любимой внучки. Сделав несколько шагов вперёд, Рагозина вскинула руки так резко и неестественно, что потеряла равновесие и упала бы, если бы не Борис и Пётр, успевшие подхватить её. Выпученными глазами княгиня смотрела в лицо Белецкой и давилась собственным языком в судорожной попытке что-то сказать.

– Кто? Кто? – прохрипела она и потеряла сознание.

Бесчувственную княгиню отнесли в её покои и уложили на кровать. Ольга Григорьевна, Лиза и Варя остались рядом, остальные вернулись вниз дожидаться полицейских и доктора, за которыми побежал посыльный мальчишка.

Первым явился доктор Линнер, и его сразу проводили к княгине. Состояние Анны Павловны не менялось, она всё так же неподвижно лежала с закрытыми глазами и ни на что не реагировала.

Выставив всех за дверь и оставшись с больной наедине, Грег Линнер, открыв кожаный саквояж и достав свёрток с инструментами, приступил к врачебным манипуляциям. Спустя полчаса он вышел в коридор и сообщил ожидавшим там дамам, что у княгини был удар, что сейчас она в сознании, но говорит теперь с большим затруднением.

– Пусть с ней всё время кто-то находится. Одну не оставлять ни на минуту. Каждый час давать по ложке вот этой микстуры, – Линнер передал стеклянный флакон Ольге Григорьевне. – Я зайду ближе к вечеру. – Доктор помедлил и, достав из саквояжа ещё один пузырёк, вручил женщине. – Если начнутся судороги, влейте в рот пару капель. При повторном приступе безотлагательно посылайте за мной.

Разобравшись с живыми, доктор поспешил вниз, в столовую, где его ждали. Илья Наумович приветственно пожал Линнеру руку и ввёл в курс дела.

Княгиня Рагозина безмолвно лежала в окружении пуховых подушек. Её неподвижный взгляд упёрся в одну из портьер, да так и застыл. Ни суетливое присутствие Лисиной, ни тихий, нежный голос Лизы, ни осторожные прикосновения Вари не интересовали княгиню. Аннет была мертва, а значит, и Анна Павловна тоже. Смысл жизни старухи исчез вместе с этой капризной и взбалмошной белокурой красавицей.

Мысли о катастрофе сегодняшнего дня затуманили разум Анны Павловны, и она вновь провалилась в темноту. В этот раз ненадолго, а когда сознание к ней вернулось, одна очень яркая мысль заставила княгиню заговорить. Но вместо слов из её рта вырвалось мычание. Губы не слушались, не желали производить слова, лишь стоны.

– Матушка, очнулась, голубушка наша, – со слезами запричитала Ольга Григорьевна и припала к руке княгини.

– Да замолчите же вы! – прикрикнула на Лисину Добронравова. – Не видите, бабушка пытается что-то сказать!

Все дамы смолкли и окружили Рагозину. Княгиня, судорожно дёргая руками, пыталась произнести слова:

– Поли… полу… полиц…

– Позвать полицейского! – охнула Варвара.

Осмотр тела был завершён, и с разрешения полковника офицеры положили бедную Аннет на носилки – вязальная спица всё ещё торчала из её шеи – и понесли из особняка. Сзади, громко шаркая ногами, тащилась мадам Дабль. Женщина то и дело порывалась схватить покойницу за руку или кинуться ей на грудь, но Смоловой все её попытки пресекал.

Тело погрузили в казённый экипаж. Доктор Линнер разместился рядом с кучером. Тощая кобылка, получив хлыста, дёрнула и сразу перешла на рысь. Проводив экипаж взглядом, сколько это было возможно тёмным ноябрьским утром, Илья Наумович вернулся в дом.

– Вас хочет видеть княгиня. – При входе полковника ждала тусклая женщина в таком же тусклом жёлтом платье.

Смоловой крякнул:

– Ну что ж, значит, ведите меня к ней.

Проследовав за Ольгой Григорьевной, полковник поднялся по широкой лестнице на второй этаж, прошёл длинным коридором, устланным ковром, и оказался в просторной, богато убранной комнате. На дубовой кровати под наполовину спущенным пологом лежала миниатюрная старуха с пепельным лицом, чертами отдалённо напоминающая всем хорошо известную княгиню Рагозину.

Старуха скосила глаза на вошедших. Увидев Илью Наумовича, она потянулась к нему сухой немощной рукой и замычала. Полковник, выказывая усердие, наклонил по-собачьи голову и изо всех сил попытался понять, о чём говорила княгиня. Но мычание ни на что человеческое не походило, и полковник только развёл руками.

– Вол… Лоц… Виц… – раз за разом продолжала свои попытки княгиня. – Вислоц… Вислоц…

Неожиданно Илья Наумович посуровел:

– Уж не про графа ли Вислотского вы мне толкуете?

Княгиню затрясло. Глаза её закатились. Лисина коршуном бросилась к старухе и проворно влила ей в открытый рот микстуру. Рагозина вскоре затихла, но продолжала неотрывно смотреть на полковника.

– Пусть он ведёт расследование. Николай. То моя воля, – наконец смогла сказать Анна Павловна и в бессилии обмякла на подушках.

Глава 5

Проблески скудного утра сквозь незанавешенные окна разбудили генерала Зорина, так и не отучившегося от военной привычки ранних подъёмов. Потянувшись, Константин Фёдорович отчётливо вспомнил, что он уже не так молод и здоров, как хотелось бы. Тело онемело, ноги затекли, а голова раскалывалась на части.

– Эх, доброе вино оказалось не к добру, – усмехнулся он в усы и, кое-как усевшись на тахте, принялся растирать непослушные ноги прямо поверх сапог, в которых он был.

Накануне генерал, не дождавшись окончания вечера, скомандовал себе «Отбой!» и ушёл спать. Теперь предстояло делать объяснение княгине за эту его выходку. Зорин знал, что Анна Павловна будет недовольна. Но что же он мог поделать, коль вино было такое славное, а силы его уже не те.

В дверь тихо постучали. Генерал удивлённо поднял брови и взглянул на часы, что стояли на каминной полке. Они показывали семь с четвертью. Время было раннее. Кроме слуг, в особняке раньше десяти никто не поднимался, если только княгиня маялась бессонницей. Или спросонья померещилось. Стук повторился. Пришлось идти открывать.

У порога стояла Варвара Мелех – лицо опухшее, глаза на мокром месте, а сама так мелко дрожит, что гляди вот-вот в обморок упадёт.

– Что случилось, милая? – не удержавшись, охнул Константин Фёдорович по-отечески.

– Княгиня вас к себе просит, – тихо прошелестела барышня и, пошатнувшись, припала к стене.

Окинув Варю строгим взглядом, Константин Фёдорович сказал:

– Сдаётся мне, что этой ночью вы плохо спали. Давайте-ка я вас провожу…

– Нет, нет, – залепетала барышня, – пойдёмте скорее к Анне Павловне, она ждёт вас.

Делать нечего, пришлось подчиниться.

– Но только если позволите придержать вас за локоток, – поставил условие генерал.

В покоях княгини было темно и душно. Шторы плотно закрыты, на прикроватном столике мерцала свеча, сильно пахло ладаном. В тусклом свете генерал различил силуэт Ольги Григорьевны; женщина, склонившись над постелью, прошептала:

– Матушка наша, Анна Павловна, вот Константин Фёдорович подошёл. – И посмотрев на Зорина, поманила его рукой. – Только говорите тихо. Ночью удар случился, сейчас княгине нужны тишина и покой.

Новость была ужасной. Удар! Как? Почему? Весь вечер княгиня великолепно держалась, а примирение с Аннет вообще сделало чудо. Зорин приблизился к больной. Княгиня лежала в окружении десятка подушек и смотрела на генерала широко открытыми глазами.

– Вы ведь знаете, что Аннет убита? – очень внятно спросила Рагозина.

Константин Фёдорович дрогнул. Так вот, значит, какова причина удара княгини. Аннет мертва. Но как такое может быть?

– Теперь вижу, что не знаете. Варя не сказала, – холодно отметила Рагозина.

За спиной генерала послышались сдавленные рыдания.

– Простите меня, не смогла я и рта раскрыть, чтобы сказать… Бедная, бедная Аннет…

– Лиза, – с усилием вымолвила старуха, – выведи её и дай рюмку настойки. Пусть успокоится.

Из тёмного угла комнаты выплыл ещё один женский силуэт и, обхватив Варю за плечи, увлёк за собой. В комнате остались только трое.

– Матушка, да как же это, – принялся причитать Зорин, – да кто ж на такое злодеяние отважился?

Княгиня повелительно подняла руку.

– Ольга, помоги мне сесть.

Лисина тут же завертелась и засуетилась.

– Да нельзя ж вам, Анна Павловна, голубушка. Доктор не велел…

– Цыц, окаянная! – напрягаясь от усилий, прохрипела старуха. – Делай или убирайся. А я с Константином лёжа разговаривать о таком не стану. Или ты хочешь, чтоб я встать вздумала?

– Нет, нет, матушка, уж лучше сидя, – покорно согласилась Ольга Григорьевна и, припав к княгине, помогла ей сесть, подоткнув под спину побольше подушек. – Вот так, кажется, хорошо.

– Отойди, не мельтеши здесь, голова от тебя кружится. – Княгиня попыталась отбросить одну из подушек, но сил не хватило. – Дай-ка мне микстуры, да поживей.

Проглотив лекарство с ложки, Рагозина немного посидела с закрытыми глазами, набираясь сил. Наконец, тяжело вздохнув, она обратилась к Зорину:

– Конец мой близок, знаю. – Она дёрнула кистью, останавливая Зорина, уже открывшего рот, чтобы что-то сказать. – Не перебивай.

Константин Фёдорович, как это бывало всегда, склонил голову в подчинении.

– Анюты моей больше нет среди живых. И меня скоро не будет. Но это меня не пугает. Смирилась и приняла это. Жизнь я прожила бурную, старость тоже была ничего. Мои пятничные приёмы Москва ещё долго помнить будет, – Анна Павловна горько усмехнулась. – Но вот чего я боюсь… Боюсь, что злодей, сотворивший такое с Анютой, не будет наказан. А ещё боюсь, очень боюсь, что этот злодей не только избежит наказания, да ещё и денежки мои получит. И будет на них жить-поживать и про меня с Анютой с кривой усмешкой вспоминать.

Рагозина часто задышала и затрясла головой. Ольга Григорьевна бросилась к старухе с каплями. Вскоре княгиня смогла продолжить, но голос её слабел с каждым словом:

– Прошу, друг мой, проследи за расследованием. Чтоб нашли убивца внученьки моей. А я уж постараюсь до этого часа продержаться, дожить. Хочу подлеца из духовного вычеркнуть… Ради этого сейчас жить буду… – Княгиня опять захрипела, но быстро оправилась. – Ты, Константин Фёдорович, первым делом езжай к графу Николаю Алексеевичу Вислотскому. Кидайся ему в ноги, проси моим именем. Пусть возьмётся за расследование и способности свои в ход пустит. Сердце моё подсказывает, что только он и сможет во всём разобраться. А коли не пожелает помочь, напомни про неоплаченный долг его отца передо мной, как найдёт убивца – так и расплатится.

Вот уж чего полковник Смоловой не собирался делать, так это привлекать к расследованию этого выскочку из высшего света. Хотя, с другой стороны, с волей княгини, высказанной при свидетелях, он не считаться не имел права. Вот и как теперь выкручиваться из этой ситуации? Смоловой, шумно дыша, мерил свой небольшой кабинет шагами и размышлял. В движении ему всегда приходили хорошие идеи.

Покидая злополучный особняк, Илья Наумович решил домой не возвращаться, а сразу поехать в полицейское управление. Спать сегодня ему уже не придётся, так что нечего время попусту терять, надо начинать дело. А дело, по мнению старого сыщика, предстояло прескверное и презапутанное. Никогда ещё на его памяти не использовали в качестве орудия убийства вязальную спицу. Значит ли, что злодеяние совершила женщина? Только это уже пахло скандалом. Если же учесть, что все фигуранты из высшего московского общества, да ещё на пятничном приёме княгини Рагозиной (весь свет у неё столовался), то страшно было даже подумать о том, что будет, когда вся эта история станет достоянием общественности. А от мысли, что придётся беседовать с каждым из гостей княгини, у Смолового затряслись поджилки. И как он вопросы таким персонам делать будет?

Но сперва стоило решить, как поступить с просьбой, точнее требованием, княгини привлечь к расследованию графа Вислотского. И тут полковник довольно хмыкнул. Как же он раньше об этом не подумал? Ему ведь велено привлечь графа к расследованию, но уж если граф сам не захочет, а полковник никакого влияния на Вислотского не имеет, так и поделать будет нечего, придётся обходиться своими силами. Граф, известный в последнее время нелюдимым характером, даже на порог полицейского не пустит. Вот и славно получится! И воля княгини учтена, и расследование пойдёт своим чередом без нежелательных советчиков.

Смоловой тут же вызвал дежурного, при нём набросал короткое письмецо и, запечатав в конверт из дешёвой грубой бумаги и скрепив сургучом, велел немедля доставить его по адресу. И обязательно внести эти действия в протокол ведения дела, чтобы потом сослаться на эту запись при случае.

Покончив с этим, Илья Наумович остался в кабинете один. Запалив пару дополнительных свечей, он достал из бумажной папки за номером 113 исписанные листы, то были протоколы, составленные писарем в доме Рагозиной, и, разложив их на рабочем столе, стал повторно изучать. Расследование началось, и требовалось собрать улики, узнать как можно больше о жертве, очертить круг подозреваемых и, конечно, разобраться с мотивами и возможностями всех фигурантов. Вычислить и обязательно поймать душегуба. Но до этого ещё далеко, а пока надо дождаться заключения доктора Линнера.

Из крытого экипажа, запряжённого молодым рыжим жеребцом, поспешно выбрался высокий седоусый генерал и, плотнее запахнув подбитый мехом плащ – утро выдалось промозглое, – направился по широкому двору к дубовым дверям господского дома. К нему наперерез из соседнего флигеля бросился офицер. Заметив движение, генерал остановился и, взглянув в лицо молодого человека, охнул:

– Громов, ты, что ли? Ты как здесь оказался?

Офицер вытянулся и щёлкнул каблуками:

– Так служу я здесь, Константин Фёдорович. У графа адъютантом.

– Стало быть, и живёшь здесь? – прищурившись, спросил Зорин.

– Так точно. Во флигеле, – Громов покосился на небольшую каменную постройку. – С тётушкой моей проживаем.

Константин Фёдорович одобрительно кивнул. Но, вспомнив о цели своего визита, сделался по-деловому сух:

– Надо бы мне с графом переговорить немедля.

Громов замялся. Молодой человек тянул с ответом, не желая расстраивать генерала, но в то же время робея перед ним.

– Тут такое… – Василий сглотнул, – граф не велит никого к себе пускать. Ни знакомых, ни родственников, ни чиновников.

– Это дело не терпит отлагательства. Срочное дело, – в голове генерала скользнуло раздражение. Знал он, что граф Вислотский не появляется в обществе, но чтоб вот так, запереться в своём доме и адъютанта использовать в качестве цепного пса, чтоб отпугивать нежелательных посетителей, это уж слишком. – Ты, Василий, сходи к начальнику своему и доложи, что генерал Зорин разговор к нему имеет. – Помедлив, он добавил: – По поручению княгини Рагозиной, что сейчас на смертном одре находится.

Офицер не шелохнулся. Он стоял, преграждая путь генералу.

– Граф отдал мне приказ, и я не имею права его нарушать. Иначе мне одна дорога – под трибунал, – собравшись, отрапортовал Громов.

– Да что ж здесь такое происходит? – Зорин не на шутку рассердился. – Я генерал, а ты – офицеришка жалкий – смеешь мне перечить? Да я рапорт о твоих действиях сегодня же в Петербург отошлю! А ну, живо бегом к графу!

Громов аж зажмурился, до того ему страшно сделалось. Даже столько не за себя, сколько за тётушку его единственную. Не выживет она без него, одни они друг у друга на этом свете родные души остались. Но приказ графа Василий нарушить не смел.

– Значит, не пойдешь? – Зорин в порыве негодования хотел уже оттолкнуть офицера и пойти напролом, как в былой молодости.

Дубовая дверь распахнулась. На пороге показался стройный господин в светлом кашемировом пальто и высоком цилиндре. На вид мужчине нельзя было дать больше тридцати лет. В одной руке он держал трость, на которую опирался во время ходьбы, в другой саквояж. Острые черты лица, тонкие губы, густые тёмные волосы, непослушно выбивающиеся у висков, выдавали человека волевого и не обделённого интеллектом. А пронзительные зелёные глаза, сверкающие из-под широких прямых бровей, излучали холодное спокойствие и уверенность. Сильная хромота была его единственным дефектом.

– Доброе утро, Константин Фёдорович! Вы, как я полагаю, за мной приехали, – не спросил, а утвердительно сообщил господин.

Зорин только крякнул да удивлённо моргнул. И откуда такая информированность? Видать, не зря по городу молва ходит о связях графа с самим…

– Из полицейского управления официальное письмо получил. Княгиня и там свои порядки устанавливает. – Тело графа подрагивало от напряжения, а рука в тонкой кожаной перчатке с силой сжимала трость. – Я к вашим услугам, генерал.

Громов продолжил стоять на месте, большим усилием заставляя своё лицо не выказывать крайнее изумление. Впервые с начала службы у графа Вислотского он увидел своего начальника выходящим из дома в таком элегантном виде, с явным намерением куда-то отправиться.

– И ты, Василий, тоже собирайся, – повелительно сказал Николай Алексеевич адъютанту. – Жду тебя через час в «Мраморном слоне». Погостим какое-то время у Анны Павловны.

Глава 6

В отличие от прочих государственных заведений Москвы полицейское управление было одинаково людно что в рабочие дни, что в воскресные, что в праздники. По его узким длинным коридорам с множеством дверей ночью и днём ходили различного сорта люди – молодцы в обтягивающих форменных мундирах и начищенных сапогах, высокие чины в расшитых погонах и при сабле на боку, но чаще всего то были подозрительные личности такого вида, что в приличный дом их бы и на порог не пустили. Управление бурлило жизнью во всех её проявлениях, и суета здесь заполняла всё свободное пространство.

Быстрым шагом доктор Грег Линнер пересёк этаж, остановился у белой, недавно выкрашенной двери и постучал. Дверь сразу распахнулась. Полковник Смоловой с нетерпением на лице пригласил Линнера внутрь.

– Ну-с, доктор, чем порадуете? – спросил полковник, плотно прикрывая дверь, чтобы отгородиться от шума.

– А порадовать-то есть чем, – усмехнулся врач. Он вынул из-за пазухи сложенный в несколько раз лист бумаги и протянул Илье Наумовичу. – Зная вашу щепетильность и любовь к порядку, всю полученную мной информацию я изложил в этой записке.

Смоловой стал жадно читать. Сначала брови сыщика сдвинулись, лоб сморщился, полковник запыхтел от напряжения, а потом охнул и с силой опустился на небольшой старый диванчик, стоявший у одной из стен кабинета. Диван жалобно застонал.

– Это же всё упрощает! – Смоловой поднял сияющие глаза на Линнера. – Уж чего-чего, но такого подарка я давно от судьбы не получал.

Полковник вскочил и, потирая руки, затоптался на месте. Кабинет был настолько тесным, что в присутствии гостя ходить было невозможно.

– Значит, если я правильно понял, наша жертва действительно была убита вязальной спицей, – начал перечислять Смоловой.

Линнер кивнул.

– И после свершения сего насильственного акта, как втыкание спицы в шею, жертва смогла оставаться живой не более… – Смоловой ещё раз заглянул в записку доктора, – не более двадцати минут.

– Я бы сказал десяти-пятнадцати, но с учётом того, что жертва была молода и здорова, я указал двадцать минут. Но это максимальный предел, дольше которого ни один человек с такой раной прожить не в состоянии, – счёл нужным пояснить доктор.

Илья Наумович завертелся как волчок, оглядывая все бумаги, разложенные по кабинету. Часть из них лежала аккуратно в ряд на письменном столе, другая – на подоконнике, третья – на узком комоде, переделанном под картотеку.

– Ах, вот они! – Смоловой порывисто схватил листки с подоконника. – Показания лакея Сидора Хворина. Так-так-так… – Полковник переводил взгляд с одной бумаги на другую. – Вот, значит, что получается. Мы знаем точное время смерти Белецкой, это двенадцать минут после двух часов ночи субботы – время, когда горничная Анфиса Салова начала будить её в столовой, чтобы препроводить на отдых. Так. А Хворин показал, что запер парадные двери за последним гостем без четверти два. Как же это замечательно выходит!

Грег Линнер озадаченно смотрел на полковника, не понимая, чему тот радуется.

– Исходя из вашего заключения, – продолжал Смоловой, – мы видим, что убийство произошло не ранее, чем без восьми два. Вот они, эти ваши двадцать минут, что Белецкая могла прожить! Значит, спицу в неё воткнули уже после того, как последний из гостей вышел из дома.

Полковник опять затоптался на месте. На лице его выступил пот. Подобные математические вычисления всегда давались ему с трудом.

– А так как гостей в доме не осталось, получаем, что убийца проживает в особняке княгини Рагозиной, а это уже не так много народу. – И со вздохом облегчения добавил: – И мне не придётся опрашивать весь московский высший свет. Вот что значит для меня ваше заключение, сударь. Премного вам благодарен.

В дверь снова постучали. Вошёл дежурный с ответным письмом от графа Вислотского. Пробежав его глазами, полковник громко выругался, потряс головой и, видимо смирившись, тяжело вздохнул.

– А вот эти новости совсем не по мне, – сообщил он собравшемуся уходить Линнеру. – Всего вам хорошего, доктор. Да хранит вас Бог.

Прибытие графа Николая Алексеевича Вислотского прошло почти незаметно. Все домашние были погружены в траур по Аннет и переживания о здоровье Анны Павловны, и на хромоногого незнакомца внимания не обратили. Генерал Зорин в связи с этим взял все хлопоты по обустройству гостя на себя.

Рассудив, что недуг графа не позволит ему по несколько раз на дню взбираться по лестнице на второй этаж, где размещались гостевые комнаты, Константин Фёдорович велел мадам Дабль переоборудовать кабинет княгини. Расположение его было более чем удачное для человека, ограниченного в передвижениях. Кабинет находился на первом этаже рядом с парадной столовой, где и произошло убийство.

Сдвинули часть мебели к стене, освободив достаточное пространство, и поместили в кабинет тахту. К камину по просьбе графа были придвинуты два кресла так, чтобы можно было греть у огня ноги. В центр кабинета перетащили дубовый письменный стол.

– Ваш адъютант может занят смежную комнату, – сообщила графу экономка. – Она маленкая, зато рядом. Хозяйка использует её как склад. Кроват там уже поставили.

Сделав неловкий при её росте поклон, мадам Дабль ушла, оставив Николая Алексеевича одного.

Граф обвёл взглядом своё временное жилище. Кабинет был просторным, с высоким потолком. Два узких окна, обрамлённые тёмно-зелёными портьерами, выходили во двор. Вдоль стен стояли высокие книжные шкафы, заполненные томами в дорогих переплётах. Но в целом кабинет был безликим, он мог принадлежать кому угодно. Не было здесь тех милых безделушек, что привозятся из дальних стран или получаются в подарок на праздники и придают особую одухотворённость, как бы являя отражение души хозяина. Сдвинутая к дальней стене мебель была закрыта чехлами. Это показывало, что кабинетом давно не пользуются. Вот только кресла да письменный стол были перемещены по желанию гостя.

В приоткрытую дверь юркнул лакей, опустился на колени и, с любопытством исподтишка поглядывая на гостя, начал разводить в камине огонь. Весело затрещали поленья, пахнуло дымом, комната ожила.

Вислотский, опираясь на трость, сделал несколько тяжёлых шагов по кабинету и остановился у входа в смежную комнату. Толкнув дверь, он оказался в помещении с крошечным оконцем, упирающимся в белёную стену, от этого комната казалась ещё меньше. Справа и слева от окна стояли этажерки, старомодные комоды, доверху забитые пыльным хламом. Здесь, в отличие от кабинета, не считали нужным поддерживать порядок. Трость графа упёрлась в низкую кровать, занимавшую половину всего свободного пространства. Экономка была права, назвав эту комнату маленькой. Но Василию Громову лучше быть поблизости, так что придётся ему потерпеть.

Быстро пробежав глазами по полкам, Николай Алексеевич о чём-то задумался. Его зелёные глаза в этот момент потемнели и стали походить цветом на мутное лесное озеро. Так неподвижно простоял он несколько минут, потом вернулся в кабинет. Лакея там уже не было. Граф занял одно из кресел перед пылающим камином и вновь отрешился от мира.

Сборы Громова затянулись. Свои вещи он собрал за десять минут, много ли ему надо? А вот с вещами графа пришлось повозиться. Первый раз всё-таки из дома уезжали. Хорошо, хоть Глафира Андреевна пришла на выручку и помогла собрать всё необходимое. Но если пребывание в особняке княгини Рагозиной продлится дольше пяти дней, придётся Василию приехать за новой порцией свежих вещей. Самое необходимое уместилось в большой сундук, который при помощи Саида, кучера графа, Василий затащил на сиденье открытой коляски.

Молодой черкес, которого все кликали Саидом, служил у графа уже года три и был предан своему хозяину по-звериному. В первые дни Громов косился на кучера с неодобрением, не понимая, что граф в нём нашёл. Черноглазый, чернобородый, с вечной лохматой папахой на голове, своей внешностью Саид скорее походил на разбойника, чем на кучера уважаемого господина. Но по прошествии нескольких месяцев, что Громов служил у графа, он переменил мнение о кучере и стал относиться к нему с уважением. Опять же этому способствовала тётушка, с первой встречи нашедшая общий язык с молодым Саидом.

В особняк княгини Василий прибыл с небольшим опозданием. Там его уже поджидал Зорин. Дав распоряжение лакеям относительно вещей графа, Константин Фёдорович повёл адъютанта внутрь, попутно разъясняя распорядок жизни в доме.

– Вы с графом будете занимать кабинет княгини на первом этаже.

Громов почтительно склонил голову, давая понять, что благодарен за такую предусмотрительность. Иногда, видя, как граф ковыляет по своему огромному московскому дому, Василий ловил себя на мысли, что жалеет его. Но стоило адъютанту взглянуть Вислотскому в лицо, увидеть его колючие глаза, сдвинутые брови, как волна жара накрывала Громова, и он понимал, что ничего хорошего от своего начальника ему ждать не придётся.

– Вот дверь в кабинет. А эта – в вашу комнату. Она смежная с комнатой графа. Думаю, вы устроитесь вполне сносно, – Зорин говорил по-военному короткими фразами. – Если будут вопросы, обращайтесь к мадам Дабль. Она здешняя экономка. Несчастье подкосило её, но скоро она оправится. И вот ещё что: граф хотел повидаться с Анной Павловной по прибытии. Я сообщу, как только она будет готова его принять. А сейчас я вынужден оставить вас. Дела.

Генерал Зорин удалился, предоставив Василия самому себе. Сначала следовало доложить графу о своём прибытии, Громов подошёл к двери в кабинет, но, подняв руку, чтобы постучать, остановился. Граф был не один. Из кабинета слышался незнакомый хриплый голос. Громов не стал мешать разговору и отправился в отведённую ему комнату.

Открыв дверь, Василий присвистнул: помещение оказалось просто замечательным, тёплым и даже с окном. По стенам была расставлена старинная мебель, все полки которой занимали диковинные вазы, шкатулки, каменные и фарфоровые статуэтки и прочие изысканные безделушки. На противоположной от окна стене находилась ещё одна дверь. Она оказалась приоткрыта. И всё, что произносилось в смежной комнате, Громов мог слышать, как будто сам находился там.

– Довожу до вашего сведения, граф, – хрипел низкий голос, – что официально расследование поручено мне. И самодеятельности я не потерплю. Я безмерно уважаю княгиню Рагозину, но не считаю её вправе указывать полицейскому управлению, как распутывать преступления. В то же время я не могу не считаться с просьбой столь уважаемой в городе особы.

Здесь говоривший запнулся, видимо сбив от усердия дыхание. Дышал он шумно, отфыркиваясь. Громов ждал, что скажет на это граф, но тот молчал, давая собеседнику высказаться до конца.

– Так вот, мои условия таковы, – продолжил говоривший, – я предоставлю вам доступ ко всем официальным документам, касаемым расследования. Также, по протекции генерала Зорина, вы сможете присутствовать на официальных допросах, которые я буду лично вести в этом доме. Как я понимаю, с вашей-то ногой не наскачешься по полицейским управам, – здесь раздался громкий смешок.

Василий вздрогнул, услышав ледяной голос графа:

– Премного вам за это благодарен, полковник. – И будто не заметив насмешки, продолжил: – Зато мой адъютант вполне здоров. И ему не составит труда, как вы выразились, скакать по полицейским управам. Ведь там вы хотите беседовать с домашней прислугой княгини?

Повисла пауза. Гость медлил с ответом. Щёки Громова запылали. Неужели он тоже будет принимать участие в расследовании?

– Что ж, – наконец отозвался полковник, – думаю, это возможно устроить. И он же тогда будет передавать вам бумаги на ознакомление и возвращать их обратно мне. Не придётся занимать время моих ребят. Вот и договорились.

Послышались шаги, видимо, гость собрался уходить.

– И вот ещё что, граф, – голос полковника звучал глухо. – Я предоставлю вам лишь официальную информацию. Не рассчитывайте, что вы получите доступ к моим мыслям и выводам. И уж конечно, я не сообщу вам ответы на вопросы, кто убил Анну Белецкую и по какой причине он это сделал, раньше, чем подам рапорт моему начальству.

– Меня это вполне устраивает, – Вислотский тоже понизил голос. – Тем более что меня интересуют ответы на совсем другие вопросы. Кто придумал маскарад с переодеванием? И кто убил княгиню Рагозину?

Глава 7

Илья Наумович Смоловой потерял дар речи. Вперив свои небольшие глазки в фигуру опирающегося на трость графа, полковник открыл рот и так простоял достаточно долго.

– Знаете что, сударь, – наконец он смог заговорить, даже не пытаясь скрыть раздражение. – Я много всякого про вас слышал. И если бы мы с вами были равны по статусу, я бы уж не стал сейчас сдерживаться. Но вы граф, и это накладывает на меня обязательства. Так что, пожалуй, я оставлю свои мысли при себе, как и обещал. Скажу лишь, что вы заблуждаетесь, никакого маскарада в доме княгини Рагозиной не происходило, это был пятничный приём. И также доведу до вашего сведения, что Анна Павловна жива, хоть и не вполне здорова. Вот я и ответил на ваши вопросы. А теперь я откланяюсь. Жду вашего адъютанта с документами не позже полудня. В это время я начну беседы со свидетелями и подозреваемыми в столовой, что здесь по соседству. При желании вы можете присутствовать, но я не настаиваю.

Как только за полковником закрылась дверь, Николай Алексеевич с невозмутимым видом вновь опустился в кресло. Неуравновешенность полицейского его не тронула, что ещё можно ожидать от такого неотёсанного служаки? Взяв папку с предоставленными ему полицейскими отчётами и бумагами, граф, хоть уже мельком проглядел их за время разговора с полковником, погрузился в их изучение.

– Василий, подойди, – спустя некоторое время позвал адъютанта граф.

Громов поспешно выбежал из своей комнатушки и вытянулся перед графом.

– Формальности сейчас ни к чему, – Вислотский указал на второе кресло. – Садись, всё прочти и постарайся запомнить как можно больше. Любая мелочь может стать очень важной и повлиять на конечный результат расследования.

Перед Громовым находился другой, незнакомый ему граф Вислотский. Этот граф был с тонким вкусом одет, тщательно выбрит, спина его не сгибалась, а была удивительно прямой. Но больше всего Василия поразила перемена в выражении глаз начальника, которые теперь излучали мягкое сияние, и Громову даже показалось, что надежду.

– Так, значит, мы действительно берёмся за это дело? – Громов попытался скрыть восхищение в голосе, но у него не вышло.

Граф поднял взгляд на офицера, лицо его мгновенно вернулось к своему обычному выражению ненависти ко всему. Зелёные глаза провалились и стали почти чёрными.

– Мне не оставили другого выбора, – холодно процедил он. – Никогда не имей неоплаченных долгов. Это тебе мой совет.

Судорога пробежала по телу Вислотского, отразившись на лице гримасой боли, но лишь на секунду. Граф, стиснув подлокотники кресла, в котором сидел, молча смотрел на огонь. Вскоре он взял под контроль свои чувства и действия и вновь превратился в изящного, утончённого господина, свободно раскинувшегося в кресле перед камином. Коротко кивнув Василию, граф ещё раз указал на соседнее кресло.

Василий, находясь в недоумении от таких резких смен настроения графа, всё-таки решил считать происходящие события своей удачей. Неужели судьба наконец сжалилась над ним? Всё время, что он жил рядом с графом, он то и дело слышал обрывки невероятных и даже пугающих историй, в которых Николай Алексеевич считался замешан, но никаких фактических подтверждений не находил. Только слухи да сплетни. И Громов уже решил, что всё это враки и верить ни во что не стоит, как вдруг ему с сего дня придётся участвовать в детективном расследовании! Быть правой рукой графа! А может, и самому поймать злодея и сделаться героем.

Документов оказалось немного: протокол о прибытии на место преступления и его первичном осмотре, пять-шесть листков с краткими показаниями слуг и заключение врача, подписанное именем Грега Линнера. Решив подойти к новому для себя делу ответственно, Громов прочитал каждый лист по два раза, после чего повторил про себя всё, что казалось ему важным и значимым. Создалось ощущение, что Василий опять вернулся в школу и учит заданный строгим учителем урок.

Огонь в камине почти догорел, красные головешки обдавали сидевших волнами жаркого воздуха. Граф вытянул больную ногу поближе к теплу.

– И каково твоё мнение? – спросил он Громова, ёрзающего от нетерпения в кресле.

– Об убийстве? – встрепенулся Василий.

– О документах, – уточнил граф.

Громов пожал плечами.

– Документы как документы. Самые обычные. – Но, тут же сообразив, что граф неспроста задал этот вопрос, попытался выразить своё мнение: – Очень уж они пространные. Все занимались обычными делами и ничего не видели.

Вислотский едва заметно качнул головой.

– А что скажешь о врачебном заключении?

– Скажу, что это оказался самый сложный для моего понимания текст. Даже не уверен, что до конца его разобрал, – искренне сознался Василий.

– Хм, – граф поднял левую бровь, была у него такая привычка. – Как по мне, так это здесь самый стоящий документ. Хотя и показания одного из лакеев тоже следует запомнить… И проверить…

Опустив руку во внутренний карман сюртука, Николай Алексеевич извлёк оттуда небольшую записную книжечку, инкрустированную перламутром и серебром. Это была дамская бальная книжка, так называемый карне де баль, в такие барышни записывали очерёдность танцев и кавалеров на балах. Василий уже видел эту вещицу у графа и недоумевал, зачем граф носит женский аксессуар. Откинув крошечный замочек и отделив от записной книжки изящный карандаш, Вислотский сделал им две пометки на пластине из слоновой кости, именно такими были страницы в его карне де баль, а затем снова спрятал книжечку в карман.

В дверь заглянул генерал Зорин и сообщил, что княгиня готова принять графа.

Парадная столовая по требованию полковника Смолового была переоборудована в допросную. Со стола убрали все подсвечники и скатерти, стулья и кресла разместили определённым образом, у дверей опять встали полицейские. Илья Наумович задумчиво сидел за столом, перед ним лежали два списка. Первый из девяти имён, второй из двадцати пяти. Предстояло решить, кого из них допрашивать здесь, в особняке, а кого отправить в полицейское управление.

Итак, в доме постоянно проживало тридцать четыре персоны. Девять из них – это хозяйка с её родственниками и гостями. Но если быть точным, с учётом убитой Белецкой их оставалось восемь. Смоловой взял в руку перо и, обмакнув в чернила, зачеркнул одну из строчек в коротком списке. Этих в полицейское управление возить нельзя, значит, придётся беседовать здесь.

Теперь предстояло разобраться со списком номер два. Из двадцати пяти фамилий три в нём стояли особняком. Это были экономка княгини мадам Агата Дабль, главный повар месье Сильвен Ришар и садовник мистер Лукас Грин. Все иностранцы и работают у княгини по найму. Оставшиеся же слуги в количестве двадцати двух душ были рагозинскими крепостными. В ночь убийства пятерых из них уже подвергли первичному допросу, но здесь полковник Смоловой решил не мудрить и не исключать их из общего списка. Вдруг что ещё интересное от них узнается?

Смоловой засопел и склонил голову набок, отчего приобрёл удивительное сходство с бульдогом. Он вновь потянулся пером к чернильнице и зачеркнул имя экономки. Взяв короткий список, полковник вписал в него Агату Дабль.

– Пожалуй, дамочка сможет пролить свет на многие тайны этого дома, – пробормотал он себе под нос.

Сразу за Агатой Дабль в списке появилось имя горничной Анфисы Саловой. Она, можно сказать, и обнаружила скончавшуюся Белецкую. После некоторых раздумий список дополнился именем Луки Грина. В его внешности читалось аристократическое происхождение, и полковник, пожалев молодого человека, решил не травмировать его психику посещением полицейского управления. Таким образом получалось, что допросу в особняке должны подвергнуться одиннадцать персон, а в участок отправятся двадцать три.

Вручив копию длинного списка Ивану Фролову, самому толковому из своих подчинённых, Смоловой махнул рукой:

– Этих забирай в управу, но не всех сразу. Дом без прислуги оставлять нельзя. Согласуй очередность со здешней экономкой, она такая высоченная француженка, не ошибёшься, – полковник криво усмехнулся. – Хорошенько потряси их. Если надо, и попугать не грех. Пусть выкладывают, кто где был и чем занимался в конце вчера. Особенно сделай упор, не заметил ли кто из них чего необычного. Может, услышали что-то? Или увидели? В общем, всё как всегда. И подробные отчёты мне на стол.

Переведя взгляд на каминные часы, было без трёх минут двенадцать, Илья Наумович велел писарю приготовиться вести протокол, а полицейскому, что стоял у двери, пригласить к нему служанку Салову. Начинать следовало именно с неё, чтобы выстроить ход событий, предшествующих убийству.

А пока суд да дело, может, и обыски, что ведутся сейчас в комнатах на втором этаже, дадут свои результаты.

– Проходи, милочка, садись, – повелительно приказал Смоловой, когда в столовую в сопровождении полицейского зашла испуганная служанка.

Следом за ней в дверях появились граф Вислотский и его адъютант. Громов, подскочив к полковнику, положил перед ним бумажную папку с документами, щёлкнул каблуками и тут же вновь скрылся за дверью: ему следовало поторопиться, чтобы успеть на допросы в полицейское управление. Николай Алексеевич, уже побывав в покоях княгини Рагозиной и после этого сменив официальный фрак на более свободный светло-серого цвета, неровной походкой, с усилием опираясь на чёрную трость с серебряным набалдашником, пошёл к окну, вдоль которого стояли в ряд несколько низких кресел, и опустился в самое дальнее из них, оказавшись таким образом вне поля зрения Ильи Наумовича. Салова с любопытством косилась на графа как на диковину.

– Итак, – начал полковник, привлекая внимание девицы, – расскажи-ка мне, Анфиса Андреевна Салова, двадцати пяти лет от роду, урождённая в деревне Мураши, что в Московской губернии, всё, что знаешь о вчерашнем происшествии.

Анфиса под суровым взглядом полицейского сжалась:

– Ох, ваше высокоблагородие, да неужто вы меня в убивстве подозреваете? Не я это, не я. Вот вам крест.

И служанка неистово замахала рукой, осеняя себя крестным знамением. Смоловой хрипло кашлянул, отчего брылы на его лице заходили ходуном.

– Ну уж сразу высокоблагородие, хе-хе. Но ты, девка, не юли, по глазам вижу, что есть что мне рассказать. Так что выкладывай, а иначе придётся тебя… – тут Илья Наумович сделал паузу, давая впечатлительной девке самой додумать, что же с ней может случиться.

Салова вдруг сорвалась с кресла, на краешке которого сидела прямо напротив полковника, повалилась на пол и лбом припала к паркету.

– Есть, ваше высокоблагородие, есть за мной грех. А за кем не водится? Всё расскажу без утайки, как на исповеди расскажу.

Говор у Саловой был на редкость правильный, слова она произносила чётко, концы не проглатывала и не растягивала, как бывало у деревенских. Полковник не удивился бы, если б узнал, что эта горничная и алфавиту выучена. Современные господа любят образованных слуг, из-за чего самых смышлёных заставляют учиться, а потом забирают в городские дома прислугой.

– Ну, ну, я слушаю, – подбодрил служанку полковник, а сам сделал знак писарю, чтобы внимательнее вёл протокол и слов не пропускал.

– То третьего дня случилось, сразу после господского завтрака. Хозяйка тогда в саду прогуливалась, Дунька её возила. А мне мадам наказала недоеденное с тарелок собрать и на кухню-то отнести, – Анфиса продолжала стоять на коленях, молитвенно сложив руки. – Так вот, стала я, значит, стол обходить, на тарелки смотрю, а…

– Этот стол? – полковник с силой хлопнул по деревянной поверхности раскрытой ладонью, отчего звук вышел шибко звонким.

– Нет, не этот. Завтраки в другом помещении накрывают. В столовой, что со стеклянными дверями, сквозь них в сад можно выйти, – пояснила Анфиса.

– Понятно, понятно. Давай продолжай.

– Так вот, осматриваю я тарелки, а там чего только нет. – Салова опять закрестилась. – И бес попутал. Соблазну не смогла устоять. Взяла я кусок белого мяса – и в рот. И нет чтобы остановиться. Не смогла…

– Ты что ж, сейчас признаёшься мне, что хозяйскую еду со стола таскала? – наконец поняв, к чему ведёт служанка, посуровел Смоловой. – Время моё тратить попусту вздумала?

– Нет же, сударь, я к тому веду, что как только я взяла маленький кусочек бисквита с крэмом, – последнее слово Анфиса произнесла на французский манер, – портьеры заколыхались, и из-за них вышли Фирс Львович с Анной Сергевной. Застукали они меня с поличным. Но я бы не в жизни! Пусть лучше мне руку отрубят, чем я помыслю нехорошее сделать.

Смоловой призадумался: а ведь и вправду мотив-то здесь есть. Да только Фирс Львович живёхонек, а убивать одного свидетеля, оставляя невредимым другого, как-то глупо. В чём они могли эту девку голодную обвинить? Что объедки барские таскает? Нет. Это к делу не относится.

– Но в своё оправдание вот что могу сказать, – оказалось, Салова ещё не закончила. – Вчера вечером на приёме все были уверены, что в кресле сидит хозяйка наша, Анна Павловна. А то, что там окажется Анна Сергевна, и подумать-то было не с чего.

– Это почему же? – удивился Смоловой. Его полицейский опыт подсказал, что сейчас он узнает нечто важное.

– Так как же это? Сначала Анна Павловна ходила на вечере в этом платье да в чепце кружевном. Ох и дорогое на нём кружево! Говорят, будто не одну тыщу стоит!

– А ну-ка, не отвлекайся! – прикрикнул на служанку полковник. – По делу говори, по делу.

Анфиса закивала и продолжила:

– И в этих же одеждах и чепце потом Анна Сергевна оказалась, – она всплеснула руками, не зная, как ещё это можно объяснить. – Дунька ж больная второй день лежала, вот мадам меня на замену и поставила. Я самолично Анну Павловну в эти кружева наряжала. Всё, всё помню. А потом вдруг раз, и не Анна Павловна в них, а Анна Сергевна. И хрипит так страшно, – Салова схватилась за горло, глаза горничной выпучились, наполнились слезами. – Бедная, бедная Анна Сергевна, красавица наша! Да кто ж посмел такое с барышней учинить? Вы уж, ваше высокородие, найдите злодея и заарестуйте его…

Подавшись вперёд и приняв позу молящейся, Анфиса завыла в голос.

В дверь скользнул худой высокий полицейский, одетый по всей форме. Он приблизился к полковнику и о чём-то быстро зашептал ему в самое ухо. Смоловой в ответ раздул ноздри и закивал, выдавая крайнюю степень заинтересованности.

– И где ж они? Показывай, показывай…

Худой вытащил из-за пазухи два носовых платка и положил на стол перед полковником на некотором расстоянии друг от друга. Из того платка, что лежал справа, торчала одна вязальная спица, из того, что слева, – две.

Глава 8

Проведя бессонную ночь у постели княгини, Варя Мелех чувствовала себя разбитой и обессиленной. Вялость тела не пропала и после рюмки настойки, которую силой влила в неё Елизавета Добронравова. Так и просидела всё утро Варя в своей комнате неподвижно, глядя на серое небо за окном.

В то же время в душе Вари происходили изменения. Она то и дело ловила себя на мысли, что думает о странном молодом человеке из оранжереи. Таком неловком и застенчивом, как и она сама. Варя вспоминала его чистые голубые глаза за линзами очков, удивлённо смотрящие на экономку. Как она посмела с ним так разговаривать? Вспоминала испачканные землёй щёки и кончик носа садовника. Но как же это мило смотрелось.

Варя вздрогнула. Никогда в жизни она ещё не позволяла себе думать о мужчине с таким чувством. Никогда не замечала в себе столько решимости увидеться с ним вновь. Удивляясь себе, Варвара поднялась с кресла (откуда только силы взялись?), перед зеркалом пригладила волосы, оправила платье. Переодеваться не стала, лишь отколола изумрудную брошь с плеча и сняла с шеи нитку жемчуга, спрятала всё в резную шкатулку. Взяв с кровати шаль и набросив её на плечи, вышла из комнаты.

Пройдя коридор и спустившись по лестнице на несколько ступеней, Варя в нерешительности остановилась. Что она собирается делать? Отец рассчитывает на её брак с Борисом, постоянно говорит, как многое от этого зависит. Но в то же время вчера на приёме княгиня Рагозина чётко дала Варе понять, что не позволит внуку связать себя брачными узами с ней.

Снизу послышались голоса, один из которых принадлежал Константину Фёдоровичу, второй был незнакомым. Спустившись ещё на несколько ступеней, Варя увидела молодого офицера, что вчера весь вечер ходил за Лизой. Тон разговора Громова и Зорина был деловой, и Варя, решив не мешать, вновь поднялась по лестнице. Но вернуться в свою комнату не смогла, одно место в особняке притягивало её.

Выросшая в столице, единственная дочь своего отца, Варя с непониманием и даже некоторым пренебрежением относилась к разнообразной растительности, что в доме, что в саду, считая это уделом деревенщины. Видимо, годы, проведённые в обществе Фирса Львовича, не научили девушку видеть и понимать красоту природы. А мать, умершая во время неудачных родов вместе с младенцем, не успела привить своей маленькой дочери этого чувства. Варя знала, что в доме княгини есть оранжерея, но никогда интереса к ней не проявляла и не посещала её. Но сейчас барышня отчётливо поняла, что просто задыхается среди этой вычурной роскоши, окружающей её со всех сторон. Как свежего воздуха, захотелось Варе увидеть высокие пальмы, экзотические цветы и диковинные растения, названий которых она не знала.

Мужчины, что говорили подле лестницы, разошлись. Путь был свободен. Сбежав по ступеням, Варя свернула в галерею, ведущую через диванную залу к оранжерее. Запыхавшись от скорой ходьбы, барышня влетела в стеклянную комнату и полной грудью вдохнула тёплый, влажный, чуть сладковатый воздух тропиков.

Опустившись на диван, Варя подняла глаза к потолку и стала рассматривать пальмовые листья, по форме напоминающие огромные раскрытые ладони. На душе стало удивительно легко. Вытянув руки вверх и растопырив пальцы, она прищурилась.

– Очень даже похожи, – пробормотала Варя с улыбкой. – Если бы мои руки были зелёными, то возможно ли их было спутать с листьями?

Сидеть в оранжерее одной оказалось волнительно и интересно. Со всех сторон окружали Варю сказочные деревья, наполняли её мыслями и чувствами. Снова вспомнились голубые глаза и кроткая улыбка садовника. Узнать бы его имя. Так незаметно мечты окутали Варю, и она потеряла счёт времени.

К действительности её вернули громкие шаги.

– Ах вот ты где! – Фирс Львович был раздражён. Он тоже провёл бессонную ночь, но в отличие от дочери не пребывал в столь благостном состоянии. – Весь дом заполнен полицейскими. Рыскают, где им вздумается! А француженка только руками разводит, говорит, мол, это воля хозяйки, не чинить препятствий этим чурбанам.

Фирс Львович подошёл к дивану и сел.

– Ты очень бледна, но сегодня это хорошо. – Он всем корпусом повернулся к дочери. – Иди найди Бориса. Он всё-таки потерял кузину, хоть никогда я не замечал между ними теплоты в отношениях. Постарайся утешить его, выкажи своё расположение и готовность помочь.

От этих слов Варю бросило в жар. Самой подходить к Борису, навязывать ему своё общество. От стыда тело её сделалось скрипучим и негибким. Вялые руки вновь повисли как плети, а сердце почти остановилось.

Не обращая внимания на состояние дочери, Мелех торопливо поднялся и протянул руку Варе.

– Пойдём поищем его. – Потом нахмурился и перебил сам себя: – Хотя нет, сначала вернёмся в твою комнату. Надо посмотреть, убрались ли оттуда эти нелюди. – И, нервно хмыкнув, добавил: – А меня же самого первого обыскали! Все вещи перевернули, все бумаги… И чего они собирались найти? Ну пойдём!

Опустив голову, Варя покорно последовала за отцом. Она была полностью в его власти и помыслить не могла, чтобы ослушаться.

– Ох, и вы здесь, мистер Грин? – неожиданно громко воскликнул Фирс Львович. – Вы обладаете удивительной способностью быть незаметным.

Как и вчера, садовник стоял на коленях в самом дальнем углу оранжереи и что-то выкапывал из большого ящика с землёй. Увидев его, Варя пошатнулась. Неужели он всё это время был здесь? Значит, мог слышать, как отец заставлял её найти Бориса. В глазах девушки потемнело, и она чуть не лишилась чувств. Отец вовремя подхватил её.

– До чего же ты нежная, Варенька, – попенял ей Мелех, – так мы с тобой никогда наши дела не поправим. Мистер Грин, будьте добры, помогите мне усадить её на диван да присмотрите недолго. Я за нюхательной солью схожу.

Молодые люди остались одни. Открыв глаза, Варя уже не могла их отвести от искрящихся голубых глаз, от подбородка с ямочкой, от льняных локонов, в беспорядке торчащих в разные стороны.

– Вы Варя? – мягким голосом с чуть заметным акцентом спросил мистер Грин. – Меня зовут Лукас Грин, но все здесь называют Лукой. И вы можете…

Варя только вздохнула. Откуда же она возьмёт столько сил, чтобы произнести его имя?

– Я у Анны Павловны садовник. – Молчать было неловко, и Лука заговорил: – Летом за садом ухаживаю, а как холода наступают, я сюда перебираюсь. Здесь все мои любимые растения собраны. Только нежные они очень, сквозняков боятся и сразу болеть начинают. Вот я, как здешний лекарь, прописываю им лечение и сам же его даю… Но вам, я вижу, это утомительно?

– Напротив, мне очень интересно, – Варя услышала свой слабый голос. – В нашем доме никогда не было оранжереи. Здесь все деревья такие необычные…

– Так приходите сюда в любое время! И если позволите, я расскажу вам обо всём!

Первый допрос полковника Смолового не был завершён. Анфиса Салова так зашлась в плаче, что уже не реагировала на вопросы полицейского. Пришлось выставить девку за дверь.

Но перерыв пришёлся кстати. Илья Наумович резко развернулся в своём кресле и, уставившись на Вислотского, грозно спросил:

– Выкладывайте всё, что известно вам про маскарад.

Граф в ответ лишь лениво усмехнулся:

– Если мне не изменяет память, свои мысли мы договорились оставлять каждый при себе?

– Ваши мысли меня совершенно не интересуют, – полковник закрутился в кресле, ему было очень неудобно, так как граф находился у него за спиной. – А вот тот факт, что вы скрыли от следствия важную улику, может обернуться против вас.

– Вы ошибаетесь. – Граф покорно склонил голову, но выражение его лица при этом осталось холодное и надменное. – По этому делу мне известно меньше вашего. Я всего лишь излагаю свои мысли и предположения. Что же я могу поделать, коли они оказываются верными?

Не вытерпев, полковник вскочил с кресла и потребовал:

– Выкладывайте.

Николай Алексеевич пожал плечами.

– Если вам так будет угодно. Я всего лишь проанализировал информацию, что была в отчёте доктора Линнера.

– Но там про маскарад нет ни слова! – раздражённо уточнил Смоловой.

– Согласен. Но есть подробное описание одежды убитой. Дорогое французское кружево, чёрные перчатки выше локтя, чепец. Молодые барышни так нынче не одеваются. Да и сидела убитая в колёсном кресле хозяйки дома.

– Вот и я об этом подумал, – медленно пробормотал Смоловой. – Вы хотите сказать, что именно одежда покойной навела вас на мысль о маскараде? А раз одежда и кресло принадлежали Анне Павловне Рагозиной, то и убийца считал, что умертвил именно её, то есть княгиню. Так-так, вот, значит, как всё было на самом деле. И надо искать не убийцу Белецкой, а убийцу Рагозиной.

Смоловой зашагал по столовой от стены к стене и обратно. Мысли его замелькали, закрутились. Не подвёл полицейский опыт, дело и вправду было очень мудрёное. Проходя в очередной раз мимо стола, Илья Наумович остановил взгляд на носовых платках и спицах, что из них торчали.

– Ну что ж, продолжим. – И, кивнув молодцу у двери, приказал: – Проси сюда Елизавету Антоновну Добронравову.

Лиза вплыла в столовую, как это умеют делать только московские красавицы в трауре. Слегка опущенный подбородок, печальные тёмные глаза под дрожащими ресницами, на плечах чёрная с кистями шаль. Обведя всех присутствующих взглядом и ненадолго задержав его лишь на графе Вислотском, барышня грациозно опустилась в предложенное ей кресло и скрестила руки на коленях.

– Итак, – хрипло начал полковник, – прошу ответить на несколько моих вопросов. Для начала – где вы были в момент смерти Анны Сергеевны Белецкой, то есть в двенадцать минут после двух сегодняшней ночи и за двадцать минут до этого момента?

Елизавета повела плечами, отчего можно было решить, что ей холодно.

– Всё это время я провела в своей комнате.

– Так вы не остались на вечере до конца? – уточнил Смоловой.

– Нет.

– Почему?

– Я устала. Да и как вы, наверное, знаете, неприлично оставаться до самого конца. Вот я и поднялась к себе. – Лиза с силой стиснула кисти рук. – Потом ко мне прибежала служанка и рассказала о нашей беде. Я поспешила спуститься. А когда пришла бабушка и увидела бедную Аннет, с ней случился удар. Я решила, что Анне Павловне я нужнее, и всю ночь провела у её постели. Так же как и Варя с Ольгой Григорьевной.

Немного подождав, не расскажет ли чего ещё Добронравова, полковник, взяв со стола платок, из которого торчала пара спиц, придвинул его ближе к Елизавете.

– Вы узнаёте это?

Лиза скользнула взглядом по столу и кивнула.

– Что это?

– Мои вязальные спицы.

– Ваши? – Смоловой аж привстал от охватившего его возбуждения.

– Да, мои. Я всё своё свободное время теперь употребляю, чтобы вязать носки. Потом отдаю их нуждающимся и калекам. – Лиза гордо вскинула голову. – Только нынче я их почти все растеряла. Я имею в виду спицы. Видимо, придётся выписать новый комплект.

– Так-так, очень интересно, – протянул полковник. – А не могли бы вы уточнить этот вопрос. Сколько у вас было спиц? И когда они начали, как вы говорите, теряться?

– Извольте, – продолжила барышня, – спиц было пять. Именно столько надобно, чтобы вязать носки. Вчера перед приёмом я обнаружила, что опять забыла свою работу где-то в доме, но не могла вспомнить где. Я попросила Бориса поискать…

– Вы говорите о Борисе Антоновиче, вашем брате? – забыв об этикете, перебил Смоловой.

– Да, о нём, – Лиза плавно кивнула.

– Так-так. И что же? Он нашёл это ваше вязанье?

Добронравова вновь кивнула.

– Но спиц уже не хватало, – через паузу добавила она, – в работе было их только три.

– А две, стало быть, пропали, – прищурившись, закончил полковник. – Тогда как вы объясните тот факт, что во время сегодняшнего обыска в вашей комнате были найдены только две спицы, в то время как вы сказали, что их должно быть три?

– Может, опять куда закатилась, – барышня небрежно дёрнула плечом. – Что две, что три – всё равно уже бесполезны. Когда выпишу новые, смогу продолжить работу. Почему это вас так волнует?

– А волнует меня это потому, что именно вот такой спицей, – полковник сжал в пальцах тонкую металлическую палочку, – вчера была убита ваша кузина.

Сидеть в низком кресле было сплошное мучение. Нога не на шутку разболелась. Да ещё в комнате собралось ужасно много народу, помимо графа целых четыре персоны, от этого Николаю Алексеевичу делалось душно и противно. Раздражение накатывало волнами, и требовалось большое усилие, чтобы это самое раздражение скрыть, придав лицу непроницаемость. А как бы сейчас было хорошо оказаться в своём доме, опустить ногу в таз с горячей водой с двадцатью, нет, лучше с тридцатью каплями пихтового масла, потом растереть жестким полотенцем, чтобы кожа горела, и, накрыв шерстяным пледом, вытянуть поближе к огню. Тогда боль утихнет, и можно будет подумать о деле. Николай Алексеевич вполуха слушал разговор полковника с барышней. Раньше граф не преминул бы воспользоваться своим обаянием и привлечь внимание красавицы, но сейчас только от мысли, как она жалостливо, а может, и насмешливо глянет на хромоногого калеку, Вислотскому стало не по себе.

– Вы только представьте, вчера утром вы этой спицей вязали носок, а вечером она уже торчала из шеи вашей кузины! – басил Смоловой на всю столовую.

Лиза сидела перед ним ни жива ни мертва. Судя по всему, воображением барышня не была обделена и уже представила картину, столь красочно изложенную полицейским.

– Я же не специально взялась за вязание, – её голос был слаб, – сейчас вязание входит в моду. Я же для благого дела, чтобы калекам помочь…

Граф свёл брови. Он всегда делался неспокойным, когда при нём упоминали о калеках, пусть даже совершенно не касательно его самого. Вислотский понимал: с его недугом трудно претендовать на то, что к нему будут относиться как к равному, но в душе категорически не собирался с этим мириться. Всё теперешнее существование графа было направлено на доказательство окружающим, но главное себе самому, что он всё ещё может быть достойным уважения.

В последнее время с обществом не заладилось. По Москве пошли о нём слухи один нелепей другого, и граф решил пока сделаться затворником. Дай бог, со временем судачить о нём перестанут. Сейчас же граф решил сосредоточиться на внутреннем совершенстве. Для сего он по три раза на неделе вёл учёные беседы с приходившими в его дом университетскими профессорами. Темы бесед были самыми разнообразными – от философских и юридических до медицинских. Иногда кто-то из профессоров захватывал с собой из университетской библиотеки трактат или рукопись, а порой приносил склянки с плавающими в них гадами или разные по форме и размеру образцы минералов.

Особый интерес Николай Алексеевич питал к новейшим анатомическим исследованиям. Это объяснялось тем, что граф искал способ восстановить искалеченную ногу. Он полагал так – раз кровавые раны заживают на человеческом индивидууме, значит, более глубокие повреждения тоже могут быть излечены, надо только с правильного ракурса на всё посмотреть, и ответ найдётся.

Последствия от подобной деятельности не заставили себя ждать. Острый ум и склонность к логическому мышлению, способность искать связи, причины и следствия там, где по общепринятой доктрине их не может быть, наблюдательность и от рождения отличная память привели графа к особому пониманию людей. По неинтересным и незначительным признакам, по манере говорить, держать себя и некоторым последовательным действиям граф мог спрогнозировать, как человек поведёт себя в той или иной ситуации. А когда высказанные им предположения спустя короткое время находили подтверждения в действительности, весть о том, что граф дружен с нечистым, поползла по городу.

Именно это и вынудило графа отгородиться от общества, в свою очередь вызвав очередную волну слухов о нём.

Боль в ноге стала совсем нестерпимой. Чтобы хоть как-то отвлечь себя, Николай Алексеевич вытащил из кармана карне де баль и внёс одну дополнительную пометку. Здесь тоже у графа была своя система. Благодаря памяти, усиленной постоянными упражнениями, он мог бы ничего и не записывать, но оказалось гораздо эффективнее ставить символические значки в разных местах одной страницы, впоследствии складывающиеся в общую логическую картину. Главное было выделить те крупицы действительно важной информации из всего потока, что окружал сейчас графа. Но здесь Вислотский полагался на наблюдательность и аналитичность. А коль ошибётся, ничего страшного, всегда можно очистить страницу и начать заново.

Покончив с разговором о спицах и удостоверившись, что писарь исправно выполняет свои обязанности, полковник Смоловой перешёл к следующему вопросу:

– Елизавета Антоновна, каковы ваши отношения с княгиней Рагозиной?

Добронравова вскинула брови.

– С чего вас это интересует?

– Ох, до чего же трудно бывает беседовать с современной молодёжью, – Смоловой покачал головой. – Ты им один вопрос, а они вместо ответа – другой… Вот что, Елизавета Антоновна, здесь дело нешуточное, убийство, причём изощрённым способом. Так что будьте добры ответить на мой вопрос.

– Конечно, убийство. Но я думала, что вы захотите узнать о моих отношениях с Аннет, – умело скрывая растущее недовольство, произнесла Лиза. Этот престарелый грубый полицейский её утомил, и она хотела побыстрее покончить с разговором. – Что ж, извольте, с Анной Павловной мои отношения такие, как и полагаются между родственниками разных поколений. Я её безмерно люблю и уважаю, она питает ко мне тёплые чувства и по возможности наставляет меня.

– А что вы можете сказать об отношениях между княгиней и Белецкой?

Лицо Елизаветы приняло холодное выражение:

– Все знали, что Аннет – её любимая внучка и главная наследница.

– Я вот этого не знал, но теперь буду иметь в виду, – Смоловой нахмурился. – Что вы знаете о маскараде?

– Я опять не понимаю ваши вопросы. Пожалуй, на сегодня хватит. Я устала, – Лиза плавно поднялась, давая понять, что она здесь решает, сколько и с кем будет говорить. Вновь преобразившись в печальную красавицу, поплотнее закутавшись в шаль, Добронравова покинула столовую.

Полковник только руками всплеснул. Второй незаконченный допрос на сегодня! А что же будет дальше? Поднявшись с кресла и развернувшись к окну, Смоловой увидел стоящего графа Вислотского.

– Как, и вы тоже уходите?

– Нет, если допросы ещё не окончены, – с усилием произнёс Николай Алексеевич, он странно наклонился вбок и, подцепив трость, прислонённую к подлокотнику кресла, опёрся на неё. – Мне нужно пять минут, чтобы принять лекарство. И я вернусь. Если вас не затруднит, не начинайте беседы без меня. Генерал Зорин много интересного расскажет, хочу это услышать сам, а не прочесть в полицейском протоколе.

– Но… как… с чего это… – полковник затряс брылами от возмущения. – Вы что это, мысли мои читаете, граф? Как вы узнали, что я намерен беседовать с Зориным?

– Всё гораздо прозаичнее, – соизволил ответить Вислотский. – Мне поведал это ваш список.

Полковник перевёл глаза со спины ковыляющего графа на лист бумаги. Два имени на нём – Добронравова и Салова – были обведены в рамку, напротив третьего стояла короткая вертикальная черта. Это было имя Константин Фёдорович Зорин.

Глава 9

Трагические события, произошедшие в особняке княгини Рагозиной, отразились на всех его обитателях. Траур и безысходность поселились в нём. Слуги теперь бесшумными тенями скользили по коридорам, а разговоры велись только шёпотом. Мадам Дабль не стучала тяжёлыми каблуками по паркету, обычно немногословная и холодная, она всхлипывала по углам, утирая глаза влажным от слёз носовым платком.

Ольга Григорьевна, ощутив свою значимость, не оставляла Анну Павловну одну ни на минуту. Вот теперь Лисина могла сполна отплатить своей благодетельнице за всё, что княгиня сделала для неё и Петруши, а может быть, даже заслужить ещё большее расположение княгини. Сейчас ведётся столько разговоров о завещании, почему бы не полелеять надежду о солидном наследстве для обожаемого её сына.

Лекарства доктора Линнера поддерживали княгиню в относительно стабильном состоянии, надо было только не пропускать приём и точно следить за дозировкой. Это Лисина выполняла старательно, не позволяя никому тревожить больную.

Единственное, в чём пришлось уступить княгине, так это допустить встречу благодетельницы с мрачным графом Вислотским. Несчастный человек! Такое имя, такое состояние и такая ужасная реальность. И немудрено, что граф сделался затворником. Кто ж в таком виде в обществе показываться захочет? От перекошенного злого лица, от стука трости, от порывистых движений графа у Лисиной по спине побежали мурашки.

Присутствовать при разговоре Ольге Григорьевне не удалось, княгиня отослала её в кухню за горячим бульоном. К счастью, беседа была непродолжительной, закончилась сразу по возвращении Лисиной и приступа у княгини не вызвала. Даже, можно сказать, успокоила Анну Павловну, насколько возможно при теперешнем положении дел. А как оставил граф княгиню, благодетельница с аппетитом поела, приняла лекарство и вскоре заснула.

Покончив с допросом, Елизавета заглянула проведать Варю, но барышни в её комнате не оказалось, и Лиза направилась в комнату бабушки. Ещё вчера сделав выбор в пользу княгини, Добронравова и сегодня решила от него не отступать.

Кошачьей походкой Лиза шла по коридору второго этажа.

– Елизавета Антоновна, постойте! – громкий мужской голос заставил Лизу остановиться у самой двери княгини.

Развернувшись, Добронравова увидела спешившего к ней полицейского. Зашипев от возмущения и взмахнув руками, Лиза быстро двинулась навстречу мужчине.

– Что вам здесь нужно?

– Мне велено привести генерала Зорина. – Полицейский в нерешительности остановился.

– Здесь вы его не найдёте! – продолжая шипеть, Лиза пошла на него, отчего полицейский попятился задом. – В этом крыле только покои княгини, а она больна и нуждается в полной тишине. Убирайтесь отсюда и передайте всем вашим, – тут Елизавета наконец остановилась, – чтобы и носа сюда не совали.

Глаза красавицы сверкали настолько яростно, что так и не выяснившему, где же найти Зорина, полицейскому пришлось побыстрее убраться.

Генерал в это самое время находился на кухне и завтракал. Давно он не чувствовал себя таким живым, а от этого его аппетит разыгрался больше, чем обычно. Вчерашние события пробудили в Зорине давно забытое чувство опасности, хорошо знакомое всякому военному. Это чувство заставило генерала собраться, подтянуться, ощутить себя готовым в любой момент перейти в атаку. Мундир был усердно вычищен, усы топорщились, придавая старику отважный вид.

– Месье Ришар, позвольте мне в очередной раз выразить восхищение вашим талантом, – уплетая за обе щеки вчерашнего цыплёнка вприкуску с пучком зелёного лука, отрапортовал генерал. – Как хорошо, что вы оставили свой сырой Париж и поселились в Москве.

Повар – высокий худой француз лет пятидесяти с измождённым, бледным лицом – склонился над кастрюлей и, бормоча что-то себе под нос, бросал в неё щепотки сушёных трав.

– Сейчас наверняка в Париже дожди, самая дурацкая погода, как по мне, ни то ни сё. – Константин Фёдорович с шумом втянул в себя добрый глоток кроваво-красного вина, траур не заставил его изменить свои привычки. – А в Москве того гляди снег ляжет. Вот красота-то будет. Запряжём вороного – да в саночки, и как помчим с ветерком, а кругом белым-бело от снега…

– Снэг – убыйца, – неожиданно вставил Сильвен Ришар и печально показал на своё лицо. – Он убывает мои глаза. Совсэм слэпой стал. Нэт. Ваш климат нэ по мнэ.

Генерал нахмурился. Он не мог представить себе, как это – не любить русскую зиму. А какая же зима без снега? Хотя что с этих французов взять, они с детства к морозам не приучены, вот и мёрзнут. Константин Фёдорович отправил в рот очередной сочный кусочек и вздохнул. Но готовить эти французы умеют, здесь он спорить не собирался. Да и воевать тоже…

На кухню вошла экономка, а с ней полицейский.

– Вот он, как я и говорила. – Кивнув в сторону генерала, мадам Дабль подошла к повару и о чём-то с ним затараторила на французском.

– Что такое? Меня ищут? – оживлённо засопел генерал.

– Полковник Смоловой просит вас прийти в столовую и ответить на несколько вопросов касательно вчерашнего вечера, – вытянувшись по стойке смирно, гаркнул полицейский.

– А ведь мне есть что сказать… – Константин Фёдорович залпом осушил бокал вина и, поднявшись, обратился к экономке: – Распорядитесь для графа Вислотского сервировать трапезы в кабинете, где он проживает. Николай Алексеевич просил об этом. А вот адъютанту его Громову накрывайте за общим столом. И ничего не перепутайте.

– Не имэю такой привычки, – сухо ответила француженка.

– Вот и славно. – Зорин покинул кухню и направился на собственный допрос.

Следуя воле княгини Рагозиной, Константин Фёдорович, хоть и провёл последний час на кухне в окружении пыхтящих кастрюль и котелков, был уже в курсе происходящего в особняке. Полковника Илью Наумовича Смолового он лично не знал, но, по рассказам начальника московского полицейского управления, с коим генерал водил дружбу и по вторникам частенько игрывал партию на бильярде, сыскарём Смоловой был отменным. Недюжинное упорство и дотошность, свойственные полковнику, практичность и блестящий послужной список делали его одним из лучших полицейских Москвы. Именно такой и нужен был, чтобы отыскать злодея. Как вцепится своей бульдожьей хваткой, так и не отступит, пока не распутает дело до конца.

Но знал Константин Фёдорович, опять же по рассказам приятеля, что Смоловому свойственна излишняя прямолинейность суждений. Ухватится не за ту ниточку, упрётся и пойдёт не в ту сторону, время потеряет. Вот здесь как раз и нужен такой человек, как граф Вислотский, с острым подвижным умом и звериной интуицией. Вот зачем княгиня настояла на том, чтобы Николай Алексеевич участвовал в расследовании. Умная женщина, всё про всех знает.

Такие мысли занимали Зорина по дороге от кухни до столовой. Войдя в переделанное под запросы полиции помещение и раскланявшись с полковником, за спиной которого уже сидел граф Вислотский, Константин Фёдорович расположился в кресле.

– Итак, начнём, – хрипловато пробасил полковник. – Люди мы с вами служивые, к порядку приученные, а сантиментам чуждые.

– В этом вы правы, оставим светский тон для обывателей. – Генерал провёл рукой по усам, отчего они распушились ещё сильнее. – Давайте сразу к делу.

Смоловой склонил голову в знак согласия и спросил:

– Где вы находились с одного часа пятидесяти двух до двух двенадцати сей ночи?

Константин Фёдорович свёл брови.

– Какая точность. – И, окинув взглядом столовую, ответил: – Я в это время спал, причём очень крепко.

– Кто может это подтвердить?

– Лакей, что проводил меня до комнаты. Имени не знаю, но я уверен, что он сыщется, коли искать начнёте. – Сказано это было небрежным тоном, от которого сдвинул брови уже Смоловой.

– Шутки шутить изволите? – полковник вперил взгляд в самоуверенного Зорина. – А расскажите мне, что это у вас за маскарад вчера произошёл?

Зорин выпрямился в кресле, взгляд его сразу потух. Не ожидал он, что таков будет следующий вопрос.

– Не зря вы жалованье получаете… – пробормотал он, давая себе паузу на раздумье. – Что ж, расскажу всё без утайки, вдруг это поможет вам душегуба сыскать. – Пожевав губу и собравшись с мыслями, Зорин начал: – Вина в этом есть моя. Не надо было на уговоры Аннет поддаваться. Весь вчерашний вечер болванчиком скакал между внучкой и бабкой. Примирение им делал. Да вот только что из этого всего вышло…

Генерал опустил голову и так сидел молча с минуту. Никто его не тревожил.

– Я же как лучше старался, – тихо продолжил Константин Фёдорович, – не люблю, когда промеж близких людей ссоры выходят. Анны Павловны здоровье сейчас не лучшее. А я как глянул на неё, вся белая, ни кровинки. Вот и решил, что весь вечер бегать буду, вина в рот не возьму, пока не вернётся спокойствие в семейство, – генерал горько усмехнулся. – Дурак старый, и зачем я полез в это дело, были бы сейчас обе живы и здоровы… Так, хватит. Решили же без сантиментов, а сам расклеился…

Поднявшись из кресла и встав так, чтобы хорошо видеть лица графа и полицейского, Зорин заговорил:

– Вчера после завтрака меж княгиней и её внучкой вышла ссора. Я этого не слышал, но свидетели были. Поговорите про то с Лисиными, матерью и сыном. После ссоры Аннет заперлась у себя и не выходила. Княгиня же поделилась со мной причиной. Думаю, для следствия она будет представлять интерес. А суть ссоры вот в чём. Вздумалось нашей Аннет послушать, что о ней в её отсутствие говорят. Хвалят али ругают? Кто да что о ней думает? Кто выступает, а кто помалкивает? Скажете, блажь? Но что для старика блажь, то для молодого самое важное на свете. Так уж сильно засело это желание у нашей Анюты в сердце, что жизнь ей уж не мила оказалась. Вот я и подумал, пусть она потешится, послушает, что о ней в обществе толкуют… Способ, как всё организовать, Анюта сама придумала. – Генерал уже смотрел только на Вислотского. – Поменяться местами с Анной Павловной да прикинуться спящей. Все знали, что к концу ужина княгиня частенько задрёмывает, и пользовались случаем посплетничать. При княгине, конечно, такого никто себе не позволял, но когда она голову склонит, уснёт, значит, тут уж можно пуститься во все тяжкие. Так Анюта выдумала одежды свои на бабушкины поменять, лицо оборками от чепца прикрыть, вот никто её и не узнает. А мне поручено было разговор об Аннет за столом завести, дать гостям высказаться…

Смоловой хлопнул себя по лбу от удивления, звук вышел звонкий.

– Прошу прощения, – смутился он, – продолжайте, пожалуйста.

– Да здесь, собственно, и продолжать нечего, – Зорин понуро опустился в кресло. – Анна Павловна была против такого маскарада, но, поддавшись на мои уговоры, сдалась, позволила пошалить внучке. Да только ни к чему хорошему это, как мы знаем, не привело. Теперь Аннет мертва, а Анна Павловна при смерти. И во всём этом виноват я.

В повисшей тишине было слышно лишь шумное дыхание Смолового. Полковник бросил пытливый взгляд на писаря, а затем протянул одну из вязальных спиц Константину Фёдоровичу.

– Вам знаком этот предмет?

Зорин взял металлическую палочку, покрутил её в пальцах и, пожав плечами, спросил:

– Что это?

– Вязальная спица.

Рука генерала дрогнула.

– Так это и есть то, чем закололи Аннет? – не своим голосом просипел Зорин.

– Нет, но вы правильно поняли. Точно такую же спицу доктор Линнер извлёк из шеи покойной.

– Точно такую же… Уж не думаете ли вы, что это Лиза? – вскинулся генерал. – Она свою работу где только не оставляла. Все в доме это знали. Любой мог украсть эту её спицу. Хоть даже и я.

– Ваш порыв, безусловно, благороден, но Елизавету Антоновну никто не обвиняет, – поспешил заверить генерала Смоловой, но через непродолжительную паузу добавил: – Во всяком случае, пока. И вас, кстати, тоже. Хотя мне доподлинно известно, что убийца проживает в доме постоянно. Этому есть неоспоримые доказательства.

Полковник взглядом указал на два листка со списками имён на столе.

– Один из них и есть наш убийца. И именно в связи с тем, что злодей скрывается среди самых близких, не знаете ли вы, Константин Фёдорович, кто наследует состояние княгини Рагозиной в случае её смерти? Кому от этого самая большая выгода?

Зорин сидел совсем сбитый с толку. По его уразумению, в вопросах полицейского не было никакой логики. В надежде найти хоть немного ясности Константин Фёдорович умоляюще посмотрел на Вислотского, затем на Смолового и опять на графа.

– Совсем запутали старика… – покачивая головой, пробормотал он.

– Граф здесь всего лишь наблюдатель, – недовольно пробасил Смоловой, проследив взгляд Зорина. – Я вам сам всё растолкую. Мы считаем… – полковник осёкся. – Я считаю, что убивать Анну Сергеевну никто не собирался. Злоумышленник, как и все на приёме, поддался обману с маскарадом, не заметил подмены. И считая, что перед ним сама княгиня Рагозина, убил её. Вот почему я спросил вас о наследниках Анны Павловны.

Зорин застонал и закрыл лицо руками.

– Да как же это…

Тяжело вздохнув, генерал тихо, но очень чётко перечислил:

– Главной наследницей Анны Павловны была записана Анюта Белецкая, ей перешло бы всё имущество и около двух третей денег. Далее по пятьсот тысяч наследуют Борис и Елизавета Добронравовы.

Смоловой, не совладав с удивлением, присвистнул, но тут же извинился и замолчал.

– Остальные наследники получат незначительные суммы от одной до десяти тысяч рублей. Всех не упомню, но коль речь зашла о проживающих здесь, то в наследниках точно Лисины Ольга и Пётр, Мелех Варвара, ваш покорный слуга, – генерал склонил голову, – и слуги, конечно. Экономка, садовник, горничные, лакеи и повара… Пожалуй, здесь все что-то да получат в случае смерти княгини.

– Так-так, – забарабанил пальцами по столу Смоловой. – Выходит, под подозрением все.