Перевод с немецкого Андрея Боковикова

Серийное оформление Вадима Пожидаева

Оформление обложки Валерия Гореликова

Фрейд З.

Психоанализ детских страхов / Зигмунд Фрейд ; пер. с нем. А. М. Боковикова. — СПб. : Азбука, Азбука-Аттикус, 2022. — (Азбука-классика. Non-Fiction).

ISBN 978-5-389-21536-8

16+

«Толкование сновидений», «Введение в психоанализ», «Я и Оно», «Психопатология обыденной жизни», «Тотем и табу» — значение этих и других работ знаменитого австрийского психолога и психиатра Зигмунда Фрейда для многих областей современных научных знаний неоценимо, а читательский интерес к ним не угасает. В настоящем издании представлены наиболее значительные работы Фрейда по психоанализу детских неврозов: «Анализ фобии одного пятилетнего мальчика» и «Из истории одного инфантильного невроза», обнажившие сексуальную составляющую жизни ребенка и вызвавшие бурю протестов в момент появления. Эти работы примечательны тем, что перед читателем разворачивается сам процесс исследования, открывается лаборатория мысли Фрейда.

© А. М. Боковиков, перевод, 2006

© Издание на русском языке, оформление
ООО «Издательская Группа
„Азбука-Аттикус“», 2016
Издательство АЗБУКА®

I

Введение

Строго говоря, излагаемая на последующих страницах история болезни и излечения весьма юного пациента не относится к числу моих наблюдений. Правда, я руководил общим планом лечения, а также один-единственный раз лично вмешался в разговор с мальчиком; само же лечение проводилось отцом малыша, которому я премного благодарен за передачу мне своих записей с целью опубликования. Но заслуга отца этим не ограничивается; я думаю, что другому лицу вообще не удалось бы побудить ребенка к подобным признаниям; осведомленность, благодаря которой отец сумел истолковать высказывания своего пятилетнего сына, ничем заменить было бы невозможно, а технические трудности психоанализа в столь нежном возрасте остались бы непреодолимыми. Только соединение в одном лице родительского и врачебного авторитета, совпадение у него нежного интереса с научным позволили ему в этом конкретном случае использовать метод, который иначе оказался бы непригодным.

Но особая ценность этого наблюдения заключается в следующем. Врач, занимающийся психоаналитическим лечением взрослого нервнобольного, в результате своей работы по раскрытию напластованных психических образований в конечном счете приходит к определенным гипотезам об инфантильной сексуальности, в компонентах которой он, как ему кажется, выявил движущие силы всех невротических симптомов последующей жизни. Эти гипотезы я изложил в опубликованных мною в 1905 году «Трех очерках по теории сексуальности»; я знаю, что человеку, далекому от психоанализа, они кажутся такими же странными, сколь неопровержимыми кажутся психоаналитику. Но и психоаналитик вправе сознаться в желании получить доказательства этих фундаментальных тезисов более прямым и коротким путем. Разве невозможно непосредственно у ребенка распознать во всей жизненной свежести те сексуальные побуждения и желания, которые у состарившегося человека мы с таким огромным трудом должны выкапывать из-под завалов, про которые вдобавок мы еще можем сказать, что они представляют собой конституциональное достояние всех людей, а у невротика оказываются лишь усилившимися или искаженными?

С этой целью я уже многие годы побуждаю своих учеников и друзей собирать сведения о сексуальной жизни детей, которая чаще всего искусно не замечается или намеренно отрицается. Среди материала, который благодаря этому требованию попал в мои руки, поступающие сообщения о маленьком Гансе вскоре стали занимать первостепенное место. Его родители — они оба относились к числу моих ближайших приверженцев — договорились воспитывать своего первого ребенка с не большим принуждением, чем то, которое, безусловно, необходимо для получения хороших манер, и, поскольку ребенок развился в веселого, благонравного и смышленого мальчишку, попытка воспитывать его без запугивания и позволить ему свободно себя выражать дала хорошие результаты. Теперь я воспроизведу заметки отца о маленьком Гансе в том виде, как они мне были переданы, и, разумеется, воздержусь от всякой попытки устранить наивность и искренность детской души посредством общепринятых искажений.

Первые сообщения о Гансе относятся к тому времени, когда ему еще не было полных трех лет. Уже тогда своими различными речами и вопросами он обнаруживал необычайно живой интерес к части своего тела, которую он обычно называл «пипика». Так, однажды он задал вопрос своей матери: «Мама, а у тебя тоже есть пипика?»

Мама. Разумеется. А что такое?

Ганс. Я просто подумал.

В этом же возрасте однажды он входит в хлев и видит, как доят корову. «Смотри, из пипики идет молоко».

Уже эти первые наблюдения заставляют предположить, что многое, если не большая часть из того, что проявляет маленький Ганс, окажется типичным для сексуального развития ребенка. Я однажды указывал [1], что не следует особенно ужасаться, обнаружив у существа женского пола представление о сосании полового члена. Это непристойное побуждение имеет безобидное происхождение, поскольку оно проистекает от представления о сосании материнской груди, причем вымя коровы (по своей природе — женская грудь, по своей форме и по своему положению — пенис) выступает подходящим опосредствующим звеном. Открытие маленького Ганса подтверждает последнюю часть моего положения.

Между тем его интерес к пипике не является чисто теоретическим; как можно было предположить, это вызывает у него также желание прикасаться к своему члену. В возрасте 3 1/₂ года мать застала его держащим руку на пенисе. Мать грозит: «Если ты это будешь делать, я попрошу прийти доктора А., который отрежет тебе пипику. Чем же ты тогда будешь делать пи-пи?»

Ганс. Попой.

Он отвечает, пока еще не сознавая вины, но приобретает по этому случаю комплекс кастрации, о котором так часто приходится делать вывод в анализах невротиков, тогда как все они без исключения упорно не желают его признавать. О значении этого элемента в истории развития ребенка можно было бы сказать много важного. Комплекс кастрации оставил явные следы в мифологии (причем не только в греческой); о его роли я уже говорил в одном месте «Толкования сновидений», а также в других работах [2].

Примерно в этом же возрасте (3 1/₂ года) в Шёнбрунне перед клеткой со львом он радостно-возбужденно восклицает: «Я видел пипику льва».

Доброй долей значения, которое животные имеют в мифах и сказках, они обязаны той откровенности, с которой демонстрируют человеку свои гениталии и их сексуальные функции. Сексуальное любопытство нашего Ганса, пожалуй, не терпит сомнения, но оно делает его исследователем, предоставляет ему возможность правильного понятийного познания.

В 3 3/₄ года он видит на вокзале, как из локомотива выпускается вода. «Смотри, локомотив делает пи-пи. Но где же его пипика?»

Через какое-то время он задумчиво добавляет: «У собаки, у лошади есть пипика; у стола и стула — нет». Так он получил существенный признак для различения живого и неживого.

Любознательность и сексуальное любопытство, по-видимому, друг от друга неотделимы. Любопытство Ганса прежде всего распространяется на родителей.

Ганс, 3 3/₄ года. Папа, у тебя тоже есть пипика?

Отец. Да, конечно.

Ганс. Но я ее никогда не видел, когда ты раздевался.

В другой раз он с интересом глядит, как мама раздевается, перед тем как лечь спать. Она спрашивает: «Чего ты так смотришь?»

Ганс. Я лишь смотрю, есть ли у тебя пипика?

Мама. Конечно. Разве ты этого не знал?

Ганс. Нет, я думал, что раз ты такая большая, то пипика у тебя как у лошади.

Возьмем себе на заметку это ожидание маленького Ганса; позднее оно получит свое значение.

Важным событием в жизни Ганса, однако, является рождение его маленькой сестры Ханны, когда ему было ровно 3 1/₂ года (апрель 1903 — октябрь 1906 года). Его поведение в связи с этим событием было непосредственно записано отцом:

В пять часов утра, с началом схваток, постель Ганса переносят в соседнюю комнату; здесь он просыпается в семь часов, слышит стоны роженицы и вслед за этим спрашивает: «Чего это мама кашляет?» После паузы: «Сегодня, наверное, прилетит аист».

Разумеется, в последние дни ему часто говорили, что аист принесет девочку или мальчика, и он совершенно верно связывает необычные стоны с появлением аиста.

Позже его приводят на кухню; в прихожей он видит сумку врача и спрашивает: «Что это такое?» — на что ему говорят: «Сумка». Тогда он убежденно заявляет: «Сегодня прилетит аист». После родов акушерка входит на кухню, и Ганс слышит, как она просит, чтобы заварили чай, после чего говорит: «Ага, когда мамочка кашляет, она получает чай». Затем его зовут в комнату, но он смотрит не на мать, а на сосуды с кроваво-красной водой, которые по-прежнему стоят в комнате, и, указывая на окровавленное подкладное судно, с удивлением замечает: «А из моей пипики кровь не течет».

Все его суждения указывают на то, что необычность ситуации он связывает с прилетом аиста. Он напряженно взирает на все с выражением явного недоверия, и, несомненно, в нем прочно засело первое недоверие по отношению к аисту.

Ганс очень ревниво относится к новорожденной и, когда кто-нибудь ее хвалит, находит красивой и т. д., тут же злорадно замечает: «А у нее еще нет зубов» [3]. Дело в том, что, когда он ее увидел впервые, он был весьма удивлен, что она не может говорить, и решил, что она не может говорить, потому что у нее нет зубов. Само собой разумеется, в первые дни на него очень мало обращают внимания, и он внезапно заболевает ангиной. Слышно, как в лихорадочном бреду он говорит: «Мне не нужна сестренка!»

Примерно через полгода ревность преодолена, и он становится столь же нежным, как и сознающим свое превосходство братом [4].

Немного позже Ганс наблюдает, как купают его восьминедельную сестру. Он замечает: «А ее пипика пока еще маленькая» — и добавляет: «Когда она вырастет, пипика у нее станет больше» [5].

В этом же возрасте (3 3/4 года) Ганс впервые рассказывает свой сон: «Сегодня, когда я спал, я думал, что нахожусь в Гмундене [6] с Мариель».

Мариель — 13-летняя дочь домовладельца, которая часто с ним играла.

Когда теперь в его присутствии отец рассказывает матери этот сон, Ганс, поправляя его, замечает: «Не с Мариель, а совсем один с Мариель».

В связи с этим необходимо отметить:

Летом 1906 года Ганс находился в Гмундене, где он дни напролет слонялся с детьми домовладельца. Когда мы уезжали из Гмундена, мы думали, что расставание и переезд в город окажутся для него тяжелыми. К удивлению, этого не произошло. Он явно радовался перемене и на протяжении нескольких недель говорил о Гмундене очень мало. И только по прошествии нескольких недель у него часто стали всплывать живые воспоминания о времени, проведенном в Гмундене. Последние четыре недели он перерабатывает эти воспоминания в фантазии. Он фантазирует, что играет с детьми — Бертой, Ольгой и Фрицем, разговаривает с ними, как будто они находятся рядом, и способен часами развлекаться подобным образом. Теперь, когда у него появилась сестра и его, по-видимому, стала занимать проблема родов, он называет Берту и Ольгу разве что «своими детьми» и однажды добавляет: «Моих детей, Берту и Ольгу, тоже принес аист». Сон, приснившийся после шестимесячного отсутствия в Гмундене, следует, видимо, понимать как выражение его желания поехать в Гмунден.

Так пишет отец; забегая вперед, отмечу, что Ганс последним заявлением о «своих детях», которых ему якобы аист принес, явно противоречит засевшему в нем сомнению.

К счастью, отец записал здесь многое из того, что впоследствии неожиданно приобрело немалую ценность.

Я рисую Гансу, который в последнее время часто бывал в Шёнбрунне, жирафа. Он говорит мне: «Нарисуй же и пипику». Я в ответ: «Пририсуй ее сам». Тогда он добавляет к изображению жирафа следующую линию (рис. 1), которую сначала делает короткой, а затем чуть удлиняет, замечая: «Пипика длиннее».

 

Рис. 1

Я прохожу с Гансом мимо лошади, которая мочится. Он говорит: «У лошади пипика внизу, как и у меня».

Он наблюдает, как купается его трехмесячная сестра, и с сожалением говорит: «У нее совсем-совсем маленькая пипика».

Он получает куклу, чтобы играть, которую раздевает. Он внимательно ее разглядывает и говорит: «А пипика у нее совсем маленькая».

Мы уже знаем, что с помощью этой формулы для него становится возможным сохранять в силе свое открытие [отличия живого от неживого].

Любому исследователю грозит опасность иной раз впасть в ошибку. Остается утешиться тем, если он, как наш Ганс в следующем примере, не просто заблуждается, а может в свое оправдание сослаться на словоупотребление. Так, в своей книжке с картинками Ганс видит обезьяну и показывает на ее изогнутый кверху хвост: «Смотри, папочка, пипика» [7].

Из-за своего интереса к пипике он придумал совершенно особую игру.

В прихожей находятся уборная и темная кладовка. С некоторого времени Ганс ходит в кладовку и говорит: «Я иду в мой клозет». Однажды я заглядываю в нее, чтобы посмотреть, что он делает в темной каморке. Он снимает штаны и говорит: «Я делаю пи-пи». Это означает: он «играет» в клозет. Игровой характер явствует не только из того, что «пи-пи» он просто симулирует, а не делает по-настоящему, но также и из того, что он не идет в клозет, что, собственно, было бы гораздо проще, а предпочитает кладовку, которую он называет «своим клозетом».

Мы были бы несправедливы к Гансу, если бы проследили только аутоэротические черты его сексуальной жизни. Его отец может нам сообщить свои подробные наблюдения над его любовными отношениями с другими детьми, из которых проистекает «выбор объекта», как у взрослого. Правда, и здесь перед нами предстает совершенно удивительная подвижность и полигамические наклонности.

Зимой (3 3/₄ года) я беру с собой Ганса на каток и знакомлю его с двумя дочками моего коллеги Н., примерно десятилетнего возраста. Ганс усаживается рядом с ними; те, ощущая свой зрелый возраст, довольно пренебрежительно взирают на малыша, а он глядит на них с почитанием, что никакого большого впечатления на них не производит. Тем не менее Ганс говорит о них только как о «своих девочках»: «Где же мои девочки? Когда же придут мои девочки?» — и на протяжении нескольких недель досаждает мне дома вопросом: «Когда я снова пойду на каток к моим девочкам?»

Пятилетний кузен гостит у четырехлетнего Ганса. Ганс беспрестанно его обнимает и однажды при таком нежном объятии говорит: «Как я тебя люблю».

Это первое, но не последнее проявление гомосексуальности, с которым мы встретимся у Ганса. Похоже, наш маленький Ганс и в самом деле является образцом всех низостей!

Мы переехали в новую квартиру. (Гансу четыре года.) Из кухни дверь ведет на балкон, откуда видна находящаяся напротив во дворе квартира. Здесь Ганс обнаружил девочку 7–8 лет. Теперь, чтобы любоваться ею, он садится на ступеньку, ведущую на балкон, и сидит там часами. Особенно в 4 часа пополудни, когда девочка приходит из школы, его невозможно удержать в комнате и увести с его наблюдательного поста. Однажды, когда девочка в обычное время не показывается у окна, Ганс становится беспокойным и докучает матери и отцу вопросами: «Когда придет девочка? Где девочка?» и т. д. Когда она затем появляется, он полностью счастлив и больше уже не отводит взгляда от квартиры напротив. Сила, с которой проявилась эта «любовь на расстоянии» [8], находит свое объяснение в том, что у Ганса нет товарищей и подруг. Составной частью нормального развития ребенка, очевидно, является постоянное общение с другими детьми.

Оно выпадает на долю Ганса, когда вскоре после этого (в 4 1/₄ года) мы на летний отдых переезжаем в Гмунден. В нашем доме с ним играют дети домохозяина: Франц (12 лет), Фриц (8 лет), Ольга (7 лет), Берта (5 лет) — и, кроме того, соседские дети: Анна (10 лет) и еще две девочки 9 и 7 лет, имен которых я уже не помню. Его любимец — Фриц, которого он часто обнимает и заверяет в своей любви. Однажды его спрашивают: «Какая же из девочек тебе нравится больше всего?» Он отвечает: «Фриц». В то же время по отношению к девочкам он очень агрессивен, ведет себя по-мужски, как завоеватель, обнимает и целует их, что особенно нравится Берте. Однажды вечером, когда Берта выходит из комнаты, Ганс обнимает ее и самым нежным голосом говорит: «Берта, какая же ты милая!» — что, впрочем, не мешает ему целовать и уверять в своей любви других девочек. Ему также нравится 14-летняя Мариель — тоже дочь домохозяина, которая с ним играет, — и однажды вечером, когда его укладывают спать, он говорит: «Пусть Мариель спит со мной». Когда ему отвечают: «Так не положено», он говорит: «Тогда пусть она спит с мамой или с папой». Ему возражают: «Так тоже не положено, Мариель должна спать у своих родителей», и тут возникает следующий диалог:

Ганс. Тогда я пойду вниз спать к Мариель.

Мама. Ты действительно хочешь уйти от мамы, чтобы спать внизу?

Ганс. Но ведь утром я снова поднимусь наверх, чтобы попить кофе и сделать пи-пи.

Мама. Если ты действительно хочешь уйти от папы и мамы, забери свою куртку и штаны и — до свидания!

Ганс действительно берет свою одежду и направляется к лестнице, чтобы пойти спать к Мариель, но, конечно, его возвращают обратно.

(За желанием: «Пусть Мариель спит у нас», разумеется, скрывается другое: пусть Мариель, рядом с которой ему так нравится находиться, будет принята в нашу семью. Но тем самым не подлежит сомнению, что отец и мать Ганса, хотя и не очень часто, брали его к себе в кровать и, когда он лежал рядом с ними, у него пробуждались эротические чувства и что желание спать с Мариель имеет также свой эротический смысл. Для Ганса, как и для всех детей, лежать в кровати с отцом или матерью является источником эротических побуждений.)

Наш маленький Ганс, несмотря на свои гомосексуальные странности, при расспросах матери повел себя как настоящий мужчина.

Также и в следующем случае Ганс сказал матери: «Мне бы очень хотелось однажды поспать с этой девочкой». Этот случай весьма забавен для нас, ибо Ганс действительно ведет себя здесь как влюбленный взрослый. В гостиницу, где мы обедаем, уже несколько дней приходит прелестная восьмилетняя девочка, в которую Ганс, конечно, тут же влюбляется. Он постоянно вертится на своем стуле, чтобы на нее поглядывать, поев, располагается возле нее, чтобы с ней пококетничать, но становится огненно-красным, когда при этом за ним наблюдают. Если девочка отвечает на его взгляд, то он тут же стыдливо глядит в противоположную сторону. Его поведение, естественно, становится настоящей потехой для всех гостей гостиницы. Каждый день, когда его ведут в гостиницу, он спрашивает: «Как ты думаешь, там будет сегодня девочка?» Когда наконец она приходит, он краснеет, как взрослый в подобном случае. Однажды он счастливый приходит ко мне и шепчет мне на ухо: «Слушай, я уже знаю, где живет девочка. Там-то и там-то я видел, как она подымалась по лестнице». Если дома он ведет себя по отношению к девочкам агрессивно, то здесь он выступает платонически изнывающим поклонником. Возможно, это связано с тем, что девочки в доме — деревенские дети, эта же — образованная дама. О том, что ему хотелось бы с ней поспать, уже упоминалось.

Так как я не хочу оставлять Ганса в прежнем состоянии душевного напряжения, в которое его повергла любовь к девочке, я посредничаю в его знакомстве с ней и приглашаю девочку прийти вечером к нему в сад, когда он проснется после обеда. Ганс настолько возбужден ожиданием того, что к нему придет девочка, что впервые не может после обеда заснуть и беспокойно ворочается в постели. Мама спрашивает его: «Почему ты не спишь? Наверное, ты думаешь о девочке?» — на что счастливый Ганс отвечает: «Да». Когда он пришел домой из гостиницы, он также всем людям в доме рассказывал: «Сегодня ко мне придет моя девочка», а 14-летняя Мариель сообщает, что он постоянно спрашивал ее: «Послушай, как ты думаешь, она будет со мной мила? Как ты думаешь, она поцелует меня, если я ее поцелую?» и т. п.

Однако после обеда пошел дождь, а потому визит не состоялся, и Ганс утешился с Бертой и Ольгой.

Дальнейшие наблюдения, по-прежнему относящиеся ко времени пребывания на летнем отдыхе, позволяют предположить, что у малыша назревают и разного рода новшества.

Ганс, 4 1/₄ года. Сегодня утром мать, как обычно, купает Ганса, а после купанья вытирает его и припудривает. Когда мама очень осторожно припудривает пенис, причем так, чтобы его не коснуться, Ганс говорит: «Почему ты здесь не трогаешь пальцем?»

Мама. Потому что это свинство.

Ганс. Как это? Свинство? Но почему?

Мама. Потому что это неприлично.

Ганс (смеясь). Зато весело [9].

Приснившийся примерно в это же время сон нашего Ганса по содержанию резко контрастирует с той дерзостью, которую он проявил по отношению к матери. Это первый искаженный до неузнаваемости сон мальчика. Но благодаря проницательности отца удалось получить его разгадку.

Ганс, 4 1/₄ года. Сновидение. Сегодня утром Ганс просыпается и рассказывает: «Знаешь, сегодня ночью я думал: „Один говорит: кто хочет ко мне подойти? Тогда кто-то говорит: «Я». Тогда он должен его заставить сделать пи-пи“».

Из дальнейших расспросов стало понятным, что в этом сновидении все, что относится к зрительной сфере, совершенно отсутствует, что оно принадлежит к чистому type auditif [10]. Несколько дней назад Ганс играл с детьми домохозяина, среди них со своими приятельницами Ольгой (7 лет) и Бертой (5 лет), в разные игры, в том числе в фанты (А.: «Чей фант в моей руке?» Б.: «Мой». Затем Б. назначают, что он должен сделать). Сновидение подделывается под эту игру в фанты, разве что Гансу хочется, чтобы тот, кто вытянул фант, был присужден не к обычным поцелуям или пощечинам, а к тому, чтобы сделать пи-пи или, точнее, кто-то должен заставить его сделать пи-пи.

Я прошу еще раз рассказать сон; он рассказывает его теми же словами, но вместо: «Тогда кто-то говорит» указывает: «Тогда она говорит». Эта «она», по-видимому, Берта или Ольга, с которыми он играл. Стало быть, в переводе сновидение гласит: «Я играю с девочками в фанты. Я спрашиваю, кто хочет ко мне подойти? Она (Берта или Ольга) отвечает: „Я“. Тогда она должна заставить меня сделать пи-пи». (Помочь при мочеиспускании, что, по-видимому, Гансу приятно.)

Ясно, что «делать пи-пи», когда ребенку расстегивают штаны и вынимают пенис, Гансу приятно. Во время прогулок эту помощь чаще всего оказывает ребенку отец, что дает повод для фиксации на отце гомосексуальной наклонности.

За два дня до этого, как уже сообщалось, после того как мама его искупала и припудривала генитальную область, он ее спросил: «Почему ты здесь не трогаешь пальцем?» Вчера, когда я попросил Ганса «сходить в кустики», он впервые попросил меня отвести его за дом, чтобы никто не мог его видеть, и добавил: «В прошлом году, когда я делал пи-пи, Берта и Ольга за мною подсматривали». Это, как я думаю, означает, что в прошлом году то, что девочки за ним наблюдали, ему было приятно, а теперь — уже нет. Эксгибиционистское удовольствие теперь подвергается вытеснению. То, что желание, чтобы Берта или Ольга смотрела, как он делает пи-пи (или заставляли его делать пи-пи), теперь вытесняется в жизни, служит объяснением его проявления в сновидении, в котором он создал себе красивое облачение благодаря игре в фанты. С тех пор я неоднократно наблюдал, что ему не хочется, чтобы другие наблюдали за ним, как он «делает пи-пи».

В связи с этим я только замечу, что также и этот сон подчиняется правилу, приведенному мной в «Толковании сновидений»: «Разговоры, случающиеся в сновидении, происходят от услышанных или самостоятельно произнесенных речей в предшествовавшие дни».

Вскоре после переезда в Вену отец зафиксировал еще одно наблюдение:

Ганс (4 1/₂ года) вновь наблюдает, как купают его маленькую сестру, и начинает смеяться. Его спрашивают: «Почему ты смеешься?»

Ганс. Я смеюсь над пипикой Ханны.

Я. Почему?

Ганс. Потому что пипика такая красивая.

Ответ, разумеется, лживый. Пипика показалась ему как раз комичной. Впрочем, он впервые таким образом признает различие между мужскими и женскими гениталиями, вместо того чтобы его отрицать.

---

II

История болезни и анализ

Уважаемый господин профессор! Я снова посылаю Вам проделку Ганса, на этот раз, к сожалению, материал к истории болезни. Как Вы узнаете из прочитанного, в последние дни у него развилось нервное нарушение, которое меня и мою жену весьма беспокоит, поскольку мы не смогли найти средства для его устранения. Я прошу позволить мне завтра... Вас навестить, но я записал для Вас... имеющийся в распоряжении материал.

Основу, пожалуй, заложило чрезмерное сексуальное возбуждение, вызванное нежностью матери, но возбудителя расстройства я указать не могу. Страх, что его на улице укусит лошадь, похоже, каким-то образом связан с тем, что он был напуган видом большого пениса, — большой пенис лошади, как Вы знаете из предыдущих записей, он заметил еще раньше и уже тогда сделал вывод, что пипика у матери, поскольку она большая, должна быть такая же, как у лошади.

Как с пользой подступиться к этому — я не знаю. Быть может, он где-нибудь видел эксгибициониста? Или все это связано только с матерью? Нам неприятно, что уже сейчас он начинает нам задавать загадки. Если не считать страха выйти на улицу и дурного настроения по вечерам, он, впрочем, совершенно такой, как прежде, веселый и радостный.

Мы не будем пока заниматься ни вполне понятным беспокойством отца, ни его первыми попытками объяснения, а в первую очередь рассмотрим представленный материал. Наша задача отнюдь не состоит в том, чтобы сразу «понять» случай болезни; это может удаться только позднее, когда мы получим о нем достаточно впечатлений. Оставим пока неопределенным наше суждение и отнесемся с равным вниманием ко всему, что удалось наблюдать.

Первые сообщения, которые относятся к первым числам января этого, 1908 года гласят:

Ганс (4 3/₄ года) утром приходит к матери с плачем, и на вопрос, почему он плачет, ей говорит: «Когда я спал, я думал, что ты ушла и у меня нет мамы, чтобы к ней прильнуть» (= ласкаться).

Итак, страшный сон.

Нечто подобное я уже подметил летом в Гмундене. Вечерами в постели он чаще всего был очень нежно настроен и однажды сказал примерно так: «Если у меня не будет мамы, если ты уйдешь», или что-то в этом роде; дословно я этого не помню. Когда он пребывал в таком элегическом настроении, мама, к сожалению, всегда брала его к себе в кровать. Примерно 5 января он пришел утром в кровать к матери и сказал по этому случаю: «Знаешь, что сказала тетя М.: „А у него славная писюлька“» [11]. (Четыре недели тому назад тетя М. жила у нас; однажды она увидела, как моя жена купала мальчика, и действительно тихо сказала вышеупомянутое моей жене. Ганс это услышал и попытался использовать.)

7 января он, как обычно, идет с няней в городской парк, на улице начинает плакать и требует, чтобы его отвели домой: он хочет «поласкаться» с матерью. Дома на вопрос, почему он не захотел идти дальше и заплакал, он отвечать не хочет. До самого вечера он, как обычно, весел; вечером он явно испытывает тревогу, плачет, и его невозможно увести от матери; он хочет опять «поласкаться». Затем он опять становится весел и ночью спит хорошо.

8 января жена сама хочет с ним пойти погулять, чтобы посмотреть, что с ним происходит, а именно в Шёнбрунн, куда он очень любит ходить. Он опять начинает плакать, не хочет уходить, боится. Наконец он все же идет, но на улице явно испытывает тревогу. На обратном пути из Шёнбрунна он после долгого сопротивления говорит матери: «Я боялся, что меня укусит лошадь». (В Шёнбрунне, увидев лошадь, он действительно стал беспокойным.) Вечером у него снова случился приступ, похожий на тот, что был за день до этого, с требованием поласкаться. Его успокаивают. Он, в слезах, говорит: «Я знаю, завтра я опять должен буду пойти гулять», а спустя некоторое время: «В комнату придет лошадь».

В тот же день его спрашивает мама: «Быть может, ты трогаешь рукой пипику?» На это он отвечает: «Да, каждый вечер, когда я лежу в кровати». На следующий день, 9 января, перед послеобеденным сном его предостерегают не трогать рукой пипику. Допрошенный после пробуждения, он говорит, что все-таки на короткое время этому предавался.

Итак, это было бы истоком как тревоги, так и фобии. Мы ощущаем, что у нас есть веское основание отделить одно от другого. Впрочем, материал кажется нам вполне достаточным для ориентировки, и ни одна другая временнáя точка не является столь благоприятной для понимания, как эта начальная стадия, которая, к сожалению, по большей части остается без внимания или замалчивается. Нарушение начинается с тревожно-нежных мыслей, а затем со страшного сновидения. Содержание последнего: потерять мать, так что он не может к ней приласкаться. Таким образом, нежность к матери, должно быть, оказалась чрезвычайно усилившейся. Это — основной феномен состояния. В подтверждение вспомним также о двух попытках совращения, предпринятых им по отношению к матери, первая из которых приходится еще на лето, а вторая, незадолго до появления страха улиц, представляет собой прямо-таки рекомендацию своих гениталий. Эта возросшая нежность к матери переходит в тревогу, или, как мы говорим, подвергается вытеснению. Пока еще мы не знаем, откуда происходит толчок к вытеснению; возможно, он объясняется просто интенсивностью побуждения, с которой ребенок не может справиться, возможно, при этом действуют и другие силы, которые нам пока еще неизвестны. Мы узнаем это в дальнейшем. Эта тревога, соответствующая вытесненному эротическому стремлению, как и любая детская тревога, вначале является безобъектной; пока это еще тревога, а не страх. Ребенок [вначале] не может знать, чего он боится, и когда во время первой прогулки с няней Ганс не хочет сказать, чего он боится, то именно потому, что он этого еще не знает. Он говорит то, что знает: что ему на улице не хватает мамы, к которой он может приласкаться, и что он не хочет уходить от мамы. Тут со всей откровенностью он выдает первый смысл своего нерасположения к улице.

Также и повторившиеся два вечера подряд, перед отходом ко сну, его тревожные и по-прежнему отчетливо нежно окрашенные состояния доказывают, что к началу заболевания у него пока еще не было фобии улиц, прогулок и уж тем более лошадей. Иначе его вечернее состояние было бы необъяснимым; кто перед отходом ко сну думает об улице и прогулке? И наоборот, совершенно очевидно, что вечером он становится столь тревожным, если перед отходом ко сну его с особой силой одолевает либидо, объектом которого является мать, а целью которого, к примеру, могло бы быть — спать с матерью. Ведь он на собственном опыте убедился, что подобные настроения в Гмундене побуждали мать брать его в свою кровать, и ему хотелось бы добиться этого и здесь, в Вене. Кроме того, не будем забывать, что в Гмундене время от времени он оставался один с матерью, поскольку отец не мог проводить там весь отпуск; далее, что там его нежность распределялась на ряд приятелей, друзей и подруг, которых ему здесь недоставало, а потому либидо могло снова неразделенным вернуться к матери.

Тревога, стало быть, соответствует вытесненному стремлению, но она не является тем же, что и стремление; вытеснение служит еще кое-чему. Стремление может полностью превратиться в удовлетворение, если ему достается желанный объект; при страхе эта терапия уже никакой пользы не приносит, тревога сохраняется, даже если стремление может быть удовлетворено, его уже нельзя полностью превратить обратно в либидо; либидо чем-то удерживается в вытеснении [12]. У Ганса это проявляется во время первой прогулки, которую совершает с ним мать. Он теперь с матерью и все же испытывает тревогу, то есть неутоленное стремление к ней. Правда, тревога слабее, ведь он все же отправляется на прогулку, тогда как няню он заставил вернуться; да и улица — неподходящее место для «ласк» или для чего-то иного, чего хочется маленькому влюбленному. Но тревога выдержала проверку, и ей теперь необходимо найти объект. Во время этой прогулки он прежде всего высказывает опасение, что его укусит лошадь. Откуда берется материал этой фобии? Вероятно, из тех пока еще неизвестных комплексов, которые способствовали вытеснению и сохраняли в вытесненном состоянии либидо к матери. В этом по-прежнему заключается загадка данного случая, дальнейшее развитие которого мы теперь должны проследить, чтобы найти решение. Известные отправные точки, которые, вероятно, надежны, уже дал нам отец: что Ганс всегда с интересом наблюдает за лошадьми из-за их большой пипики, что, по его предположению, у мамы должна быть такая же пипика, как у лошади, и т. п. Поэтому можно было бы подумать, что лошадь — это всего лишь замена мамы. Но что означает страх Ганса, который он выражает вечером, что в комнату придет лошадь? Скажут, что это глупая тревожная мысль маленького ребенка. Но невроз не говорит ничего глупого, равно как и сновидение. Мы бранимся всегда, когда ничего не понимаем. Это значит — облегчить себе задачу.

Этого искушения мы должны остерегаться еще и в другом отношении. Ганс признался, что каждую ночь удовольствия ради, перед тем как заснуть, развлекается своим пенисом. Ну, скажет практик, теперь все ясно. Ребенок мастурбирует, и отсюда тревога. Спокойно! То, что, мастурбируя, ребенок вызывает у себя ощущения удовольствия, отнюдь не объясняет нам его тревоги, более того, делает ее довольно загадочной. Состояния тревоги не вызываются мастурбацией и вообще не вызываются удовлетворением. Кроме того, мы вправе предположить, что наш Ганс, которому теперь 4 3/₄ года, доставляет себе по вечерам это удовольствие уже около года, и мы узнаем, что именно теперь он ведет борьбу с этой привычкой, что в большей степени соотносится с вытеснением и образованием тревоги.

Мы также должны заступиться за добрую и, несомненно, очень заботливую мать. Отец обвиняет ее, причем, по-видимому, небезосновательно, что своей чрезмерной нежностью и слишком частой готовностью брать ребенка в кровать она способствовала возникновению невроза; точно так же мы могли бы сделать ей упрек в том, что своим энергичным отвержением его домогательств («это — свинство») она ускорила наступление вытеснения. Но она играет судьбоносную роль, и ее положение сложное.

Я договариваюсь с отцом, чтобы тот сказал мальчику про лошадей: это глупость и ничего больше. Все дело в том, что он так любит маму и хочет, чтобы она брала его в кровать. Он очень заинтересовался пипикой лошадей и поэтому теперь боится лошадей. Он сам заметил, что неправильно так сильно интересоваться пипикой, даже собственной, и эта мысль совершенно правильная. Далее я предложил отцу вступить на путь сексуального просвещения. Поскольку из предыстории малыша мы вправе были предположить, что его либидо связалось с желанием увидеть пипику мамы, необходимо отвлечь его от этой цели, сообщив ему, что мама и все остальные женщины, как он мог увидеть это у Ханны, пипики вообще не имеют. Последнее объяснение надо дать при подходящей возможности после какого-нибудь вопроса или высказывания Ганса.

Следующие сообщения о нашем Гансе охватывают период с 1 по 17 марта. Месячная пауза вскоре получит свое объяснение.

После разъяснения [13] следует более спокойный период, когда Ганса без особого труда можно подвигнуть ежедневно гулять в городском парке. Его страх лошадей все больше и больше превращается в навязчивое желание смотреть на лошадей. Он говорит: «Я должен смотреть на лошадей, и тогда я боюсь».

После инфлюэнцы, которая на две недели приковывает его к постели, фобия опять настолько усиливается, что его невозможно побудить выйти из дому; в крайнем случае он выходит на балкон. Каждую неделю по воскресеньям он ездит со мной в Лайнц [14], так как в этот день на улице можно увидеть мало экипажей, а путь до станции короткий. В Лайнце он однажды отказывается выйти из сада погулять на улицу, потому что перед садом стоит экипаж. Еще через неделю, которую ему приходится оставаться дома, так как у него были вырезаны миндалины, фобия опять очень усиливается. Хотя он выходит на балкон, но не идет гулять, то есть он сразу поворачивает обратно, когда подходит к воротам.

В воскресенье, 1 марта, по дороге на вокзал у меня завязывается с ним следующий разговор. Я пытаюсь снова ему объяснить, что лошади не кусаются. Он: «Но белые лошади кусаются; в Гмундене есть белая лошадь, которая кусается. Когда протягивают палец, она кусает». (Я замечаю, что он говорит «палец», а не «руку».) Затем он рассказывает следующую историю, которую я здесь воспроизвожу более связно: «Когда Лизи уезжала, перед ее домом стоял экипаж с белой лошадью, который должен был отвезти багаж на вокзал. (Лизи, как он мне рассказывает, это девочка, жившая в соседнем доме.) Ее отец стоял близко около лошади, лошадь повернула голову (чтобы до него дотронуться), и он сказал Лизи: „Не подноси пальцы к белой лошади, а то она тебя укусит“». На это я говорю: «Слушай, мне кажется, что ты имеешь в виду не лошадь, а пипику, которую не нужно трогать рукой».

Он. Но ведь пипика не кусается?

Я. И все же.

На что он мне живо старается доказать, что это действительно была белая лошадь [15].

2 марта, когда он снова боится, я ему говорю: «Знаешь что? Глупость (так он называет свою фобию) ослабнет, если ты будешь чаще гулять. Теперь она так сильна, потому что из-за болезни ты не выходил из дому».

Он: О нет, она так сильна потому, что я снова каждую ночь трогаю рукой пипику.

Итак, врач и пациент, отец и сын, сходятся на том, что главную роль в патогенезе нынешнего состояния приписывают привыканию к онанизму. Но хватает и указаний на значение других моментов.

3 марта к нам пришла новая служанка, которая вызвала его особое расположение. Так как при уборке комнат она сажает его на себя, он называет ее только «моя лошадка» и всегда держит ее за юбку, выкрикивая: «Но!» 10 марта он говорит этой няне: «Если вы сделаете то-то и то-то, то должны будете совершенно раздеться, даже снять сорочку». (Он думает — в наказание, но за этим легко распознать желание.)

Она. Ну и что тут такого? Тогда я себе подумаю, что у меня нет денег на платье.

Он. Но это же срам, ведь все увидят пипику.

Старое любопытство, брошенное на новый объект, и, как это подобает периодам вытеснения, прикрытое морализирующей тенденцией!

Утром 13 марта я говорю Гансу: «Знаешь, если ты больше не будешь трогать рукой пипику, твоя глупость ослабнет».

Ганс. Но я больше не трогаю рукой пипику.

Я. Но тебе всегда этого хочется.

Ганс. Пусть так, но «хотеть» — это не «делать», а «делать» — это не «хотеть»(!!).

Я. Но чтобы тебе не хотелось, сегодня ты будешь спать в мешке.

После этого мы выходим за ворота. Хотя он по-прежнему боится, благодаря надежде на облегчение борьбы говорит, явно приободрившись: «Ну, завтра, когда у меня будет мешок, глупость исчезнет». Он действительно боится лошадей намного меньше и довольно спокойно глядит на проезжающие мимо кареты.

В ближайшее воскресенье, 15 марта, Ганс обещал поехать со мной в Лайнц. Сначала он упирается, но в конце концов все же идет со мной. В переулке, где мало экипажей, он явно чувствует себя хорошо и говорит: «Замечательно, что Боженька уже выпустил лошадь». По дороге я объясняю ему, что его сестра не имеет такую пипику, как у него. У девочек и женщин нет пипики. У мамы нет, у Анны нет и т. д.

Ганс. А у тебя есть пипика?

Я. Конечно, а ты что думал?

Ганс (после паузы). Но как же девочки делают пи-пи, если у них нет пипики?

Я. У них нет такой пипики, как у тебя. Разве ты не видел, когда купали Ханну?

Весь день он очень весел, катается на санках и т. д. Только к вечеру он снова расстраивается и, по-видимому, опять боится лошадей.

Вечером нервный приступ и потребность в ласке слабее, чем в прежние дни. На следующий день мама берет его с собой в город, и в переулке он испытывает сильный страх. На другой день он остается дома — и очень весел. На следующее утро, около 6 часов, он обеспокоенный приходит к нам. На вопрос, что с ним, он рассказывает: «Я совсем чуть-чуть потрогал пальцем пипику. Потом я видел маму совсем голой в сорочке, и она показала мне пипику. Я показал Грете [16], моей Грете, что делает мама, и показал ей мою пипику. Затем я быстро отнял руку от пипики». На мое возражение, что может быть только так: в сорочке или совсем голая, Ганс говорит: «Она была в сорочке, но сорочка была такая короткая, что я видел пипику».

Все это — не сон, а онанистическая фантазия, впрочем, эквивалентная сновидению. То, что он предоставляет сделать маме, очевидно, служит его оправданию: «Раз мама показывает пипику, то это можно и мне».

Из этой фантазии мы можем сделать два вывода: во-первых, что замечание матери в свое время оказало на него сильное воздействие, во-вторых, разъяснение, что женщины не имеют пипику, пока еще им не принимается. Он сожалеет, что так должно быть, и в фантазии придерживается своей точки зрения. Возможно, у него также есть свои основания отказывать отцу в доверии.

Недельный отчет отца:

Уважаемый господин профессор! К сему приложено продолжение истории нашего Ганса, весьма интересная часть. Быть может, я позволю себе посетить Вас в понедельник в приемные часы и, возможно, приведу с собой Ганса — при условии, что он пойдет. Сегодня я его спросил: «Хочешь пойти со мной в понедельник к профессору, который может отнять у тебя глупость?»

Он. Нет.

Я. Но у него есть очень красивая девочка.

После этого он охотно и радостно соглашается.

Воскресенье, 22 марта. Чтобы расширить воскресную программу, я предлагаю Гансу сначала поехать в Шёнбрунн и только в полдень оттуда в Лайнц. Таким образом, он должен пройти пешком не только путь от квартиры до железнодорожной станции у главной таможни, но и от станции Хитцинг в Шёнбрунн, а оттуда — снова к трамвайной остановке Хитцинг, что он и совершает, при этом при виде лошадей он поспешно отворачивается, так как ему, видимо, становится боязно. В этом он следует совету мамы.

В Шёнбрунне он обнаруживает страх перед животными, которых он обычно рассматривал безбоязненно. Так, он ни за что не хочет войти в строение, в котором находится жираф, также не хочет войти к слону, который обычно доставлял ему множество удовольствия. Он боится всех крупных животных, тогда как с маленькими ему очень весело. Из птиц на этот раз он боится пеликана, чего раньше никогда не делал, очевидно также из-за его размеров.

После этого я ему говорю: «Знаешь, почему ты боишься больших животных? У больших животных большая пипика, а ты на самом деле боишься большой пипики».

Ганс. Но ведь у больших животных я еще никогда не видел пипики [17].

Я. Но у лошади ты видел, а лошадь — это тоже большое животное.

Ганс. О, у лошади — часто. Один раз в Гмундене, когда перед домом стояла карета, один раз перед главной таможней.

Я. Когда ты был маленьким, ты, наверное, в Гмундене зашел в конюшню...

Ганс (прерывая). Да, каждый день в Гмундене, когда лошади приходили домой, я заходил в конюшню.

Я. ...и, наверное, ты испугался, когда однажды увидел большую пипику лошади. Но тебе не нужно этого бояться. Большие животные имеют большую пипику, маленькие животные — маленькую пипику.

Ганс. И все люди имеют пипику, и пипика вырастет вместе со мной, когда я стану больше; она и так уже выросла.

На этом разговор закончился. В следующие дни страх, похоже, снова немного усилился; он не осмеливается выйти за ворота, куда его обычно водят после еды.

Последняя утешительная речь Ганса проливает свет на ситуацию и позволяет нам немного скорректировать утверждения отца. Верно, что Ганс испытывает тревогу, находясь рядом с большими животными, потому что вынужден думать об их большой пипике, но, собственно, нельзя сказать, что он боится большой пипики как таковой. Представление о ней, безусловно, раньше у него было исполнено удовольствия, и он со всем рвением старался ее увидеть. С тех пор эта радость была испорчена из-за общего превращения удовольствия в неудовольствие, которое — пока еще непонятным образом — затронуло все его сексуальное исследование, и — что для нас более ясно — из-за известных переживаний и размышлений, приведших к мучительным выводам. Из его утешения: «Пипика вырастет вместе со мной» — можно заключить, что, делая свои наблюдения, он всегда сравнивал и остался весьма неудовлетворенным величиной своей собственной пипики. Об этом дефекте ему напоминают большие животные, которые по этой причине для него неприятны. Но поскольку весь ход мыслей, вероятно, не может четко осознаваться, также и это мучительное ощущение превращается в тревогу, а потому его нынешняя тревога основывается как на прежнем удовольствии, так и на актуальном неудовольствии. Если состояние тревоги однажды возникло, то тревога поглощает все остальные ощущения; с прогрессирующим вытеснением, когда аффективно окрашенные представления, которые уже были осознанными, все больше сдвигаются в бессознательное, все аффекты могут превратиться в тревогу.

Странное замечание Ганса: «Она и так уже выросла» — позволяет нам в связи с его утешением догадаться о многом, чего он не может высказать и чего он не высказал также в этом анализе.

Я дополню тут некоторую часть, основываясь на моих наблюдениях из анализов взрослых, но надеюсь, что эта вставка не будет расценена как насильственная и произвольная. «Она и так уже выросла». Если об этом Ганс думал из упрямства и для утешения, то это заставляет нас вспомнить давнюю угрозу матери: она велит отрезать ему пипику, если он будет продолжать заниматься ею. Тогда, когда ему было 3 1/₂ года, эта угроза осталась безрезультатной. Он невозмутимо ответил, что в таком случае он будет делать пи-пи попой. Это было бы вполне типичным поведением, если бы угроза кастрацией оказала теперь запоздалое воздействие и если бы он теперь — через 1 1/₄ года — испытывал тревогу, опасаясь лишиться драгоценной части своего Я. Подобные запоздалые воздействия требований и угроз в детском возрасте можно наблюдать в других случаях заболевания, где интервал охватывает десятилетия и больше. Более того, я знаю случаи, когда «запоздалое послушание» вытеснения играет важную роль в детерминации симптомов болезни.

Разъяснение, которое недавно получил Ганс, что женщины действительно не имеют пипики, могло только поколебать его доверие к себе и пробудить комплекс кастрации. Потому-то он ему воспротивился и потому-то терапевтический эффект этого сообщения не наступил: стало быть, действительно есть живые существа, которые не обладают пипикой? В таком случае уже не было бы ничего невероятного в том, что у него могут отнять пипику, в своем роде сделать его женщиной [18].

Ночью с 27-го на 28-е Ганс поражает нас тем, что в полной темноте встает со своей кровати и приходит к нам в постель. Его комната отделена от нашей спальни кабинетом. Мы спрашиваем его, что случилось; быть может, он чего-нибудь испугался. Он говорит: «Нет, я это скажу завтра», засыпает в нашей кровати, а затем его относят обратно в его постель. На следующий день я беру его в оборот, чтобы узнать, почему ночью он пришел к нам, и после некоторого сопротивления происходит следующий диалог, который я тут же стенографически записываю.

Он. Ночью в комнате был один большой и один измятый жираф, и большой закричал, потому что я забрал у него измятого. Потом он перестал кричать, а потом я сел на измятого жирафа.

Я (с удивлением). Что? Измятый жираф? Как это было?

Он. Да. (Быстро приносит бумагу, мнет ее.) Вот так он был измят.

Я. И ты сел на измятого жирафа? Как?

Он мне снова это показывает, садится на пол.

Я. Почему ты пришел в комнату?

Он. Этого я и сам не знаю.

Я. Ты испугался?

Он. Нет, точно нет.

Я. Тебе снились жирафы?

Он. Нет, не снились; я себе это думал, все это я себе думал, проснулся я уже раньше.

Я. Что это должно означать: измятый жираф? Ты же знаешь, что жирафа нельзя смять, как кусок бумаги.

Он. Я знаю. Я просто об этом подумал. Этого даже не бывает на свете [19]. Измятый жираф совсем лежал на полу, а я его отобрал, взял руками.

Я. Что, разве можно такого большого жирафа взять руками?

Он. Измятого я взял рукой.

Я. А где тем временем был большой?

Он. Большой стоял в стороне.

Я. Что ты сделал с измятым?

Он. Я немножко подержал его в руке, пока большой не перестал кричать, а когда большой перестал кричать, сел на него.

Я. Почему большой кричал?

Он. Потому что я отнял у него маленького. (Замечает, что я все записываю.) Почему ты это записываешь?

Я. Потому что я это пошлю одному профессору, который может отнять у тебя «глупость».

Он. Ага, ты ведь написал и то, что мама сняла сорочку, и это ты тоже отдашь профессору.

Я. Да, который, однако, не поймет, как ты думаешь, что можно измять жирафа.

Он. А ты ему скажи, что я сам этого не знаю, и тогда он не будет спрашивать; но, если он спросит, что такое измятый жираф, пусть он нам напишет, и мы ему напишем или напишем сейчас, что я сам этого не знаю.

Я. Но почему ты пришел ночью?

Он. Я этого не знаю.

Я. Скажи-ка мне быстро, о чем ты теперь думаешь?

Он (с юмором). О малиновом соке.		Его желания
Я. О чем еще?
Он. О ружье, которым можно застрелить [20].

Я. Тебе это точно не снилось?

Он. Конечно нет; нет, я знаю это совершенно определенно.

Он продолжает рассказывать: «Мама меня так долго просила, чтобы я ей сказал, почему я пришел ночью. Но я этого не хотел говорить, потому что сперва мне было стыдно перед мамой».

Я. Почему?

Он. Я этого не знаю.

В действительности моя жена все утро его расспрашивала, пока он не рассказал ей историю про жирафов.

В тот же день отец находит разгадку фантазии о жирафах.

Большой жираф — это я, или большой пенис (длинная шея), измятый жираф — моя жена, или ее член, что, стало быть, является результатом разъяснения.

Жираф: см. прогулку в Шёнбрунн. Впрочем, рисунок жирафа и слона он повесил над своей кроватью.

Все вместе — это воспроизведение сцены, которая чуть ли не каждое утро разыгрывалась в последние дни. Ганс утром постоянно приходит к нам, и моя жена не может удержаться, чтобы не взять его на несколько минут к себе в кровать. После этого я всегда начинаю ее увещевать не брать его к себе («Большой жираф кричал, потому что я отнял у него измятого»), а она с раздражением возражает, что это ерунда, ведь одна минута ничего не значит, и т. д. Затем Ганс на короткое время остается у нее («Потом большой жираф перестал кричать, а потом я сел на измятого жирафа»).

Стало быть, разгадка этой переложенной на жизнь жирафов семейной сцены такова: ночью у него возникла тоска по матери, по ее ласкам, по ее члену и поэтому он пришел в спальню. Все это — продолжение его страха лошадей.

К остроумному толкованию отца я могу добавить лишь следующее: «сесть на что-нибудь», вероятно, является изображением Гансом овладения. Но все это вместе — фантазия, выражающая упрямство, которая связана с удовлетворением от победы над отцовским сопротивлением («Кричи сколько хочешь, но мама все равно возьмет меня в кровать, и мама принадлежит мне»). Стало быть, за нею можно обнаружить все то, что предполагает отец: тревогу, что мать не любит его, потому что его пипика не может сравниться с пипикой отца.

На следующее утро отец получает подтверждение своего толкования.

В воскресенье, 29 марта, я еду с Гансом в Лайнц. В дверях, прощаясь, я в шутку говорю моей жене: «Прощай, большой жираф». Ганс спрашивает: «Почему жираф?» Я: «Мама — это большой жираф», на что Ганс говорит: «Неправда, а Ханна — это измятый жираф?»

В поезде я объясняю ему фантазию о жирафах, на что он говорит: «Да, это верно», а затем, когда я ему говорю, что большой жираф — это я, а длинная шея напомнила ему пипику, он говорит: «У мамы шея тоже как у жирафа, я это видел, когда она мыла свою белую шею» [21].

В понедельник, 30 марта, утром Ганс приходит ко мне и говорит: «Знаешь, я сегодня думал о двух вещах. Первая? Я был с тобой в Шёнбрунне у овец, и там мы пролезли под веревками; потом мы сказали об этом сторожу у входа, а он нас сцапал». Вторую он забыл.

Относительно этого замечу: когда в воскресенье мы захотели подойти к овцам, оказалось, что это место было огорожено веревкой, и поэтому мы не могли туда попасть. Ганс был весьма удивлен, что место было огорожено только веревкой, под которой, однако, легко пролезть. Я ему сказал, что приличные люди под веревкой не пролезают. Ганс сказал: «Но ведь это так легко сделать». На это я возразил, что может прийти сторож, который уведет его с собой. При входе в Шёнбрунн стоит гвардеец, про которого я однажды Гансу сказал, что он арестовывает плохих детей.

Вернувшись домой после визита к Вам, который состоялся в этот же день, Ганс сознался еще в одном желании сделать что-нибудь запрещенное. «Слушай, сегодня утром я опять о чем-то подумал». — «О чем?» — «Я ехал с тобой в поезде, мы разбили окно, и нас забрал полицейский».

Подходящее продолжение фантазии о жирафах. Он догадывается, что стремиться к обладанию матерью запрещено; он натолкнулся на границы инцеста. Но он считает это запретным самим по себе. В запретных проделках, которые он совершает в фантазии, всякий раз присутствует отец, которого сажают под арест вместе с ним. Ведь отец, думает он, тоже совершает с матерью то загадочное и запретное, которое он заменяет себе чем-то насильственным вроде разбивания оконного стекла и проникновения в запертое пространство.

В этот же день отец и сын посетили меня в моем врачебном кабинете. Я уже знал этого забавного малыша и всякий раз был рад видеть его, который при всей своей самоуверенности был все же любезен. Вспомнил ли он меня, я не знаю, но он вел себя безупречно, как совершенно разумный член человеческого общества. Консультация была короткой. Отец начал с того, что, несмотря на все разъяснения, страх Ганса перед лошадьми пока не уменьшился. Нам также пришлось сознаться в том, что связь между лошадьми, которых он боялся, и раскрытыми нежными побуждениями к матери была малоэффективной. Детали, которые я теперь узнал (Ганса особенно смущает то, чтó у лошадей перед глазами, и чернота возле рта), несомненно, нельзя было объяснить, основываясь на том, что нам было известно. Но когда я смотрел на них, сидевших передо мной, и выслушивал при этом описание его страха лошадей, у меня блеснула мысль о следующей части решения, которая, как мне стало понятно, как раз от отца могла ускользнуть. Я в шутку спросил Ганса, не носят ли его лошади очков, на что он ответил отрицательно, затем — не носит ли его отец очки, что он опять-таки, вопреки всей очевидности, отверг, не имеет ли он в виду под чернотой возле «рта» усы, а затем сообщаю ему, что он боится своего отца именно потому, что он так любит мать. Он вынужден думать, что из-за этого отец зол на него, но это не так, отец его все-таки любит, и он может безбоязненно во всем ему признаться. Давно, еще до того, как он появился на свет, я уже знал, что родится маленький Ганс, который будет так любить свою маму, что из-за нее будет бояться отца, и рассказывал об этом его отцу. «Почему ты думаешь, что я злюсь на тебя? — здесь перебил меня отец. — Разве я тебя ругал или бил?» — «О да, ты меня бил», — заявляет Ганс. «Это неправда. Когда же?» — «Сегодня утром», — напомнил малыш, и отец вспомнил, что Ганс совершенно неожиданно толкнул его головой в живот, после чего он рефлекторно ударил его рукой. Примечательно, что эту деталь отец не включил в взаимосвязь невроза, но теперь он понял ее как выражение враждебной диспозиции малыша по отношению к нему, возможно, так же как проявление потребности получить за это наказание [22].

По пути домой Ганс спросил отца: «Разве профессор разговаривает с Богом, раз он все может знать заранее?» Я был бы необычайно горд этим признанием из детских уст, не будь оно спровоцировано моим шутливым хвастовством. После этой консультации я почти каждый день получал вести об изменениях в самочувствии маленького пациента. Не стоило ожидать, что после моего сообщения он одним махом сможет избавиться от тревоги, но оказалось, что теперь ему уже дана возможность представлять свои бессознательные продукты и покончить с фобией. Отныне он осуществлял программу, которую я с самого начала мог изложить его отцу.

2 апреля можно констатировать первое существенное улучшение. Если до сих пор его никогда нельзя было побудить на долгое время выйти за ворота и всякий раз, когда появлялись лошади, он со всеми признаками ужаса мчался домой, то теперь он остается перед воротами целый час, даже если мимо проезжают телеги, что у нас довольно часто случается. Иногда он бежит в дом, когда видит, как вдали едут лошади, но тотчас, словно передумав, возвращается обратно. Во всяком случае, от тревоги имеются только остатки, и с тех пор, как было дано разъяснение, нельзя не заметить прогресса. Вечером он говорит: «Раз уж мы вышли за ворота, то давай пойдем в городской парк».

3 апреля рано утром он приходит ко мне в кровать, тогда как в последние дни он больше не приходил и даже, казалось, гордился таким воздержанием. Я спрашиваю: «Почему же ты сегодня пришел?»

Ганс. Пока я буду бояться, я больше не приду.

Я. Значит, ты приходишь ко мне потому, что боишься?

Ганс. Когда я не у тебя, я боюсь; когда я не у тебя в кровати, тогда я боюсь. Пока я не буду больше бояться, я больше не приду.

Я. Значит, ты меня любишь и тебе страшно, когда ты утром находишься в своей кровати; поэтому ты приходишь ко мне?

Ганс. Да. Почему ты мне сказал, что я люблю маму и я боюсь потому, что люблю тебя?

Малыш обнаруживает здесь поистине превосходную ясность. Он дает понять, что в нем борется любовь к отцу с враждебностью к отцу из-за его роли соперника у матери, и делает отцу упрек в том, что тот до сих пор не обратил его внимание на это взаимодействие сил, вылившееся в тревогу. Отец еще не совсем его понимает, ибо только во время этой беседы он убеждается во враждебности к нему малыша, в которой я его уверял в ходе нашей консультации. Происшедшее затем, о чем я сообщаю в неизмененном виде, собственно говоря, является более важным для просвещения отца, чем для маленького пациента.

К сожалению, значение этого упрека я понял не сразу. Поскольку Ганс любит мать, он, видимо, хочет меня спровадить, чтобы занять место отца. Это подавленное враждебное желание превращается в тревогу за отца, и он приходит рано утром ко мне, чтобы увидеть, не ушел ли я. К сожалению, в этот момент всего этого я еще не понимал и говорю ему: «Когда ты один, ты скучаешь по мне, и ты ко мне приходишь».

Ганс. Когда тебя нет, я боюсь, что ты не придешь домой.

Я. Разве я когда-нибудь тебе угрожал, что не приду домой?

Ганс. Ты — нет, но мама — да. Мама сказала мне, что она больше не приедет. (Вероятно, он плохо себя вел, и она пригрозила ему уходом.)

Я. Она это сказала потому, что ты себя плохо вел.

Ганс. Да.

Я. Значит, ты боишься, что я уйду, потому что ты себя плохо вел, и поэтому ты приходишь ко мне.

За завтраком я встаю из-за стола, на что Ганс говорит: «Папа, не убегай отсюда!» Мне бросается в глаза, что вместо «уходи» он говорит «убегай», и отвечаю: «Ага, ты боишься, что лошадь отсюда убежит?» Он смеется.

Мы знаем, что эта часть страха Ганса обустроена двояким образом: страх перед отцом и страх за отца. Первый происходит от враждебности к отцу, второй — от конфликта между нежностью, которая здесь реактивно преувеличена, и враждебностью.

Отец продолжает:

Это, несомненно, начало важной части. То, что он решается, самое большее, выйти за ворота, но не отходит от дома, что при первом приступе тревоги он возвращается с половины пути, мотивировано страхом не застать родителей дома, потому что они ушли. Он прилип к дому из любви к матери, он боится, что я уйду из-за его враждебных желаний по отношению ко мне, тогда он был бы отцом.

Летом я постоянно ездил из Гмундена в Вену, поскольку этого требовала работа, и тогда он был отцом. Напомню о том, что страх лошадей связан с переживанием в Гмундене, когда лошадь должна была отвезти багаж Лиззи на вокзал. Вытесненное желание, чтобы я поехал на вокзал и тогда он останется с матерью один («лошадь должна уехать»), превращается в страх перед отъездом лошадей, и действительно, ничто другое не повергает его в столь большую тревогу, как отъезд кареты со двора находящейся против нас главной таможни и движение лошадей.

Эту новую часть (враждебные помыслы против отца) удалось выявить только после того, как он узнал, что я не сержусь на него за то, что он так любит маму.

После обеда я опять выхожу с ним за ворота; он снова ходит перед домом и остается там даже тогда, когда проезжают кареты, испытывает тревогу только при виде отдельных карет и бежит в прихожую. Он также мне объясняет: «Не все белые лошади кусаются»; это значит: благодаря анализу некоторые белые лошади уже осознавались в качестве «папы», они больше не кусаются, но остаются еще другие лошади, которые кусаются.

Обстановка перед воротами нашего дома следующая: напротив находится склад налогового управления с погрузочной платформой, к которой весь день подъезжают телеги, чтобы забрать ящики и т. п. От улицы эту территорию двора ограждает решетка. Напротив нашей квартиры находятся ворота, ведущие в этот двор (рис. 2).

 

Рис. 2

Я уже несколько дней замечаю, что Ганс особенно боится, когда телеги въезжают во двор или из него выезжают и при этом должны повернуть. В свое время я спросил его, почему он так боится, на что он мне сказал: «Я боюсь, что лошади упадут, когда поворачивает телега» (А). Так же сильно он боится тогда, когда телеги, стоящие перед погрузочной платформой, вдруг приходят в движение, чтобы отъехать (Б). Кроме того (В), он больше боится крупных ломовых лошадей, чем маленьких; крестьянских лошадей — больше, чем элегантных (как, например, в фиакрах). Он также больше боится, когда карета проезжает мимо быстро (Г), чем когда лошади тяжело ступают. Разумеется, эти отличия отчетливо проявились только в последние дни.

Я хотел бы сказать, что в результате анализа не только пациент стал храбрее, но и осмелела его фобия, которая решается себя показать.

5 апреля Ганс опять приходит в спальню, и его отправляют обратно в свою кровать. Я ему говорю: «Покуда ты будешь утром приходить в нашу комнату, страх лошадей не исчезнет». Но он упрямится и отвечает: «Я буду все-таки приходить, пусть и буду бояться». Стало быть, он не хочет, чтобы ему запрещали приходить к маме.

После завтрака мы должны спуститься. Ганс очень этому рад и задумывает вместо того, чтобы остаться, как обычно, у ворот, перейти через улицу во двор, где он довольно часто видел, как играют уличные мальчишки. Я ему говорю, что обрадуюсь, если он перейдет улицу, и пользуюсь поводом, чтобы спросить, почему он боится, когда приходят в движение нагруженные телеги (Б).

Ганс. Я боюсь, когда стою у телеги и телега быстро отъезжает, а я стою на ней, хочу оттуда влезть на доску (погрузочную платформу), и я уезжаю вместе с телегой.

Я. А когда телега стоит? Тогда ты не боишься? Почему?

Ганс. Когда телега стоит, я быстро вхожу на нее и перехожу на доску. [Рис. 3.]

 

Рис. 3

(Стало быть, Ганс собирается перелезть через телегу на погрузочную платформу и боится, что телега уедет, когда он будет на ней стоять.)

Я. Может быть, ты боишься, что если уедешь с телегой, то не приедешь больше домой?

Ганс. О нет; я ведь всегда могу еще приехать к маме — с телегой или на фиакре. Ведь я могу ему также сказать номер дома.

Я. Так чего же ты, собственно, боишься?

Ганс. Я этого не знаю, но профессор это узнает. Ты веришь, что он это узнает?

Я. Почему же ты хочешь перебраться на доску?

Ганс. Потому что я еще никогда там не был, а мне так хотелось бы там побывать, и знаешь почему? Потому что я хотел бы нагружать и разгружать поклажу и лазить по ней. Мне так хочется там полазить. А знаешь, у кого я научился лазить? Мальчишки лазили по тюкам, я это видел, и я тоже хочу это делать.

Его желание не исполнилось, ибо, когда Ганс вновь решается выйти за ворота, несколько шагов по улице вызывают у него слишком большое сопротивление, поскольку во дворе постоянно ездят телеги.

Профессор знает также только то, что эта задуманная игра Ганса с нагруженными телегами должна иметь символическую, замещающую связь с другим желанием, о котором он пока еще ничего не сказал. Но это желание теперь можно было бы сконструировать, если бы это не показалось слишком смелым.

После обеда мы опять идем за ворота, и по возвращении я спрашиваю Ганса: «Каких лошадей ты, собственно, боишься больше всего?»

Ганс. Всех.

Я. Это не так.

Ганс. Больше всего я боюсь лошадей, у которых что-то у рта.

Я. Что ты имеешь в виду? Железо, которое у них во рту?

Ганс. Нет, у них возле рта что-то черное. (Прикрывает свой рот рукой.)

Я. Быть может, усы?

Ганс (смеется). О нет!

Я. Это у всех?

Ганс. Нет, только у некоторых.

Я. Что же у них возле рта?

Ганс. Что-то черное. Я думаю, что на самом деле это толстая сбруя на морде у ломовых лошадей [рис. 4]. Я также больше всего боюсь мебельных фургонов.

 

Рис. 4

Я. Почему?

Ганс. Я думаю, что, когда лошади тянут тяжелый мебельный фургон, они упадут.

Я. Значит, маленьких телег ты не боишься?

Ганс. Нет, маленьких телег и почтового фургона я не боюсь. А еще я больше всего боюсь, когда проезжает омнибус.

Я. Почему? Потому что он такой большой?

Ганс. Нет, потому что однажды в таком экипаже упала лошадь.

Я. Когда?

Ганс. Однажды, когда я, несмотря на «глупость», шел с мамой, когда я покупал жилетку.

(Впоследствии это подтверждается матерью.)

Я. Что ты подумал, когда упала лошадь?

Ганс. Что теперь всегда будет так. Все лошади в омнибусах будут падать.

Я. В каждом омнибусе?

Ганс. Да! И в мебельных фургонах тоже. В мебельных не так часто.

Я. У тебя тогда уже была «глупость»?

Ганс. Нет, она у меня появилась позднее. Когда лошадь в омнибусе упала, я очень сильно испугался, правда! Когда я пошел дальше, она у меня появилась.

Я. Но ведь «глупость» была в том, что ты думал, что тебя укусит лошадь, а теперь ты говоришь, что боялся, что лошадь упадет?

Ганс. Упадет и укусит [23].

Я. Почему же ты так испугался?

Ганс. Потому что лошадь делала ногами так. (Ложится на землю и показывает мне, как она дрыгалась.) Я испугался, потому что она создавала ногами «шум».

Я. Где ты был тогда с мамой?

Ганс. Сначала на катке, затем в кафе, затем покупали жилетку, затем у кондитера с мамой, а потом вечером дома; тогда мы прошли через парк.

(Все это подтверждается моей женой, также и то, что сразу после этого возник страх.)

Я. Лошадь умерла после того, как упала?

Ганс. Да!

Я. Откуда ты это знаешь?

Ганс. Потому что я это видел. (Смеется.) Нет, она вовсе не умерла.

Я. Может быть, ты подумал, что она умерла?

Ганс. Нет, точно нет. Я это сказал только в шутку.

(Однако выражение его лица тогда было серьезным.)

Поскольку он устал, я оставляю его в покое. Он мне только еще рассказывает, что сначала боялся лошадей в омнибусе, затем всех других и только в последнее время — лошадей, впряженных в мебельные фургоны.

На обратном пути из Лайнца еще несколько вопросов.

Я. Когда лошадь в омнибусе упала, какого она была цвета? Белая, рыжая, коричневая, серая?

Ганс. Черная, обе лошади были черные.

Я. Она была маленькая или большая?

Ганс. Большая.

Я. Толстая или худая?

Ганс. Толстая, очень большая и толстая.

Я. Когда лошадь упала, ты подумал о папе?

Ганс. Может быть. Да. Это возможно.

Наверное, в некоторых пунктах отец исследовал безуспешно; но это ничуть не мешает с близи познакомиться с подобной фобией, которую хотелось бы назвать по ее новому объекту. Таким образом, мы узнаем, насколько, собственно говоря, она диффузна. Она расходуется на лошадей и на экипажи, на то, что лошади падают, и на то, что они кусаются, на лошадей с особыми свойствами, на тяжело нагруженные телеги. Мы сразу догадываемся, что все эти особенности происходят оттого, что первоначально тревога не относилась к лошадям, а была транспонирована на них только вторично и зафиксировалась теперь в тех местах комплекса лошадей, которые оказались пригодными для определенных переносов. Особенно высоко мы должны оценить один важный результат дознаний отца. Мы узнали актуальный повод, после которого разразилась фобия. Это — эпизод, когда мальчик увидел, как упала большая массивная лошадь, и по меньшей мере одно из толкований этого впечатления, по-видимому подчеркнутое отцом, состоит в том, что Ганс тогда ощущал желание, чтобы его отец упал точно так же — и умер. Серьезное выражение лица во время рассказа, похоже, соответствовало этим бессознательным помыслам. Не скрываются ли за ними еще и другие мысли? И что означает шум, производимый ногами?

С некоторых пор Ганс играет в комнате в лошадку, бегает, падает, топает ногами, ржет. Однажды он подвешивает к себе мешочек наподобие торбы с овсом. Несколько раз он подбегает ко мне и кусает.

Таким образом, он принимает последние толкования решительнее, чем может это сделать с помощью слов, но, разумеется, с переменой ролей, поскольку эта игра служит фантазии-желанию. Стало быть, он — лошадь, он кусает отца; впрочем, при этом он отождествляет себя с отцом.

Последние два дня я замечаю, что Ганс самым решительным образом восстает против меня, не дерзко, а вовсю веселясь. Не оттого ли, что он больше меня — лошади — не боится?

6 апреля. После обеда я и Ганс находимся перед домом. Каждый раз при появлении лошади я его спрашиваю, не видит ли он у нее «черноты у рта». Во всех случаях он это отрицает. Я спрашиваю его, как, собственно, выглядит чернота; он говорит, что это черное железо. Таким образом, мое первое предположение, что он имеет в виду толстый кожаный ремень в сбруе ломовых лошадей, не подтверждается. Я спрашиваю, не напоминает ли это «черное» усы; он говорит: только цветом. Итак, что это на самом деле, я до сих пор не знаю.

Страх стал меньше; на этот раз он уже отваживается подойти к соседнему дому, но быстро поворачивает обратно, услышав вдали лошадиную рысь. Если телега проезжает и останавливается у ворот нашего дома, то он впадает в тревогу и бежит домой, поскольку лошадь бьет копытом. Я спрашиваю его, почему он боится, быть может, он боится того, что лошадь делает так (топаю ногой). Он говорит: «Не делай такого шума ногами!» Ср. с этим его высказывание об упавшей лошади, запряженной в омнибус.

Особенно его пугает проезжающий мимо мебельный фургон. В таком случае он бежит в дом. Я равнодушно спрашиваю его: «Разве мебельный фургон не выглядит так, как омнибус?» Он ничего не отвечает. Я повторяю вопрос. Тогда он говорит: «Ну конечно, иначе я не боялся бы мебельного фургона».

7 апреля. Сегодня я снова спрашиваю, как выглядит «черное у рта» лошади. Ганс говорит: «Как намордник». Удивительно, что за последние три дня ни разу не проезжала лошадь, у которой имелся бы этот «намордник»; сам я ни разу во время прогулок не видел подобной лошади, хотя Ганс уверяет, что такие лошади существуют. Я предполагаю, что особая уздечка лошади — толстая сбруя у рта — действительно напомнила ему усы и что после моего толкования и этот страх тоже исчез.

Улучшение состояния Ганса стабильно, радиус его деятельности с воротами нашего дома в качестве центра становится больше; он даже совершает трюк, который ранее был для него невозможным, — перебегает на тротуар напротив. Весь оставшийся страх связан сценой с омнибусом, смысл которой мне, правда, по-прежнему непонятен.

9 апреля. Сегодня утром Ганс входит, когда я, раздевшись по пояс, умываюсь.

Ганс. Папа, какой ты красивый, такой белый!

Я. Не правда ли, как белая лошадь?

Ганс. Только усы черные. (Удаляясь.) Или, может быть, это черный намордник?

Тогда я сообщаю ему, что вчера вечером был у профессора, и говорю: «Он хочет кое-что узнать», на что Ганс отвечает: «Мне это любопытно».

Я говорю ему, что знаю, при каких обстоятельствах он производит ногами шум. Он меня прерывает: «Не правда ли, когда я сержусь или когда мне нужно сделать люмпф, а хочется поиграть». (У него есть привычка в гневе производить ногами шум, то есть топать. «Сделать люмпф» означает сходить по-большому. Когда Ганс был маленьким, однажды, вставая с горшка, он сказал: «Смотри — люмпф». [Он имел в виду чулок (Strumpf), похожий по форме и цвету.] Это обозначение осталось и по сей день. Совсем давно, когда его нужно было посадить на горшок, а он отказывался оставить игру, он, злясь, топал ногами, брыкался и иногда даже бросался на землю.)

«Ты также брыкаешься, когда должен сделать пи-пи и не желаешь идти, потому что тебе хочется поиграть».

Он. Слушай, мне нужно сделать пи-пи, — и, наверное, в качестве подтверждения своих слов выходит.

Во время своего визита отец задал мне вопрос, что могло бы напоминать Гансу брыкание упавшей лошади, и я высказал мысль, что это могла бы быть его собственная реакция, когда он сдерживает позыв к мочеиспусканию. Здесь Ганс подтверждает это появлением позыва к мочеиспусканию во время беседы и добавляет еще и другие значения шума, производимого ногами.

Затем мы идем за ворота дома. Когда проезжает телега с углем, он мне говорит: «Слушай, телегу с углем я тоже очень боюсь».

Я. Быть может, потому, что она такая же большая, как омнибус?

Ганс. Да, и потому, что она тяжело нагружена, лошадям нужно так сильно тянуть, и они легко могут упасть. Когда телега пустая, я не боюсь.

Фактически, как уже отмечалось раньше, его повергают в тревогу только тяжелые телеги.

При всем при том ситуация весьма непонятна. Анализ мало подвигается вперед; боюсь, что его изложение вскоре наскучит читателю. Между тем в любом психоанализе имеются такие неясные периоды. Вскоре Ганс отправляется в область, которая оказалась для нас неожиданной.

Я прихожу домой и беседую с женой, которая сделала различные покупки и показывает их мне. Среди них — желтые панталоны. Ганс несколько раз говорит: «Фу», бросается на землю и плюется. Моя жена говорит, что он так делал уже несколько раз, когда видел панталоны.

Я спрашиваю: «Почему ты говоришь „фу“?»

Ганс. Из-за панталон.

Я. Почему? Из-за цвета, потому что они желтые и напоминают пи-пи или люмпф?

Ганс. Люмпф ведь не желтый, он белый или черный. (Сразу после этого.) Слушай, легко делать люмпф, когда ешь сыр?

(Я ему это однажды сказал, когда он спросил меня, зачем я ем сыр.)

Я. Да.

Ганс. Поэтому ты всегда рано утром идешь делать люмпф. Мне бы очень хотелось съесть бутерброд с сыром.

Еще вчера, когда он играл на улице, он меня спросил: «Слушай, правда, что после того, как много прыгаешь, легко сделать люмпф?» С давних пор его стул доставляет сложности, и нам часто приходится пользоваться детским слабительным и клистирами. Однажды его обычный запор был таким сильным, что моя жена обратилась за советом к доктору Л. Тот счел, что Ганса перекармливают, что, впрочем, было верно, и рекомендовал более умеренное питание, что сразу же устранило его состояние. В последнее время запоры вновь участились.

После обеда я ему говорю: «Мы опять напишем профессору», и он мне продиктовал: «Когда я увидел желтые панталоны, я сказал: „Фу“, плюнул, бросился на пол, зажмурил глаза и не смотрел».

Я. Почему?

Ганс. Потому что я увидел желтые панталоны, и что-то такое же я сделал, когда увидел черные [24] панталоны. Черные — это тоже панталоны, только они были черные. (Прерывая себя.) Слушай, я рад; я всегда очень рад, когда могу написать профессору.

Я. Почему ты сказал «фу»? Тебе было противно?

Ганс. Да, потому что я их увидел. Я подумал, что нужно сделать люмпф.

Я. Почему?

Ганс. Не знаю.

Я. Когда ты видел черные панталоны?

Ганс. Однажды давно, когда у нас была Анна (наша служанка), у мамы, она только что принесла их после покупки домой.

(Эти сведения подтверждаются моей женой.)

Я. И тебе тоже было противно?

Ганс. Да.

Я. Ты маму видел в таких панталонах?

Ганс. Нет.

Я. А когда она раздевалась?

Ганс. Желтые однажды я уже видел, когда она их купила. (Противоречие! Когда мама купила желтые, он их увидел впервые.) В черных она ходит также сегодня (верно!), потому что я видел, как она их утром снимала.

Я. Что? Утром она снимала черные панталоны?

Ганс. Утром, когда она уходила, она сняла черные панталоны, а когда вернулась, она еще раз надела черные панталоны.

Я расспрашиваю свою жену, потому что мне это кажется бессмыслицей. Она также говорит, что это совершенно неверно, — разумеется, уходя из дома, она не переодевала панталоны. Я тут же спрашиваю Ганса: «Ты же говорил, что мама надела черные панталоны, а когда уходила, она их сняла, а когда пришла, она еще раз их надела. Но мама говорит, что это не так».

Ганс. Мне так кажется. Наверное, я забыл, что она их не снимала. (Раздраженно.) Оставь меня наконец в покое.

Для разъяснения этой истории с панталонами я здесь замечу: Ганс явно лицемерит, когда прикидывается довольным, что может теперь поговорить на эту тему. В конце он сбрасывает маску и становится грубым по отношению к своему отцу. Речь идет о вещах, которые раньше доставляли ему много удовольствия и которых теперь после наступившего вытеснения он очень стыдится, которые, по его словам, ему противны. Он откровенно лжет, чтобы увиденной смене мамой панталон приписать другие поводы; в действительности снимание и надевание панталон находится во взаимосвязи с «люмпфом». Отец точно знает, в чем здесь дело и что Ганс хочет скрыть.

Я спрашиваю свою жену, часто ли Ганс был рядом с ней, когда она отправлялась в клозет. Она говорит: да, часто, он «клянчит» до тех пор, пока она ему этого не разрешает; так делают все дети.

Отметим для себя, однако, сегодня уже вытесненное желание видеть, как мама делает люмпф.

Мы гуляем перед домом. Он очень весел, и, когда он беспрестанно скачет туда и сюда, словно лошадь, я спрашиваю: «Послушай, кто, собственно, лошадь в омнибусе? Я, ты или мама?»

Ганс (сразу). Я, я — молодая лошадь.

Когда во время самой сильной тревоги он испытывал страх при виде скачущих лошадей и спрашивал меня, почему они это делают, я, чтобы его успокоить, сказал: «Знаешь, это молодые лошади, которые скачут, как мальчишки. Ведь ты тоже скачешь, и ты — мальчик». С тех пор при виде скачущих лошадей он говорит: «Это верно, это молодые лошади!» Поднимаясь в свою квартиру по лестнице, я почти машинально спрашиваю: «Ты играл в Гмундене с детьми в лошадку?»

Он. Да! (Задумчиво.) Мне кажется, что я там получил мою «глупость».

Я. Кто был лошадкой?

Он. Я, а Берта была кучером.

Я. Быть может, ты упал, когда был лошадкой?

Ганс. Нет! Когда Берта сказала: «Но!» — я быстро побежал, почти поскакал [25].

Я. А в омнибус вы никогда не играли?

Ганс. Нет, в обычные телеги и в лошадку без телеги. Ведь когда у лошадки есть телега, она может бегать и без телеги, а телега может оставаться дома.

Я. Вы часто играли в лошадку?

Ганс. Очень часто. Фриц (как известно, тоже сын домохозяина) однажды тоже был лошадкой, а Франц кучером, и Фриц так быстро бежал, что однажды наступил на камень, и у него пошла кровь.

Я. Может быть, он упал?

Ганс. Нет, он опустил ногу в воду, а потом обернул ее платком [26].

Я. Ты часто был лошадью?

Ганс. О да.

Я. И там ты получил «глупость».

Ганс. Потому что они всегда говорили: «Из-за лошади» и «Из-за лошади» (он подчеркивает это «из-за»); и, наверное, потому, что они так говорили: «Из-за лошади», я и получил «глупость» [27].

Некоторое время отец тщетно исследует другие пути.

Я. Они что-нибудь рассказывали о лошади?

Ганс. Да!

Я. А что?

Ганс. Я это забыл.

Я. Может быть, они что-нибудь рассказывали о пипике?

Ганс. О нет!

Я. Там ты уже боялся лошадей?

Ганс. О нет, я совсем не боялся.

Я. Может быть, Берта говорила о том, что лошадь...

Ганс (прерывая). Делает пи-пи? Нет!

10 апреля я продолжаю вчерашний разговор и хочу узнать, что означало «из-за лошади». Ганс не может вспомнить; он знает только, что утром несколько детей стояли перед воротами дома и говорили: «Из-за лошади, из-за лошади». Он сам тоже там был. Когда я становлюсь настойчивее, он заявляет, что дети вовсе не говорили: «Из-за лошади» — и что он неправильно вспомнил.

Я: «Ведь вы часто также бывали в конюшне и, наверное, говорили о лошади?» — «Мы ничего не говорили». — «О чем же вы разговаривали?» — «Ни о чем». — «Вас было так много детей, и вы ни о чем не говорили?» — «Кое о чем мы уже говорили, но не о лошади». — «О чем же?» — «Теперь я этого уже не знаю».

Я оставляю эту тему, потому что сопротивление явно слишком велико [28], и спрашиваю: «Тебе нравилось играть с Бертой?»

Он. Да, очень нравилось, а с Ольгой — нет; знаешь, что сделала Ольга? Грета там наверху однажды мне подарила бумажный мяч, а Ольга его разорвала. Берта никогда бы не разорвала мяч. С Бертой мне очень нравилось играть.

Я. Ты видел, как выглядит пипика Берты?

Он. Нет, но я видел пипику лошади, потому что я всегда бывал в конюшне и там видел пипику лошади.

Я. И тут тебе стало интересно узнать, как выглядит пипика у Берты и у мамы?

Он. Да.

Я напоминаю ему, что однажды он пожаловался на то, что девочки всегда хотят посмотреть, как он делает пи-пи.

Он. Берта тоже всегда смотрела... (совершенно без обиды, а очень удовлетворенно), часто. В маленьком саду, там, где редиска, я делал пи-пи, а она стояла перед воротами дома и смотрела.

Я. А когда она делала пи-пи, ты смотрел?

Он. Она ходила в клозет.

Я. И тебе было любопытно?

Он. Я же находился внутри клозета, когда она там была.

(Это верно; однажды хозяева рассказали нам об этом, и я вспоминаю, что мы это Гансу запретили.)

Я. Ты ей говорил, что хочешь войти внутрь?

Он. Я сам входил, потому что Берта разрешила. Это ведь не стыдно.

Я. И тебе нравилось видеть пипику?

Он. Да, но я ее не видел.

Я напоминаю ему сон в Гмундене: что за фант у меня в руке и т. д., и спрашиваю: «Ты в Гмундене хотел, чтобы Берта велела тебе сделать пи-пи?»

Он. Я никогда ей этого не говорил.

Я. А почему ты никогда ей этого не говорил?

Он. Потому что я никогда об этом не думал. (Прерывая себя.) Когда я обо всем этом напишу профессору, «глупость» очень скоро пройдет, правда?

Я. Почему ты хотел, чтобы Берта велела тебе сделать пи-пи?

Он. Не знаю. Потому что она смотрела.

Я. Ты думал о том, что она дотронется рукой до пипики?

Он. Да. (Переводя разговор на другую тему.) В Гмундене было очень весело. В маленьком саду, где растет редиска, есть небольшая куча песка, там я играл с лопаткой.

(Это сад, где он всегда делал пи-пи.)

Я. А в Гмундене, когда ты ложился в постель, ты трогал рукой пипику?

Он. Нет, еще нет. В Гмундене я так хорошо спал, что совсем не думал об этом. Только на улице... [29] и теперь я это делал.

Я. А Берта никогда не трогала рукой твоей пипики?

Он. Она этого никогда не делала, потому что я никогда ей об этом не говорил.

Я. А когда тебе этого хотелось?

Он. Однажды в Гмундене.

Я. Только один раз?

Он. Да, часто.

Я. Всегда, когда ты делал пи-пи, она смотрела; может, ей было любопытно, как ты делаешь пи-пи?

Он. Наверное, ей было любопытно, как выглядит моя пипика?

Я. Но и тебе тоже было любопытно; только у Берты?

Он. У Берты и Ольги.

Я. У кого еще?

Он. Ни у кого другого.

Я. Но ведь это не так. У мамы тоже?

Он. У мамы тоже.

Я. Но ведь теперь тебе это уже не любопытно. Ты же знаешь, как выглядит пипика у Ханны?

Он. Но ведь она вырастет, правда? [30]

Я. Да, конечно, но когда она вырастет, то все же не будет выглядеть как твоя.

Он. Я это знаю. Она будет такой (то есть такой, как теперь), только больше.

Я. В Гмундене тебе было любопытно, как мама раздевалась?

Он. Да, и у Ханны, когда ее купали, я видел пипику.

Я. И у мамы тоже?

Он. Нет!

Я. Тебе противно, когда ты видишь мамины панталоны?

Он. Только когда я увидел черные, когда она их купила; тогда я плююсь, но, когда она их надевает или снимает, я не плююсь. Я плююсь потому, что черные панталоны такие же черные, как люмпф, а желтые — как пи-пи, и тогда я думаю, что должен сделать пи-пи. Когда мама носит панталоны, я их не вижу, ведь у нее сверху платье.

Я. А когда она снимает платье?

Он. Тогда я не плююсь. Но когда они новые, они выглядят как люмпф. А когда они старые, краска сходит, и они становятся грязными. Когда их купили, они совсем чистые, а когда они дома, они уже сделались грязными. Когда их купили, они новые, а когда их не купили, они старые.

Я. Значит, от старых тебе не противно?

Он. Когда они старые, они ведь намного чернее, чем люмпф, правда? Они немножко чернее [31].

Я. Ты часто бывал с мамой в клозете?

Он. Очень часто.

Я. Тебе там было противно?

Он. Да... Нет!

Я. Тебе нравится быть рядом, когда мама делает пи-пи или люмпф?

Он. Очень нравится.

Я. Почему так нравится?

Он. Я этого не знаю.

Я. Потому что ты думаешь, что увидишь пипику?

Он. Да, я тоже так думаю.

Я. Но почему в Лайнце ты никогда не хочешь идти в клозет?

(В Лайнце он всегда просит, чтобы я его не водил в клозет; однажды он испугался шума воды, спущенной для промывки.)

Он. Наверное, потому, что создается шум, когда спускают воду.

Я. Ты этого боишься?

Он. Да!

Я. А здесь, в нашем клозете?

Он. Здесь — нет. В Лайнце я пугаюсь, когда ты спускаешь воду. Когда я в нем и стекает вода, тогда я тоже пугаюсь.

Чтобы показать мне, что в нашей квартире он не боится, он просит меня пойти в клозет и спустить воду. Затем он мне объясняет: «Сначала делается сильный шум, а потом послабее (когда низвергается вода). Когда делается сильный шум, я лучше останусь внутри, когда создается слабый, я лучше выйду наружу».

Я. Потому что ты боишься?

Он. Потому что мне всегда очень нравится видеть сильный шум... (поправляет себя) слышать, и тогда я лучше останусь внутри, чтобы хорошо его слышать.

Я. О чем тебе напоминает сильный шум?

Он. Что в клозете я должен сделать люмпф.

(Стало быть, о том же самом, что и черные панталоны.)

Я. Почему?

Он. Не знаю. Я это знаю: сильный шум звучит так же, как когда делают люмпф. Большой шум напоминает о люмпфе, маленький — о пи-пи.

(Ср. черные и желтые панталоны.)

Я. Слушай, а не имел ли омнибус тот же цвет, что и люмпф?

(По его словам — черный.)

Он (весьма озадаченный). Да!

Я должен здесь вставить несколько слов. Отец задает слишком много вопросов и исследует по собственным заготовкам, вместо того чтобы дать высказаться малышу. Из-за этого анализ становится неясным и ненадежным. Ганс идет своим собственным путем и ничего не делает, когда его хотят с него сманить. Очевидно, что его теперь интересует люмпф на пи-пи; почему — мы не знаем. История с шумом прояснена столь же малоудовлетворительно, как и история с желтыми и черными панталонами. Я подозреваю, что его тонкий слух очень хорошо заметил различие в шуме, когда мочится мужчина или женщина. Однако анализ несколько искусственно втиснул материал в противоположность обеих потребностей. Читателю, который пока еще сам анализа не проводил, я могу только дать совет не пытаться понять все сразу, а уделять беспристрастное внимание всему происходящему и ожидать дальнейшего.

11 апреля. Сегодня утром Ганс снова приходит в комнату, и, как во все последние дни, его выставляют.

Позднее он рассказывает: «Послушай, что я подумал: Я сижу в ванне [32], тут приходит слесарь и отвинчивает ее [33]. Затем он берет большое сверло и бьет меня в живот».

Отец переводит для себя эту фантазию.

«Я в кровати у мамы. Тут приходит папа и меня прогоняет. Своим большим пенисом он оттесняет меня от мамы».

Пока мы хотим воздержаться от своего суждения.

Затем он рассказывает нечто другое, что он себе выдумал: «Мы едем в поезде в Гмунден. На станции мы надеваем одежду, но не успеваем, и поезд уходит вместе с нами».

Позднее я спрашиваю: «Ты когда-нибудь видел, как лошадь делает люмпф?»

Ганс. Да, очень часто.

Я. Она производит при этом сильный шум?

Ганс. Да!

Я. Что напоминает тебе этот шум?

Ганс. Как будто люмпф падает в горшок.

Лошадь в омнибусе, которая падает и производит ногами шум, наверное, и есть люмпф, который падает и производит при этом шум. Страх перед дефекацией, страх перед тяжело нагруженной телегой в общем и целом соответствует страху перед тяжело нагруженным животом.

Этими окольными путями начинает для отца неясно вырисовываться истинное положение вещей.

11 апреля за обедом Ганс говорит: «Эх, если бы у нас в Гмундене была ванна, тогда мне не нужно было бы ходить в баню». Дело в том, что в Гмундене, чтобы его помыть, его всегда водили в расположенную поблизости баню, против чего он обычно с бурными рыданиями протестовал. Также и в Вене он всегда вопит, когда его, чтобы искупать, сажают или кладут в большую ванну. Он должен купаться стоя или на коленях.

Эти слова Ганса, который теперь начинает давать пищу анализу самостоятельными высказываниями, устанавливают связь между обеими последними фантазиями (о слесаре, отвинчивающем ванну, и о неудавшейся поездке в Гмунден). Из последней фантазии отец справедливо сделал вывод об антипатии к Гмундену. Впрочем, это опять хорошее напоминание о том, что материал, всплывающий из бессознательного, следует понимать не с помощью предыдущего, а с помощью последующего.

Я спрашиваю его, чего он боится.

Ганс. Того, что я упаду.

Я. Но почему ты никогда не боялся, когда тебя купали в маленькой ванне?

Ганс. Потому что я в ней сидел, потому что я не мог в ней лечь, ведь она была слишком маленькая.

Я. А когда ты в Гмундене катался на лодке, ты не боялся, что упадешь в воду?

Ганс. Нет, потому что я держался руками и не мог там упасть. Я боюсь, что упаду, только тогда в большой ванне.

Я. Тебя ведь купает мама. Разве ты боишься, что мама тебя бросит в ванну?

Ганс. Что она уберет руки и я упаду в воду с головой.

Я. Ты же знаешь, что мама любит тебя, ведь она не уберет руки.

Ганс. Я так подумал.

Я. Почему?

Ганс. Этого я точно не знаю.

Я. Быть может, потому, что ты плохо себя вел и поэтому подумал, что она тебя больше не любит?

Ганс. Да.

Я. А когда ты присутствовал при купании Ханны, быть может, тебе хотелось, чтобы мама отняла руки и Ханна упала?

Ганс. Да.

Мы думаем, что отец совершенно правильно догадался об этом.

12 апреля. На обратном пути из Лайнца в вагоне второго класса Ганс, увидев черную кожаную обивку, говорит: «Фу, я плююсь; когда я вижу черные панталоны и черных лошадей, я тоже плююсь, потому что должен сделать люмпф».

Я. Быть может, ты увидел у мамы что-нибудь черное, что тебя испугало?

Ганс. Да.

Я. И что же?

Ганс. Я не знаю. Черную блузку или черные чулки.

Я. Быть может, ты увидел черные волосы на пипике, когда ты был любопытным и подглядывал?

Ганс (оправдываясь). Но я пипики не видел.

Когда он однажды вновь испугался, увидев, как из ворот двора напротив выезжала телега, я его спросил: «Не похожи ли эти ворота на попку?»

Он. А лошади — люмпфи!

С тех пор каждый раз, когда он видит, как выезжает телега, он говорит: «Смотри, идет „люмпфи“». Форма «люмпфи» для него совершенно несвойственна, она звучит как ласкательное имя. Моя невестка всегда называет своего ребенка «вумпи».

13 апреля он видит в супе кусок печенки и говорит: «Фу, люмпф». Он явно с неохотой ест и рубленое мясо, потому что по форме и цвету оно напоминает ему люмпф.

Вечером моя жена рассказывает, что Ганс был на балконе, а затем ей сказал: «Я подумал, что Ханна была на балконе и упала вниз». Я ему часто говорил, что, когда Ханна на балконе, он должен за ней присматривать, чтобы она не подходила близко к перилам, сконструированным слесарем-сецессионистом [34] весьма неумело, с большими отверстиями, которые мне пришлось заделать проволочной сеткой. Вытесненное желание Ганса весьма прозрачно. Мама спрашивает его, не было бы ему лучше, если бы Ханны вообще не существовало, на что он отвечает утвердительно.

14 апреля. Тема, касающаяся Ханны, находится на переднем плане. Он, как мы помним из прежних записей, испытывал огромную антипатию к новорожденному ребенку, отнявшему у него часть родительской любви; эта антипатия не исчезла полностью еще и теперь и только отчасти сверхкомпенсирована чрезмерной нежностью [35]. Он уже часто высказывался, что аист не должен больше приносить детей, что мы должны дать аисту денег, чтобы тот не приносил больше детей из большого сундука, в котором находятся дети. (Ср. страх перед мебельным фургоном. Не выглядит ли омнибус как большой сундук?) Ханна так много кричит, это ему надоедает.

Однажды он неожиданно говорит: «Ты можешь вспомнить, как появилась Ханна? Она лежала на кровати у мамы, такая милая и славная». (Эта похвала прозвучала подозрительно фальшиво!)

Затем мы внизу перед домом. Можно опять отметить большой прогресс. Даже грузовые телеги внушают ему меньший страх. Однажды он чуть ли не радостно кричит: «Едет лошадь с чем-то черным у рта», — и я наконец могу констатировать, что это лошадь с намордником из кожи. Но Ганс вообще не испытывает страха перед этой лошадью.

Однажды он стучит своей палкой о мостовую и спрашивает: «Слушай, тут лежит человек... который похоронен... или это бывает только на кладбище?» Следовательно, его занимает теперь не только загадка жизни, но и загадка смерти.

По возвращении я вижу в передней ящик, и Ганс говорит: «Ханна приехала с нами в Гмунден в таком ящике. Всегда, когда мы ехали в Гмунден, она ехала с нами в ящике. Ты мне опять не веришь? Правда, папа, поверь мне. Мы получили большой ящик, а в нем сплошь дети, они сидели в ванне. (В этот ящик была упакована небольшая ванна.) Я посадил их туда, правда. Я хорошо это помню» [36].

Я. Что ты можешь вспомнить?

Ганс. Что Ханна ездила в ящике, потому что я этого не забыл. Честное слово!

Я. Но ведь в прошлом году Ханна ехала с нами в купе.

Ганс. Но раньше она всегда ездила с нами в ящике.

Я. Не маме ли принадлежал этот ящик?

Ганс. Да, он был у мамы.

Я. Где же?

Ганс. Дома на полу.

Я. Может быть, она его носила с собой? [37]

Ганс. Нет! Когда мы теперь поедем в Гмунден, Ханна опять поедет в ящике.

Я. Как же она вышла из ящика?

Ганс. Ее вынули.

Я. Мама?

Ганс. Я и мама. Потом мы сели в экипаж, Ханна скакала на лошади, а кучер сказал: «Но!» Кучер сидел на козлах. Ты был с нами? Даже мама это знает. Мама этого не знает, потому что она уже это опять забыла, но ничего ей не говори!

Я прошу его мне все повторить.

Ганс. Потом Ханна сошла.

Я. Она еще совсем не умела ходить.

Ганс. Мы ее тогда спустили вниз.

Я. Как же она могла сидеть на лошади, ведь в прошлом году она еще совсем не умела сидеть.

Ганс. О да, она уже сидела и кричала: «Но!» — и хлестала кнутом, который раньше был у меня. У лошади вообще не было стремени, а Ханна ехала верхом; папа, а может быть, это не шутка.

Что должна означать эта упорно отстаиваемая бессмыслица? О, это ничуть не бессмыслица; это пародия и месть Ганса своему отцу. Она означает примерно следующее: раз ты хочешь от меня, чтобы я поверил, будто в октябре Ханну принес аист, хотя уже летом, когда мы ездили в Гмунден, я заметил у матери большой живот, то и я могу требовать, чтобы ты поверил в мою ложь. Что другое может означать его утверждение, что Ханна еще прошлым летом вместе с ними ездила «в ящике» в Гмунден, как не его осведомленность о беременности матери? То, что он предполагает повторение этой поездки в ящике каждый последующий год, соответствует часто встречающейся форме проявления бессознательной мысли из прошлого; или это имеет особые основания, и он выражает свою тревогу, что в ближайшую летнюю поездку снова увидит такую беременность. Теперь мы также узнали, из-за чего поездка в Гмунден была для него испорчена, на что намекала его вторая фантазия.

Позднее я спрашиваю его, как, собственно, Ханна после своего рождения попала в мамину постель.

Тут он может развернуться и «подтрунить» над отцом.

Ганс. Пришла Ханна. Фрау Краус (акушерка) уложила ее в кровать. Ведь она не умела ходить. А аист принес ее в своем клюве. Она же ходить не умела. (Продолжая на одном дыхании.) Аист поднялся по лестнице, а затем постучал, а тут все спали, а у него был нужный ключ, он открыл дверь и уложил Ханну в твою [38] кровать, а мама спала; нет, аист уложил Ханну в ее кровать. Уже была ночь, и аист совершенно спокойно уложил ее в кровать, он совсем не шумел, а потом взял шляпу и ушел обратно. Нет, шляпы у него не было.

Я. Кто взял шляпу? Может быть, доктор?

Ганс. Затем аист ушел, ушел домой, а потом он позвонил, а все люди в доме уже не спали. Но ты не рассказывай этого маме и Тинни (кухарка). Это тайна!

Я. Ты любишь Ханну?

Ганс. О да, очень люблю.

Я. Тебе было бы лучше, если бы Ханна не появилась на свет, или тебе лучше, что она есть?

Ганс. Мне было бы лучше, если бы она не появилась на свет.

Я. Почему?

Ганс. Во всяком случае, она не кричала бы так, а я не могу вынести крика.

Я: Ведь ты и сам кричишь.

Ганс. Ханна кричит тоже.

Я. Почему ты не можешь этого вынести?

Ганс. Потому что она кричит очень сильно.

Я. Но ведь она совсем не кричит.

Ганс. Когда ее шлепают по голой попе, тогда она кричит.

Я. Ты ее когда-нибудь шлепал?

Ганс. Когда мама шлепает ее по попе, тогда она кричит.

Я. Тебе это не нравится?

Ганс. Нет... Почему? Потому что она своим криком создает такой шум.

Я. Если тебе было бы лучше, чтобы ее не было на свете, значит ты ее совсем не любишь?

Ганс. Гм, гм... (соглашаясь.)

Я. Поэтому ты думал, что если мама, когда ее купает, уберет руки, то она упадет в воду...

Ганс (дополняет.) ...И умрет.

Я. И ты остался бы тогда один с мамой. Но хороший мальчик этого все-таки не желает.

Ганс. Но думать об этом ему можно.

Я. Но это нехорошо.

Ганс. Когда об этом он думает, это все-таки хорошо, потому что тогда можно написать об этом профессору [39].

Позднее я ему говорю: «Знаешь, когда Ханна вырастет и сможет говорить, ты будешь ее любить больше».

Ганс. О нет. Я и так ее люблю. Когда она осенью будет большая, я пойду с ней в парк и буду ей все объяснять.

Как только я хочу приступить к дальнейшему разъяснению, он прерывает меня, вероятно, чтобы объяснить мне, что это не так уж плохо, если он желает смерти Ханне.

Ганс. Послушай, ведь она уже давно была на свете, даже когда ее еще не было. Ведь у аиста она уже тоже была на свете.

Я. Нет, у аиста она, наверное, все же не была.

Ганс. Кто же ее принес? У аиста она была.

Я. Откуда же он ее принес?

Ганс. Ну, от себя.

Я. Где же она у него там была?

Ганс. В ящике, в ящике аиста.

Я. А как выглядит этот ящик?

Ганс. Он красный. Выкрашен в красный цвет (кровь?).

Я. А кто тебе это сказал?

Ганс. Мама — я так думал — так в книжке.

Я. В какой книжке?

Ганс. В книжке с картинками.

(Я велю ему принести свою первую книжку с картинками. Там изображено гнездо аиста с аистами на красном камине. Это и есть ящик; как ни странно, на той же странице изображена лошадь, которой подбивают подкову. Ганс помещает детей в ящик, поскольку он их не находит в гнезде.)

Я. А что аист с ней сделал?

Ганс. Потом он принес Ханну сюда. В клюве. Знаешь, это тот аист, который из Шёнбрунна, который кусает зонтик.

(Воспоминание о небольшом происшествии в Шёнбрунне.)

Я. Ты видел, как аист принес Ханну?

Ганс. Послушай, ведь я тогда еще спал. А утром аист не может принести девочку или мальчика.

Я. Почему?

Ганс. Он этого не может. Аист этого не может. Знаешь, почему? Чтобы люди не видели, и вдруг, когда наступает утро, девочка уже здесь [40].

Я. Но тогда тебе все же было любопытно узнать, как аист это сделал?

Ганс. О да!

Я. Как выглядела Ханна, когда она пришла?

Ганс (фальшиво). Совсем белая и миленькая, как золотая.

Я. Но когда ты ее увидел впервые, она тебе не понравилась.

Ганс. О, очень!

Я. Ведь ты был поражен, что она такая маленькая?

Ганс. Да.

Я. Какой она была маленькой?

Ганс. Как молодой аист.

Я. А как еще? Может быть, как люмпф?

Ганс. О нет, люмпф намного больше... чуть меньше, чем Ханна теперь.

Я уже предрекал отцу, что фобию малыша можно будет свести к мыслям и желаниям, связанным с рождением сестрички, но я не обратил его внимание на то, что в соответствии с инфантильной сексуальной теорией ребенок — это люмпф, и поэтому Ганс должен пройти через экскрементальный комплекс. Из-за этого моего упущения и произошло временное затемнение лечения. Теперь после сделанного разъяснения отец пытается во второй раз расспросить Ганса относительно этого важного пункта.

На следующий день я прошу его повторить еще раз рассказанную вчера историю. Ганс рассказывает: «Ханна приехала в Гмунден в большом ящике, мама в купе, а Ханна в товарном поезде с ящиком, а потом, когда мы были в Гмундене, я и мама вынули Ханну и посадили на лошадь. Кучер сидел на козлах, а у Ханны был прошлый (прошлогодний) кнут, и она стегала лошадь и все время говорила: „Но!“ — и это всегда было весело, а кучер тоже стегал. Кучер совсем не стегал, потому что кнут был у Ханны. Кучер держал вожжи, Ханна тоже держала вожжи. (Мы каждый раз ездили с вокзала домой в экипаже; Ганс пытается здесь привести в соответствие действительность и фантазию.) В Гмундене мы сняли Ханну с лошади, и она сама пошла по лестнице». (Когда Ханна в прошлом году была в Гмундене, ей было восемь месяцев. Годом раньше, к которому, очевидно, относится фантазия Ганса, по прибытии в Гмунден истекли пять месяцев беременности.)

Я. В прошлом году Ханна уже была.

Ганс. В прошлом году она приехала в экипаже, но годом раньше, когда уже она у нас была на свете...

Я. Она уже была у нас?

Ганс. Да, ведь ты всегда приходил, чтобы покататься со мной на лодке, и Ханна за тобой ухаживала.

Я. Но это было не в прошлом году, потому что Ханны тогда еще не было на свете.

Ганс. Да она тогда уже была на свете. Когда она приехала в ящике, она уже могла ходить и говорить: «Ханна». (Она этому научилась только четыре месяца назад.)

Я. Но ведь тогда ее у нас еще не было.

Ганс. О да, тогда она все же была у аиста.

Я. А сколько лет Ханне?

Ганс. Осенью ей будет два года. Но Ханна была тогда, ведь ты это знаешь.

Я. А когда она была у аиста в его ящике?

Ганс. Уже давно, до того как она приехала в ящике. Уже очень давно.

Я. А когда Ханна научилась ходить? Когда она была в Гмундене, она еще ходить не умела.

Ганс. В прошлом году — нет, а раньше умела.

Я. Но Ханна только раз была в Гмундене.

Ганс. Нет! Она была дважды; да, это верно. Я это очень хорошо помню. Спроси маму, она тебе это скажет.

Я. Но это все же не так.

Ганс. Да, это так. Когда она была в Гмундене в первый раз, она умела ходить и ездить верхом, а позже ее нужно было носить. Нет, она только позже ездила верхом, а в прошлом году ее нужно было носить.

Я. Но она ведь только совсем недавно стала ходить. В Гмундене она ходить еще не умела.

Ганс. Да, только запиши это. Я могу очень хорошо вспомнить. Почему ты смеешься?

Я. Потому что ты обманщик, потому что ты прекрасно знаешь, что Ханна только раз была в Гмундене.

Ганс. Нет, это не так. В первый раз она приехала верхом на лошади... а во второй раз... (Явно теряет уверенность.)

Я. Может, лошадью была мама?

Ганс. Нет, настоящая лошадь, в кабриолете.

Я. Но мы ведь всегда ездили в экипаже с парой лошадей.

Ганс. Значит, тогда это был фиакр.

Я. А что Ханна ела в ящике?

Ганс. Ей положили туда бутерброд, селедку и редиску (ужин в Гмундене), и, пока Ханна ехала, она намазывала себе бутерброд и ела пятьдесят раз.

Я. И Ханна не кричала?

Ганс. Нет.

Я. Что же она делала?

Ганс. Сидела там совершенно спокойно.

Я. Она не стучала?

Ганс. Нет, она постоянно ела и ни разу даже не пошевелилась. Она выпила два больших глиняных горшка кофе — до утра ничего не осталось, а весь сор она оставила в ящике, листья от редиски и ножик, чтобы резать редиску; все это прибрала, как заяц, и в одну минуту была готова. Вот была спешка! Я даже сам с Ханной ехал в ящике, я всю ночь спал в ящике (года два назад мы действительно ночью ездили в Гмунден), а мама ехала в купе. Мы все время ели также и в экипаже, вот была потеха. Она вовсе не ехала верхом на лошади (он теперь не уверен, потому что знает, что мы ехали в экипаже, запряженном парой)... она сидела в экипаже. Вот так правильно, но я был совсем один, а Ханна ехала... мама ехала верхом на лошади, а Каролина (наша служанка в прошлом году) — на другой... Слушай, то, что я тебе тут рассказываю, совсем неправильно.

Я. Что неправильно?

Ганс. Все неправильно. Послушай, мы посадим ее и меня в ящик [41], а я сделаю в ящике пи-пи. Я сделаю пи-пи в штаны, мне это нипочем, ни капельки не стыдно. Слушай, это не шутка, но все равно весело!

Затем он рассказывает историю о том, как приходил аист, — как вчера, только не говорит, что, уходя, аист взял шляпу.

Я. Где аист держал ключ от дверей?

Ганс. В кармане.

Я. А где у аиста карман?

Ганс. В клюве.

Я. Он был у него в клюве! Я еще не видел ни одного аиста, у которого в клюве ключ.

Ганс. А как тогда он мог войти? Как входит аист в двери? Да, это неправильно, я перепутал; аист звонит, и кто-нибудь открывает ему дверь.

Я. Как же он звонит?

Ганс. В звонок.

Я. Как он это делает?

Ганс. Он берет клюв и нажимает им звонок.

Я. И он опять запер дверь?

Ганс. Нет, ее заперла служанка. Она уже встала, она открыла ему дверь и закрыла.

Я. Где живет аист?

Ганс. Где? В ящике, где у него девочки. Может, в Шёнбрунне.

Я. Я не видел в Шёнбрунне ящика.

Ганс. Он, наверное, находится где-то далеко. Знаешь, как аист открывает ящик? Он берет клюв... — в ящике также есть замок, — он берет клюв и одной (одной половиной клюва) его так открывает. (Демонстрирует это мне на замке письменного стола.) Тут есть еще и ручка.

Я. Такая девочка для него не слишком тяжелая?

Ганс. О нет!

Я. Послушай, не выглядит ли омнибус как ящик аиста?

Ганс. Да!

Я. А мебельный фургон?

Ганс. Гадкий фургон — тоже. (Гадкий — бранное слово для невоспитанных детей.)

 

17 апреля. Вчера Ганс осуществил свой давно задуманный план и перешел во двор напротив. Сегодня он этого уже делать не хотел, потому что как раз напротив въездных ворот стояла телега. Он мне сказал: «Когда там стоит телега, я боюсь, что стану дразнить лошадей, они упадут и создадут ногами шум».

Я. А как дразнят лошадей?

Ганс. Когда их ругают, тогда их дразнят, когда им кричат: «Но! Но!» [42]

Я. Ты уже дразнил лошадей?

Ганс. Да, часто. Я боюсь, что я это сделаю, но это не так.

Я. В Гмундене ты уже дразнил лошадей?

Ганс. Нет.

Я. Но ты любишь дразнить лошадей?

Ганс. О да, очень люблю.

Я. Тебе хотелось бы ударить их кнутом?

Ганс. Да.

Я. Тебе хотелось бы так бить лошадей, как мама бьет Ханну. Ведь тебе это тоже нравится?

Ганс. Лошадям не вредно, когда их бьют. (Я так ему говорил в свое время, чтобы умерить его страх перед тем, что лошадей бьют кнутом.) Однажды я это действительно сделал. У меня однажды был кнут, и я ударил лошадь, она упала и произвела ногами шум.

Я. Когда?

Ганс. В Гмундене.

Я. Настоящую лошадь? Запряженную в коляску?

Ганс. Она была без коляски.

Я. Где же она была?

Ганс. Я ее держал, чтобы она не ускакала. (Все это, конечно, звучит неправдоподобно.)

Я. Где это было?

Ганс. У источника.

Я. Кто это тебе разрешил? Ее что, кучер там оставил?

Ганс. Ну, лошадь из конюшни.

Я. Как она пришла к источнику?

Ганс. Я ее привел.

Я. Откуда? Из конюшни?

Ганс. Я ее вывел, потому что хотел ее ударить кнутом.

Я. Разве в конюшне никого не было?

Ганс. О да, Лоис (кучер в Гмундене).

Я. Он тебе это разрешил?

Ганс. Я с ним ласково поговорил, и он сказал, что я могу это сделать.

Я. Что ты ему сказал?

Ганс. Можно ли мне взять лошадь, ударить ее кнутом и закричать. Он сказал: «Да».

Я. А ты ее много раз ударил?

Ганс. То, что я тут тебе рассказываю, совсем неправда.

Я. А что из этого правда?

Ганс. Все неправда, я это рассказывал просто в шутку.

Я. Ты ни разу не уводил лошадь из конюшни?

Ганс. О нет!

Я. Но тебе этого хотелось?

Ганс. Конечно хотелось. Я об этом думал.

Я. В Гмундене?

Ганс. Нет, только здесь. Утром я думал об этом, когда был совсем одет; нет, утром в постели.

Я. Почему ты мне этого никогда не рассказывал?

Ганс. Я об этом не думал.

Я. Ты об этом думал, потому что видел это на улицах.

Ганс. Да!

Я. Кого, собственно, тебе хочется ударить — маму, Ханну или меня?

Ганс. Маму.

Я. Почему?

Ганс. Мне хочется ее побить.

Я. Когда же ты видел, чтобы кто-нибудь бил маму?

Ганс. Я этого еще никогда не видел, никогда в своей жизни.

Я. И тебе все-таки хочется это сделать? Как ты хочешь это сделать?

Ганс: Выбивалкой.

(Мама часто грозит побить его выбивалкой.)

На сегодня я должен был прекратить разговор.

На улице Ганс мне объяснил: омнибусы, мебельные фургоны, телеги с углем, возы — все это ящики аиста.

Стало быть, это значит — беременные женщины. Приступ садизма перед разговором не может быть вне связи с нашей темой.

21 апреля. Сегодня утром Ганс рассказывает, о чем он думал: «Поезд был в Лайнце, и я поехал с лайнцской бабушкой на главную таможню. Ты еще не сошел с моста, а второй поезд был уже в Санкт-Вейте. Когда ты сошел, поезд уже пришел, и тут мы в него вошли».

(Вчера Ганс был в Лайнце. Чтобы попасть на перрон, нужно пройти через мост. С перрона вдоль рельсов видна дорога до самой станции Санкт-Вейт. Здесь дело несколько непонятно. Наверное, вначале Ганс подумал: он уехал с первым поездом, на который я опоздал, затем из Унтер-Санкт-Вейта пришел другой поезд, на котором я и поехал вслед. Часть этой фантазии о беглеце он исказил, и поэтому в заключение он говорит: «Мы оба уехали только со вторым поездом».

Эта фантазия находится в связи с последней неистолкованной, в которой речь идет о том, что мы потратили в Гмундене слишком много времени на то, чтобы одеть по пути одежду, пока не ушел поезд.)

После обеда перед домом. Ганс внезапно вбегает в дом, когда проезжает экипаж с двумя лошадями, в котором я не могу заметить ничего необыкновенного. Я спрашиваю его, что с ним. Он говорит: «Я боюсь, потому что лошади такие гордые, что они упадут». (Кучер сдерживал лошадей, натянув поводья, поэтому они шли коротким шагом, высоко подняв голову; они действительно имели гордую поступь.)

Я спрашиваю его, кто же, собственно, такой гордый.

Он. Ты, когда я иду к маме в кровать.

Я. Ты, значит, хочешь, чтобы я упал?

Он. Да, чтобы ты голый (он имеет в виду: босой, как в свое время Фриц) наткнулся на камень, тогда потечет кровь, и тогда я хоть чуть-чуть смогу побыть с мамой наедине. Когда ты войдешь в квартиру, я смогу быстро убежать от мамы, чтобы ты этого не видел.

Я. Ты можешь вспомнить, кто наткнулся на камень?

Он. Да, Фриц.

Я. Что ты подумал, когда Фриц упал? [43]

Он. Чтобы ты споткнулся о камень и упал.

Я. Тебе, значит, очень хочется к маме?

Он. Да!

Я. А почему, собственно, я ругаюсь?

Он. Я этого не знаю (!!).

Я. Почему?

Он. Потому что ты соперничаешь.

Я. Но ведь это неправда.

Он. Да, это правда, ты соперничаешь, я это знаю. Это должно быть правдой.

Стало быть, мое объяснение, что только маленькие мальчики приходят к маме в кровать, а большие спят в своей собственной постели, не произвело на него большого впечатления.

Я предполагаю, что желание «дразнить» лошадь, то есть бить и кричать на нее, относится не к маме, как он говорил, а ко мне. Наверное, он тогда указал на маму лишь потому, что не решился мне сознаться в другом. В последние дни он со мной особенно ласков.

С чувством превосходства, которое так легко приобретается «задним числом», мы хотим поправить отца, что желание Ганса «подразнить» лошадь обустроено двояким образом, состоит из смутного садистского влечения к матери и ясного мстительного стремления по отношению к отцу. Последнее не могло быть репродуцировано, пока в связи с комплексом беременности не наступил черед первого. При образовании фобии из бессознательных мыслей происходит сгущение; поэтому путь анализа никогда не может повторить ход развития невроза.

22 апреля. Сегодня утром Ганс опять что-то подумал: «Один уличный мальчишка ехал в вагончике, пришел кондуктор, раздел мальчишку совсем донага и оставил его там до утра, а утром мальчишка дал кондуктору 50 000 гульденов, чтобы тот разрешил ему ехать в вагончике».

(Напротив нас проходит Северная железная дорога. На тупиковом железнодорожном пути стоит дрезина, на которой Ганс однажды видел катающегося мальчишку, так что тоже захотелось покататься. Я ему сказал, что этого делать нельзя, а то придет кондуктор. Второй элемент фантазии — вытесненное желание обнажиться.)

С некоторых пор мы замечаем, что фантазия Ганса работает «под знаком средств передвижения» и последовательным образом продвигается от лошади, которая тянет телегу, к железной дороге. Так ко всякой фобии улиц со временем присоединяется страх перед железной дорогой.

Днем я узнаю, что Ганс все утро играл с резиновой куклой, которую он называл Гретой. Через отверстие, в котором когда-то был укреплен небольшой металлический свисток, он воткнул в середину маленький перочинный ножик, а затем, чтобы ножик выпал из куклы, оторвал ей ноги. Няне он сказал, указывая на место между ногами куклы: «Смотри, здесь пипика!»

Я. Во что же ты сегодня играл с куклой?

Он. Я оторвал ей ноги, знаешь почему? Потому что внутри был мамин ножичек. Я засунул его туда, где пищит пуговка, а потом я разодрал ноги, и он оттуда выпал.

Я. Зачем ты оторвал ноги? Чтобы ты мог увидеть пипику?

Он. Она и сначала там была, и я мог ее видеть.

Я. Зачем ты засунул нож?

Он. Не знаю.

Я. А как выглядит ножичек?

Он мне его приносит.

Я. Ты подумал, что это, быть может, маленький ребенок?

Он. Нет, я вообще ничего не думал, но мне кажется, что аист однажды получил маленького ребенка — или кто-то.

Я. Когда?

Он. Однажды. Я об этом слышал, или я совсем не слышал или заговорился.

Я. Что значит заговорился?

Он. Это неправда.

Я. Все, что говорят, немножко правда.

Он. Ну да, немножко.

Я (после некоторой паузы). Как, ты думал, на свет появляются цыплята?

Он. Их выращивает аист — нет, Боженька.

Я ему объясняю, что курицы откладывают яйца, а из яиц выходят цыплята. Ганс смеется.

Я. Почему ты смеешься?

Ганс. Потому что мне нравится то, что ты рассказываешь.

Он говорит, что уже это видел.

Я. Где же?

Он. У тебя.

Я. И где я отложил яйцо?

Ганс. В Гмундене ты положил яйцо в траву, и однажды оттуда выскочил цыпленок. Ты однажды положил яйцо — я это знаю, я знаю это совершенно точно. Потому что мне это сказала мама.

Я. Я спрошу маму, правда ли это.

Ганс. Это совсем неправда, но один раз я уже положил яйцо, и оттуда выскочила курочка.

Я. Где?

Ганс. В Гмундене я лег в траву, нет, стал на колени, а дети совсем туда не смотрели, и утром я им сказал: «Ищите, дети, я вчера положил яйцо». И тут они стали смотреть и увидели яйцо, а из него вышел маленький Ганс. Чего ты смеешься? Мама этого не знает, и Каролина этого не знает, потому что никто не смотрел, а я взял и положил яйцо, и оно вдруг там оказалось. Правда. Папа, когда вырастает курочка из яйца? Когда его не трогают? Его нужно съесть?

Я ему это объясняю.

Ганс. Ну да, оставим его у курицы, тогда вырастет цыпленок. Упакуем его в ящик и отправим в Гмунден.

Ганс смелой уловкой взял бразды правления анализом в свои руки, поскольку родители медлили с давно необходимыми разъяснениями, и в блестящей форме симптоматического действия сообщил: «Посмотрите, я так представляю себе рождение».

То, что он сказывал служанке о смысле своей игры с куклой, было неискренним; в беседе с отцом он напрямую отрицает, что хотел только увидеть пипику. После того как отец, так сказать, авансом рассказал о возникновении цыплят из яиц, его неудовлетворенность, его недоверие и его всезнайство соединяются в великолепное передразнивание, которое в его последних словах доходит до явного намека на рождение сестры.

Я. Во что ты играл с куклой?

Ганс. Я ей говорил: «Грета».

Я. Почему?

Ганс. Потому что я ей говорил: «Грета».

Я. Как ты играл?

Ганс. Я ухаживал за ней, как за настоящим ребенком.

Я. Тебе хотелось заиметь маленькую девочку?

Ганс. О да. Почему нет? Я хочу заиметь, но маме заиметь нельзя, я этого не хочу.

(Он уже часто так говорил. Он боится, что из-за третьего ребенка им будут пренебрегать еще больше.)

Я. Но только женщина получает ребенка.

Ганс. Я получу девочку.

Я. Где же ты ее получишь?

Ганс. Ну, у аиста. Он вынет девочку, положит девочку в яйцо, а из яйца потом выйдет еще одна Ханна, еще одна Ханна. А из Ханны получится еще одна Ханна. Нет, выйдет только одна Ханна.

Я. Тебе очень хочется иметь девочку?

Ганс. Да, в будущем году я получу одну, которую тоже будут звать Ханной.

Я. А почему мама не должна иметь девочку?

Ганс. Потому что я хочу девочку.

Я. Но у тебя не может быть девочки.

Ганс. О да, мальчик получает девочку, а девочка получает мальчика [44].

Я. У мальчика не бывает детей. Дети бывают только у женщин, у мам.

Ганс. А почему не у меня?

Я. Потому что так устроил Господь Бог.

Ганс. Почему у тебя не может быть? О да, ты получишь одного, только подожди.

Я. Я могу ждать долго.

Ганс. Ведь я принадлежу тебе.

Я. Но на свет тебя принесла мама. Значит, ты принадлежишь маме и мне.

Ганс. А Ханна принадлежит мне или маме?

Я. Маме.

Ганс: Нет, мне. А почему не мне и маме?

Я. Ханна принадлежит мне, маме и тебе.

Ганс. Ну ладно!

Разумеется, в понимании сексуальных отношений ребенку недостает существенной части, покуда не обнаружены женские гениталии.

24 апреля я и моя жена, насколько это возможно, разъясняем Гансу, что дети вырастают в маме, а затем, что причиняет сильную боль, благодаря тому что мама тужится, появляются на свет, как люмпф.

После обеда мы находимся перед домом. У него наступило заметное улучшение — он бежит вслед за экипажами, и только то обстоятельство, что он не отваживается отойти подальше от ворот, выдает остаток тревоги.

25 апреля. Ганс налетает на меня и бодает в живот, что он уже однажды раньше проделал. Я спрашиваю его, не коза ли он.

Он говорит: «Нет, баран». — «Где ты видел барана?»

Он. В Гмундене, у Фрица был баран. (У Фрица была маленькая живая овца, с которой он играл.)

Я. Ты должен рассказать мне об овечке, что она делала?

Ганс. Знаешь, фрейлейн Мицци (учительница, которая жила в доме) всегда сажала Ханну на овечку, так что овечка не могла встать и не могла бодаться. А когда от нее отходят, она бодается, потому что у нее есть рожки. Фриц водит ее на веревке и привязывает к дереву. Он всегда привязывает ее к дереву.

Я. А тебя овечка бодала?

Ганс. Она напрыгнула на меня; Фриц однажды отдал ее мне... я подошел к ней и не знал, а она как на меня напрыгнет. Это было так весело — я не испугался.

(Это, конечно, неправда.)

Я. Ты папу любишь?

Ганс. О да!

Я. А может, нет.

Ганс (играет с маленькой лошадкой. В этот момент лошадка падает. Он кричит.) Лошадка упала! Смотри, какой шум она делает!

Я. Ты немножко злишься на папу за то, что мама его любит.

Ганс. Нет.

Я. Почему же ты всегда плачешь, когда мама меня целует? Потому что ты ревнив.

Ганс. Да, наверное.

Я. Чего бы тебе хотелось сделать, если бы ты был папой?

Ганс. А ты Гансом? Тогда я бы возил тебя каждое воскресенье в Лайнц, нет, каждый будний день. Если бы я был папой, я был бы совсем хорошим.

Я. А что тебе хочется делать с мамой?

Ганс. Я бы ее тоже брал с собой в Лайнц.

Я. А что еще?

Ганс. Ничего.

Я. Почему же ты ревнуешь?

Ганс. Я этого не знаю.

Я. В Гмундене ты тоже ревновал?

Ганс. В Гмундене — нет. (Это неправда.) В Гмундене у меня были свои дела, у меня был сад, а также дети.

Я. Ты можешь вспомнить, как у коровы родился теленок?

Ганс. О да. Он приехал туда на тележке (так, наверное, ему сказали в Гмундене; тоже удар по теории об аисте), а другая корова выдавила его из попки. (Это уже результат разъяснения, которое он хочет согласовать с «теорией о тележке».)

Я. Ведь это неправда, что он приехал на тележке; он вышел из коровы, которая была в хлеве.

Ганс это оспаривает, говорит, что утром видел телегу. Я обращаю его внимание на то, что, вероятно, ему рассказали, что теленок приехал на телеге. В конце концов он соглашается: «Наверное, мне это сказала Берта, или нет, или, может, хозяин. Он был при этом, а это было ночью, значит это все-таки так, как я тебе говорю; или, мне кажется, мне никто про это не говорил, а я думал об этом ночью».

Если я не ошибаюсь, теленка увезли на телеге; отсюда и путаница.

Я. Почему ты не думал, что его принес аист?

Ганс. Я этого не хотел думать.

Я. Но о том, что аист принес Ханну, ты думал?

Ганс. В то утро (когда были роды) я это думал. Папа, а господин Райзенбихлер (хозяин дома) присутствовал, как теленок вышел из коровы? [45]

Я. Не знаю. Как ты думаешь?

Ганс. Я уже верю... Папа, ты часто видел у лошади что-то черное возле рта?

Я. Я уже часто это видел на улице в Гмундене [46]. В Гмундене ты часто был в кровати у мамы?

Ганс. Да!

Я. И тогда ты думал, что ты папа?

Ганс. Да!

Я. И тогда ты боялся папы?

Ганс. Ведь ты все знаешь, а я ничего не знал.

Я. Когда Фриц упал, ты подумал: «Если бы так упал папа», а когда тебя боднула овечка, ты подумал: «Если бы она боднула папу». Ты можешь вспомнить о похоронах в Гмундене? (Первые похороны, которые видел Ганс. Он часто о них вспоминает — несомненное покрывающее воспоминание.)

Ганс. Да, а что там было?

Я. Ты тогда подумал, что если бы папа умер, то ты был бы папой?

Ганс. Да!

Я. Каких экипажей на самом деле ты все еще боишься?

Ганс. Всех.

Я. Но это неправда.

Ганс. Фиакров, экипажей с одним конем — нет. Омнибусов и возов — только тогда, когда они нагружены, а когда они пустые — нет. Когда одна лошадь и телега нагружена полностью, я боюсь, а когда две лошади и он нагружен полностью, я не боюсь.

Я. Ты боишься омнибусов, потому что в них так много людей?

Ганс. Потому что на крыше так много поклажи.

Я. А мама, когда она получила Ханну, не была тоже нагружена?

Ганс. Мама опять будет нагружена, если опять получит ребенка, пока он будет расти, пока он опять будет внутри.

Я. А тебе этого хочется?

Ганс. Да!

Я. Ты говорил, что не хочешь, чтобы мама получила еще одного ребенка.

Ганс. Тогда она не будет больше нагружена. Мама сказала, что если она не захочет, то и Боженька этого не захочет.

(Конечно, Ганс вчера также спросил, нет ли в маме еще детей. Я ему сказал, что нет и что если Боженька не захочет, то дети в ней не будут расти.)

Ганс. Но мне мама сказала, что если она не захочет, то никто в ней не будет расти, а ты говоришь, если Боженька не захочет.

Я ему сказал, что это именно так, как я говорю, на что он замечает: «Ведь ты был при этом? Наверно, тебе лучше знать». Он вызвал на разговор маму, и она уладила разногласия, сказав, что если она не захочет, то не захочет и Боженька [47].

Я. Мне кажется, что ты все-таки хочешь, чтобы мама родила ребенка?

Ганс. Но иметь его я не хочу.

Я. Но ты хочешь этого?

Ганс. Наверное, хочу.

Я. Знаешь, почему ты этого хочешь? Потому что тебе хочется побыть папой.

Ганс. Да... Как это получается?

Я. Что — получается?

Ганс. Папа ведь не получает ребенка, как же тогда получается, если мне хочется быть папой?

Я. Тебе хочется быть папой и женатым на маме, хочется быть таким большим, как я, иметь такие же усы, и тебе хочется, чтобы у мамы был ребенок.

Ганс. Папа, когда я женюсь, у меня будет ребенок только тогда, когда я захочу, когда я женюсь на маме, а когда я не захочу, то и Боженька не захочет, когда я женюсь.

Я. Тебе хочется быть женатым на маме?

Ганс. О да.

Отчетливо видно, как в фантазии радость по-прежнему омрачается неуверенностью относительно роли отца и сомнением в том, кто распоряжается рождением детей.

Вечером в тот же день Ганс, когда его укладывают спать, мне говорит: «Послушай, знаешь, что я теперь буду делать? Теперь до десяти часов я еще буду разговаривать с Гретой, которая у меня в кровати. Мои дети всегда у меня в кровати. Ты мне можешь сказать, что это означает?» Так как он уже совсем сонный, я обещаю ему записать это завтра, и он засыпает.

Из предыдущих записей вытекает, что после своего возвращения из Гмундена Ганс все время фантазирует о своих «детях», ведет с ними беседы и т. д. [48]

26 апреля я его спрашиваю, почему он всегда говорит о своих детях.

Ганс. Почему? Потому что мне так хочется иметь детей, но я этого себе не хочу, я не хочу их иметь [49].

Я. Ты всегда себе представлял, что Берта, Ольга и т. д. — твои дети?

Ганс. Да, Франц, Фриц, Пауль (его товарищ в Лайнце) и Лоди.

(Вымышленное имя, его любимица, о которой он чаще всего говорит. Подчеркну здесь, что личность Лоди появилась не сейчас, не с даты последнего объяснения, 24 апреля.)

Я. Кто эта Лоди? Она живет в Гмундене?

Ганс. Нет.

Я. А есть ли Лоди?

Ганс. Да, я ее знаю.

Я. Какую же?

Ганс. Ту, что у меня есть.

Я. А как она выглядит?

Ганс. Как? Черные глаза, черные волосы... я ее однажды встретил с Мариель (в Гмундене), когда я пошел в город.

(Когда я хочу узнать подробности, выясняется, что это выдумано [50].)

Я. Значит, ты думал, что ты — мама?

Ганс. Я и в самом деле был мамой.

Я. Что же ты делал с детьми?

Ганс. Я их клал к себе спать, девочек и мальчиков.

Я. Каждый день?

Ганс. Ну конечно.

Я. Ты разговаривал с ними?

Ганс. Если не все дети умещались в постель, я клал некоторых на диван, а некоторых — в детскую коляску, а если оставались еще, я их нес на чердак и клал в ящик; там еще были дети, и я их положил в другой ящик.

Я. Значит, ящики аиста с детьми стояли на чердаке?

Ганс. Да.

Я. Когда у тебя появились дети? Ханна уже была на свете?

Ганс. Да, уже давно.

Я. А как ты думал, от кого ты получил детей?

Ганс. Ну, от меня [51].

Я. Но тогда ты еще не знал, что дети получаются от кого-то?

Ганс. Я думал, что их принес аист.

(Очевидно, ложь и отговорка [52].)

Я. Вчера у тебя была Грета, но ведь ты уже знаешь, что мальчик не может иметь детей.

Ганс. Ну да, но я все-таки в это верю.

Я. Как тебе пришло в голову имя Лоди? Ведь так ни одну девочку не зовут. Может быть, Лотти?

Ганс. О нет, Лоди. Я не знаю, но ведь это все-таки красивое имя.

Я (шутя). Может, ты имеешь в виду Шоколоди?

Ганс (тут же). Нет, саффалоди... [53] потому что я так люблю есть колбасу, салями тоже.

Я. Послушай, не выглядит ли саффалоди как люмпф?

Ганс. Да!

Я. А как выглядит люмпф?

Ганс. Он черный. Знаешь... (показывает на мои брови и усы) как это и это.

Я. А еще какой? Круглый, как саффалоди?

Ганс. Да.

Я. Когда ты сидел на горшке и выходил люмпф, ты думал, что получаешь ребенка?

Ганс (смеясь). Да, еще на улице... и здесь.

Я. Ты знаешь, как упали лошади в омнибусе? Ведь фургон выглядит как ящик с детьми, и когда черная лошадь упала, то это было...

Ганс (дополняя). Как когда получают детей.

Я. А что ты подумал, когда она произвела шум ногами?

Ганс. Ну, когда я не хочу сидеть на горшке и хочу играть, то тогда я произвожу такой шум ногами. (Он топает ногами.)

Поэтому его так интересовало, охотно или неохотно получают детей.

Ганс сегодня беспрестанно играет в ящики с поклажей, нагружает и разгружает их, хочет также иметь игрушечную телегу с такими ящиками. Во дворе главной таможни, напротив, его больше всего интересовали погрузка и разгрузка телег. Он и пугался сильнее всего, когда должна была отъехать нагруженная телега. «Лошади упадут» [54]. Двери главной таможни он называл «дырками» (первая, вторая, третья... дырка). Теперь он говорит «дырка в попке».

Страх исчез почти полностью, разве что Гансу хочется оставаться неподалеку от дома, чтобы иметь путь к отступлению, если он испугается. Но он уже никогда не вбегает в дом, всегда остается на улице. Как известно, его болезнь началась с того, что он в слезах вернулся с прогулки, а когда его во второй раз заставили идти гулять, он дошел только до станции городской железной дороги «Главная таможня», с которой еще виден наш дом. Во время родов жены он, разумеется, был разлучен с нею, и нынешняя тревога, мешающая ему удалиться от дома, соответствует тогдашней тоске по матери.

30 апреля. Поскольку Ганс опять играет со своими воображаемыми детьми, я ему говорю: «Как так? Твои дети все еще живы? Ведь ты знаешь, что у мальчика не бывает детей».

Ганс. Я это знаю. Раньше я был мамой, а теперь я папа.

Я. А кто мама этих детей?

Ганс. Ну, мама, а ты — дедушка.

Я. Значит, тебе хочется быть таким большим, как я, женатым на маме, а потом она должна родить детей?

Ганс. Да, хочется, а та, что живет в Лайнце (моя мать), тогда будет бабушкой.

Все хорошо заканчивается. Маленький Эдип нашел более удачное решение, чем предписанное судьбой. Вместо того чтобы отца устранить, он желает ему такого же счастья, какое он требует для себя; он производит его в дедушки и женит на его собственной матери.

1 мая Ганс днем приходит ко мне и говорит: «Знаешь что? Давай напишем кое-что для профессора».

Я. И что же?

Ганс. Перед обедом я со всеми моими детьми был в туалете. Сначала я сделал люмпф и пи-пи, а они смотрели. Потом я их посадил, и они сделали люмпф и пи-пи, а я вытер им попку бумажкой. Знаешь, почему? Потому что мне так хочется иметь детей; тогда я делал бы с ними все: водил бы их в туалет, подтирал попку, делал бы все, что делают с детьми.

После признания в этой фантазии едва ли можно оспаривать, что Ганс получает удовольствие, связанное с функциями испражнения.

После полудня он впервые отваживается пойти в городской парк. Из-за того, что было 1 мая, экипажей, которые прежде его пугали, на улице, пожалуй, меньше, чем обычно, но все же довольно много. Он очень горд своим достижением, и после полдника я должен с ним еще раз пойти в городской парк. По пути мы встречаем омнибус, который он мне показывает: «Смотри, повозка с ящиками аиста!» Когда на следующий день, как запланировано, он снова идет со мной в парк, болезнь можно считать излеченной.

Утром 2 мая приходит Ганс: «Послушай, о чем я сегодня подумал». Сначала он это забыл, а потом рассказывает мне со значительным сопротивлением: «Пришел водопроводчик и сначала клещами отнял у меня попку, а потом дал мне другую, а потом пипику. Он сказал: „Покажи попку“, и я должен был повернуться, и он отнял ее, а потом мне сказал: „Покажи пипику“».

Отец понимает характер фантазии-желания и ни минуты не сомневается в единственно допустимом толковании.

Я. Он дал тебе бóльшую пипику и бóльшую попку.

Ганс. Да!

Я. Как у папы, потому что тебе хочется быть папой.

Ганс. Да, и мне хочется тоже иметь такие же усы, как у тебя, и такие же волосы. (Показывает на волосы на моей груди.)

Толкование недавно рассказанной фантазии: «Пришел водопроводчик и отвинтил ванну, а потом воткнул мне в живот сверло» — корректируется следующим образом: большая ванна означает попку, сверло или отвертка, как уже было истолковано тогда, — пипику [55]. Эти фантазии идентичны. Открывается также новый подход к страху Ганса перед большой ванной, который, впрочем, уже ослабел. Ему неприятно, что его «попка» слишком маленькая для большой ванны.

В последующие дни мать постоянно выражает свою радость по поводу выздоровления малыша.

Дополнение, сделанное отцом неделю спустя.

Уважаемый профессор! Я хотел бы дополнить историю болезни Ганса следующим.

1. Ремиссия после первого разъяснения не была такой полной, как я, возможно, ее изобразил Правда, Ганс выходил на прогулку, но лишь под принуждением и с сильной тревогой. Однажды дошел со мной до станции «Главная таможня», откуда еще был виден наш дом, но дальше идти не захотел.

2. По поводу малинового сока и ружья [Schießgewehr]. Малиновый сок Ганс получает при запоре. Ганс часто путает слова «стрельба» [Schießen] и «испражнение» [Scheißen].

3. Когда Ганс стал спать отдельно от нас в своей собственной комнате, ему было примерно четыре года.

4. Некоторый остаток присутствует еще и теперь, но он выражается не в страхе, а в нормальной потребности задавать вопросы. В основном вопросы относятся к тому, из чего сделаны вещи (трамваи, машины и т. д.), кто делает вещи и т. д. Для большинства вопросов характерно то, что Ганс спрашивает, хотя он уже сам себе дал ответ. Он хочет только удостовериться. Однажды, когда он меня весьма утомил своими вопросами и я ему сказал: «Неужели ты думаешь, что я могу ответить на все твои вопросы?» — он мне сказал: «Ну, я думал, раз ты знал о лошади, то знаешь и это».

5. О болезни Ганс говорит больше исторически: «Тогда, когда у меня была „глупость“».

6. Нерастворенный остаток заключается в том, что Ганс ломает себе голову над вопросом: какое отношение имеет к ребенку отец, если на свет его производит мать? Это можно заключить из вопросов, таких как: «Правда, что я принадлежу и тебе?» (Он имеет в виду, что не только матери.) То, почему он мне принадлежит, ему не ясно. И наоборот, у меня нет прямого доказательства того, что он, как Вы полагаете, подглядел коитус родителей.

7. Наверное, при изложении следовало бы обратить больше внимания на интенсивность тревоги, иначе кто-нибудь скажет: «Если бы его как следует отшлепали, он бы давно уже ходил гулять».

В заключение добавлю: с последней фантазией Ганса была также преодолена тревога, происходящая от комплекса кастрации, ожидание неприятного обратилось в надежду на лучшее. Да, приходит врач, водопроводчик и т. п., отнимает пенис, но только для того, чтобы дать взамен больший. Впрочем, пусть наш маленький исследователь заблаговременно обретает опыт, что всякое знание фрагментарно и что на каждой ступени всегда сохраняется нерастворенный остаток.

---

III

Эпикриз

Теперь это наблюдение над развитием и разрешением фобии у пятилетнего мальчика я должен буду проверить в трех направлениях: во-первых, насколько оно подкрепляет утверждение, высказанное мной в «Трех очерках по теории сексуальности»; во-вторых, что оно может дать для понимания этой столь часто встречающейся формы болезни; в-третьих, что можно из него извлечь для объяснения душевной жизни ребенка и для критики наших воспитательных целей.

1

Мое впечатление сводится к тому, что картина детской сексуальной жизни, какой она выявляется из наблюдения над маленьким Гансом, весьма хорошо согласуется с описанием, которое я дал в моей «Теории сексуальности», основываясь на психоаналитических исследованиях взрослых людей. Но прежде чем приступить к прослеживанию деталей этого согласования, я должен покончить с двумя возражениями, которые выдвигаются против использования этого анализа. Первое гласит: маленький Ганс — это не нормальный ребенок, а как видно из следствия, то есть заболевания, он предрасположен к неврозу, маленький «дегенерат», и поэтому недопустимо переносить выводы, которые, возможно, действительны для него, на других, нормальных детей. Это возражение, поскольку оно не полностью упраздняет, а лишь ограничивает ценность наблюдения, я приму во внимание позже. Второе, более жесткое возражение будет гласить, что анализ ребенка его отцом, который приступает к работе, будучи заинтересованным в моих теоретических представлениях, исполненным моих предрассудков, вообще лишен объективной ценности. Само собой разумеется, ребенок в большой степени внушаем, быть может, особенно по отношению к отцу, как ни к одному другому человеку; ради отца он позволит навязать себе все что угодно в благодарность за то, что тот так много с ним занимается. Его высказывания не будут иметь доказательной силы, а то, что он производит в мыслях, фантазиях и сновидениях, разумеется, следовало в направлении, которое ему всеми средствами навязывали. Короче, все это снова «внушение», и разоблачить его у ребенка очень просто в сравнении со взрослым.

Странное дело; я могу вспомнить, как 22 года назад, когда я начал вмешиваться в спор научных мнений, с какой насмешкой было воспринято тогда старшим поколением неврологов и психиатров выдвижение тезиса о суггестии и ее воздействиях. С тех пор ситуация основательно изменилась; неудовольствие перешло в чересчур любезную услужливость, и случилось это не только благодаря влиянию, которое на протяжении этих десятилетий оказывали работы Льебо, Бернгейма и их учеников, но также и потому, что тем временем было совершено открытие, способное связать экономию мыслительной деятельности с применением модного термина «суггестия». Ведь никто не знает и никто не пытается узнать, что такое внушение, на чем оно основывается и когда оно возникает; достаточно того, что все неудобное в психической жизни можно называть «суггестия».

Я не разделяю популярного ныне мнения, что детские высказывания сплошь произвольны и ненадежны. Произвола вообще нет в психическом; ненадежность в высказываниях детей происходит от превосходящей силы их фантазии, подобно тому как ненадежность высказываний взрослых — от превосходящей силы их предубеждений. Обычно и ребенок также не лжет без причины, и в целом ему присуща бóльшая склонность к любви к правде, чем у взрослых. Отвергнув все вместе сообщения нашего маленького Ганса, мы, несомненно, совершили бы по отношению к нему явную несправедливость; напротив, можно совершенно четко различить, где он лукавит или скрывает под давлением сопротивления, где он, сам ничего не решая, соглашается с отцом, что нельзя считать доказательством, и где он, избавленный от давления, фонтанируя, сообщает то, что является его внутренней правдой и что до сих пор он знал только один. Большей надежностью не отличаются и показания взрослых. Остается сожалеть, что никакое изложение психоанализа не может передать впечатлений, которые получаешь при его проведении, что окончательную убежденность можно передать только через переживание, но никогда через чтение. Но этот недостаток в той же мере присущ и анализам, проводимым со взрослыми.

Родители маленького Ганса изображают его как веселого, искреннего ребенка, и таким он, наверное, стал благодаря воспитанию, которое ему дали родители, которое, по существу, состояло в исключении наших обычных грехов воспитания. Пока в жизнерадостной наивности он мог производить свои исследования, не подозревая о происходящих из них конфликтах, он высказывался откровенно, и наблюдения, относящиеся ко времени до возникновения у него фобии, не подлежат никакому сомнению и возражению. В период болезни и во время анализа у него появляется несоответствие между тем, что он говорит, и тем, что думает, отчасти объясняющееся тем, что ему навязывается бессознательный материал, с которым он не может справиться сразу, отчасти — вследствие задержек содержательного характера, проистекающих из его отношения к родителям. Я утверждаю, что остаюсь беспристрастным, высказывая суждение, что и эти трудности оказались не бóльшими, чем во многих других анализах, проведенных со взрослыми.

Правда, во время анализа ему приходится говорить многое из того, чего сам он сказать не может, приходится внушать ему мысли, относительно которых у него пока еще ничего не проявилось, приходится направлять его внимание в тех направлениях, где отец ожидает появления нового. Это ослабляет доказательную силу анализа; но так поступают всегда. Психоанализ представляет собой не лишенное тенденциозности научное исследование, а терапевтическое вмешательство; сам по себе он не хочет ничего доказать, он лишь стремится кое-что изменить. Каждый раз в психоанализе врач предоставляет пациенту ожидаемые сознательные представления, с помощью которых он должен быть способен распознать и понять бессознательное то в большем, то в более скромном объеме. В одних случаях требуется большее содействие, в других — меньшее. Без такой помощи никто не обходится. То, с чем можно справиться самостоятельно, — легкие расстройства, но никогда не невроз, который противопоставлен Я, словно инородное тело; чтобы его преодолеть, нужен другой человек, и насколько этот другой может помочь, настолько невроз излечим. Если же в сущности невроза заложено отворачиваться от «другого», что, по всей видимости, является характеристикой состояний, объединенных названием dementia рrаесох, то именно поэтому эти состояния, несмотря на наши усилия, неизлечимы. Тут нужно признаться, что ребенок из-за незначительного развития его интеллектуальных систем нуждается в особенно интенсивной поддержке. Однако то, что врач сообщает пациенту, опять-таки проистекает из аналитического опыта, и если благодаря такому врачебному вмешательству удается найти взаимосвязь патогенного материала и его упразднить, то это и в самом деле будет достаточно доказательным.

И все же наш маленький пациент также и во время анализа проявил достаточно самостоятельности, чтобы снять с него обвинение в «суггестии». Он, как и все дети, применяет свои детские сексуальные теории к своему материалу без всякого внешнего побуждения. Эти теории крайне далеки взрослому; более того, в данном случае я прямо-таки совершил упущение, не подготовив отца к тому, что путь к теме рождения должен вести через комплекс экскреции. То, что в результате моей небрежности стало неясной частью анализа, оказалось затем по крайней мере хорошим свидетельством подлинности и самостоятельности мыслительной работы Ганса. Он вдруг заинтересовался «люмпфом», тогда как якобы оказывавший внушение отец не мог понять, как он к этому пришел и что из этого выйдет. Столь же малое участие можно приписать отцу в развитии обеих фантазий о водопроводчике, которые исходят от приобретенного в раннем возрасте комплекса кастрации. Я должен признаться здесь в том, что из теоретического интереса полностью скрыл от отца ожидание этой взаимосвязи, чтобы не ослабить доказательной силы свидетельства, которое обычно можно получить лишь с огромным трудом.

При дальнейшем углублении в детали анализа появилось бы еще множество новых доказательств независимости нашего Ганса от «суггестии», но я прерываю здесь обсуждение первого возражения. Я знаю, что также и этот анализ не убедит того, кто не хочет позволить себя убедить, и продолжу обработку этого наблюдения для тех читателей, которые уже смогли убедиться в объективности бессознательного патогенного материала, подчеркнув при этом приятную уверенность в том, что число последних постоянно растет.

Первая черта, которую можно отнести к сексуальной жизни маленького Ганса, — это необычайно живой интерес к своей «пипике», как называют этот орган по одной — не менее важной — из двух его функций, без которой нельзя обойтись в воспитании. Этот интерес делает его исследователем; так, он обнаруживает, что на основании наличия или отсутствия пипики можно различить живое и неживое. У всех живых существ, которых он расценивает как подобных себе, он предполагает наличие этой важной части тела, изучает ее у больших животных, предполагает ее наличие у обоих родителей и даже, когда он видит воочию, это не мешает ему установить ее наличие у новорожденной сестры. Можно сказать, что это было бы сильнейшим потрясением его «мировоззрения», если бы ему пришлось в ней отказать подобному ему существу; это было бы все равносильно тому, как если бы ее отняли у него самого. Поэтому угроза матери, которая имеет своим содержанием не меньше чем потерю пипики, вероятно, немедленно отгоняется и может оказать свое действие лишь по прошествии какого-то времени. Мать вмешалась из-за того, что ему нравилось создавать себе приятные ощущения, прикасаясь к этому члену; малыш начал осуществлять в самой обычной и нормальной форме аутоэротическую сексуальную деятельность.

Некоторым образом, который А. Адлер весьма удачно назвал скрещением влечения [56], удовольствие, получаемое от собственного полового органа, связывается с удовольствием от разглядывания в его активной и пассивной форме. Малыш стремится увидеть пипику у других людей, у него развивается сексуальное любопытство, и он любит показывать свою собственную. Одно из его сновидений из первого периода вытеснения содержит желание, чтобы одна из его маленьких подруг помогла ему сделать пи-пи, то есть смотрела, как он это делает. Сновидение доказывает, таким образом, что это желание до сих пор оставалось не вытесненным. Также и более поздние сообщения подтверждают, что ему было присуще находить его удовлетворение. Активное направление сексуального удовольствия от разглядывания вскоре связывается у него с определенным мотивом. Когда он неоднократно высказывает как отцу, так и матери свое сожаление, что никогда еще не видел их пипики, то к этому его, вероятно, побуждает потребность сравнивать. Я остается масштабом, с которым сверяют мир; благодаря постоянному сравнению с собственной персоной люди учатся его понимать. Ганс обнаружил, что большие животные имеют гораздо большую пипику, чем у него; поэтому он предполагает такое же соотношение и у своих родителей и хочет в этом убедиться. У мамы, думает он, несомненно, такая же пипика, «как у лошади». Затем у него готово утешение, что пипика вырастет вместе с ним; это похоже на то, как если бы желание быть большим ребенок перекинул на гениталии.

Стало быть, в сексуальной конституции маленького Ганса из всех эрогенных зон генитальная зона с самого начала наиболее интенсивно окрашена удовольствием.

Наряду с ней у него засвидетельствовано еще только удовольствие, связанное с выделением, с выходными отверстиями при мочеиспускании и испражнении. Когда он в своей последней фантазии о счастье, с помощью которой была преодолена его болезнь, имеет детей, водит их в уборную, заставляет их делать пи-пи и вытирает им попку — словом, «делает с ними все, что можно делать с детьми», то, по-видимому, правомерно предположить, что эти же самые действия в то время, когда ухаживали за ним, были для него источником ощущения удовольствия. Это удовольствие от эрогенных зон, которое доставлял ему ухаживающий за ним человек, то есть мать, уже, стало быть, ведет его к выбору объекта; но вполне возможно, что в еще более ранние времена он привык доставлять его себе аутоэротически, что он относился к тем детям, которые любят удерживать выделения до тех пор, пока их опорожнение не доставляет им наслаждение. Я говорю лишь, что это возможно, ибо в анализе это не было выяснено; «шум, производимый ногами» (дергание), которого он так сильно боится позднее, указывает в этом направлении. Впрочем, особого акцента, как это часто бывает у других детей, эти источники удовольствия у него не имеют. Вскоре он стал опрятным, энурез и дневное недержание мочи в его первые годы никакой роли не играли; столь отвратительная для взрослых склонность играть экскрементами, которая обычно вновь появляется на исходе инволюционных психических процессов, у него не наблюдалась.

Сразу же здесь подчеркнем, что в течение его фобии вытеснение двух этих хорошо сформированных у него компонентов сексуальной деятельности является несомненным. Он стыдится мочиться перед другими, жалуется на то, что дотрагивается пальцем до пипики, старается также отказаться от онанизма и испытывает отвращение к «люмпфу», «пи-пи» и всему, что это напоминает. В фантазии об уходе за детьми он снова устраняет это последнее вытеснение.

Сексуальная конституция, такая как у нашего Ганса, по-видимому, не содержит предрасположения к развитию перверсий или их негатива (ограничимся здесь истерией). Насколько мне известно (здесь действительно необходимо быть осторожным), врожденная конституция истериков — у извращенцев это понятно чуть ли не само собой — отличается тем, что генитальные зоны отходят на задний план по сравнению с другими эрогенными зонами. Из этого правила категорически следует исключить одну-единственную «аберрацию» сексуальной жизни. У лиц, становящихся в дальнейшем гомосексуалистами, которые, согласно моим ожиданиям и согласно наблюдениям Задгера, все без исключения проходят в детстве амфигенную фазу, встречается то же самое инфантильное преобладание генитальной зоны, особенно пениса. Более того, это превознесение мужского члена становится роковым для гомосексуалистов. В своем детстве они выбирают сексуальным объектом женщину, покуда предполагают также и у нее наличие этой кажущейся им незаменимой части тела; убедившись, что в этом пункте женщина их обманула, женщина как сексуальный объект становится для них неприемлемой. Они не могут перенести отсутствие пениса у человека, который должен их возбуждать для полового сношения, и в благоприятном случае фиксируют свое либидо на «женщине с пенисом», на юноше с женоподобной внешностью. Стало быть, гомосексуалисты — это люди, которым из-за эрогенного значения собственных гениталий стало трудно отказаться от этого соответствия с собственной персоной у своего сексуального объекта. На пути развития от аутоэротизма к объектной любви они остались фиксированными в месте более близком к аутоэротизму.

Совершенно недопустимо выделять особое гомосексуальное влечение; то, что делает человека гомосексуалистом, — это особенность не жизни влечений, а выбора объекта. Я сошлюсь на то, что заявил в «Теории сексуальности»: мы ошибочно представляли себе связь влечения и объекта в сексуальной жизни как слишком тесную. Гомосексуалист со своими — возможно, нормальными — влечениями уже не может порвать с неким объектом, отличающимся определенным условием; в своем детстве, поскольку это условие повсюду выполняется как совершенно естественное, он может вести себя как наш маленький Ганс, который одинаково нежен как с мальчиками, так и с девочками и иногда называет своего друга Фрица «своей самой любимой девочкой». Ганс гомосексуален, как и все дети, полностью в соответствии с фактом, который нельзя упускать из виду, что он знает только один вид гениталий, такие гениталии, как у него [57].

Однако дальнейшее развитие нашего маленького эротика ведет не к гомосексуальности, а к энергичной, полигамно проявляющейся мужественности, которая в зависимости от ее меняющихся женских объектов умеет вести себя по-разному: то действует смело, то страстно и стыдливо изнемогает. В период недостатка других объектов любви эта наклонность возвращается к матери, от которой она обратилась на других, чтобы у матери потерпеть теперь фиаско в неврозе. Только тогда мы узнаём, какой интенсивности достигла в своем развитии любовь к матери и какие изменения она претерпела. Сексуальная цель, которую он преследовал со своими подругами детства, спать у них, уже исходила от матери; она облачена в слова, которые могут сохраняться и в зрелом возрасте, хотя содержание этих слов обогащается. Мальчик обычным путем, исходная точка которого — уход за детьми, пришел к объектной любви, и новое переживание удовольствия, спать рядом с матерью, для него стало определяющим. В его составе мы выделили бы конституционально присущее всем нам удовольствие от прикосновения к коже, хотя по кажущейся нам искусственной терминологии Молля его следовало бы назвать удовлетворением влечения к контректации.

В своем отношении к матери и отцу Ганс самым явным и осязаемым образом подтверждает все то, что я говорил в «Толковании сновидений» и в «Теории сексуальности» о сексуальном отношении детей к родителям. Он действительно маленький Эдип, которому хочется «убрать», устранить отца, чтобы остаться одному с красивой матерью, спать рядом с ней. Это желание возникло во время летнего пребывания за городом, когда чередования присутствия и отсутствия отца указали ему на условие, с которым была связана желанная близость с матерью. Он довольствовался тогда формулировкой: пусть отец «уедет», — к которой позднее, благодаря случайному впечатлению во время другой отлучки отца, сумел непосредственно присоединиться страх быть укушенным белой лошадью. Позднее, вероятно впервые в Вене, где на отъезд отца уже нельзя было рассчитывать, содержание изменилось: пусть отец исчезнет надолго, пусть он «умрет». Страх, проистекающий из этого желания смерти отца, то есть нормально мотивированный страх перед отцом, создал наибольшее препятствие для анализа, пока оно не было устранено во время беседы в моем врачебном кабинете [58].

Но наш Ганс отнюдь не злодей и не ребенок, у которого жестокие и насильственные наклонности человеческой природы в этот период жизни пока еще проявляются беспрепятственно. Напротив, он обладает необычайно добродушным и ласковым нравом; отец записал, что превращение агрессивной наклонности в сострадание произошло у него очень рано. Задолго до фобии он начинал беспокоиться, если видел на карусели, как бьют лошадей, и он никогда не оставался равнодушным, если в его присутствии кто-нибудь плакал. В одном месте анализа у него в определенной взаимосвязи проявляется подавленная часть садизма [59]; но она была подавлена, и впоследствии из этой взаимосвязи мы сможем догадаться, для чего она нужна и что должна заменить. Ганс искренне любит также отца, в отношении которого лелеет желание смерти, и в то время, как его интеллект оспаривает противоречие [60], он вынужден демонстрировать его фактическое наличие, ударяя отца и сразу же вслед за этим целуя место удара. Также и мы хотим поостеречься считать это противоречие предосудительным; из таких пар противоположностей вообще состоит эмоциональная жизнь людей [61]; более того, будь это иначе, наверное, вообще не было бы вытеснения и невроза. Эти противоположности чувств, которые у взрослого человека осознаются одновременно, как правило, только при сильнейшей любовной страсти, тогда как обычно они подавляют друг друга, пока одному из чувств не удается удерживать скрытым другое, в душевной жизни ребенка на протяжении долгого времени мирно сосуществуют.

Наибольшее значение для психосексуального развития нашего мальчика имело рождение маленькой сестры, когда ему было 3 1/₂ года. Это событие обострило его отношения с родителями, поставило его мышлению неразрешимые задачи, а наблюдение за тем, как ухаживали за ребенком, оживило тогда следы воспоминаний о его собственных самых ранних переживаниях удовольствия. Также и это влияние является типичным; в неожиданно большом количестве биографий и историй болезни за отправную точку следует брать эту вспышку сексуального удовольствия и сексуального любопытства, связанную с рождением следующего ребенка. Поведение, такое же как поведение Ганса по отношению к новорожденной, мною изображено в «Толковании сновидений». Во время жара несколько дней спустя он предает огласке, как мало он согласен с этим прибавлением семейства. Здесь по времени предшествует враждебность, за которой может последовать нежность [62]. С тех пор страх, что может появиться еще один новый ребенок, занимает определенное место в его сознательном мышлении. В неврозе уже подавленная враждебность замещается особым страхом — страхом перед ванной; в анализе он неприкрыто выражает желание смерти сестры, причем не только в намеках, которые отец должен дополнить. Его самокритике это желание не кажется таким скверным, как аналогичное желание в отношении отца; но в бессознательном он, очевидно, относился к обоим одинаковым образом, потому что оба они у него отнимают маму, мешают ему быть с ней наедине.

Впрочем, это событие и с ним связанные ожившие переживания дали его желаниям новое направление. В торжествующей последней фантазии он суммирует все свои эротические побуждения, происходящие из аутоэротической фазы и связанные с объектной любовью. Он женат на своей красивой матери и имеет множество детей, о которых он может заботиться на свой манер.

2

Однажды на улице Ганс заболевает страхом: пока еще он не может сказать, чего боится, но уже в начале своего тревожного состояния выдает также отцу мотив своего нездоровья, выгоду от болезни. Он хочет остаться у матери, с нею ласкаться; как полагает отец, появлению этой тоски, возможно, способствовало воспоминание, что он был отделен от нее, когда родился ребенок. Вскоре оказывается, что эту тревогу уже нельзя обратно перевести в тоску по матери, он боится также тогда, когда мать идет с ним рядом. Между тем мы получаем указания на то, на чем зафиксировалось превратившееся в тревогу либидо. Он обнаруживает совершенно специализированный страх, что его укусит белая лошадь.

Такое болезненное состояние мы называем фобией, а случай нашего малыша мы могли бы причислить к агорафобии, если бы это нарушение характеризовалось тем, что обычно невозможные действия в открытом пространстве каждый раз становится легко совершать в сопровождении определенного избранного для этого лица, в крайнем случае врача. Фобия Ганса это условие не соблюдает, вскоре перестает быть связанной с открытым пространством и все отчетливее избирает своим объектом лошадь; в первые дни на пике тревожного состояния он высказывает опасение: «В комнату придет лошадь», — которое весьма облегчило мне понимание его тревоги.

Положение фобий в системе неврозов до сих пор было неопределенным. Представляется несомненным, что в фобиях можно разглядеть лишь синдромы, которые могут принадлежать к разным неврозам, и им не следует придавать значение особых болезненных процессов. Для фобий такого рода, как у нашего пациента, которые встречаются чаше всего, мне кажется целесообразным название «тревожная истерия»; я предложил его доктору В. Штекелю, когда он взялся за описание нервных состояний тревоги, и я надеюсь, что оно укоренится [63]. Оно оправдывается полным соответствием в психическом механизме этих фобий с истерией, вплоть до одного пункта, но очень важного и подходящего для разграничения, а именно: либидо, высвобожденное из патогенного материала благодаря вытеснению, не конвертируется, оказавшись вне сферы психического, не используется для телесной иннервации, а становится свободным в виде тревоги. В имеющихся случаях болезни «тревожная истерия» может в любых пропорциях смешиваться с «конверсионной истерией». Но существует также и конверсионная истерия в чистом виде без всякой тревоги, равно как и простая тревожная истерия, которая выражается в ощущениях тревоги и фобиях без примеси конверсии; случай последнего рода и есть случай нашего маленького Ганса.

Тревожные истерии — это наиболее часто встречающиеся из всех психоневротических заболеваний, но прежде всего они появляются в жизни первыми; это — прямо-таки неврозы детского возраста. Когда мать, скажем, рассказывает про своего ребенка, что он очень «нервный», то в девяти случаях из десяти можно рассчитывать, что ребенок имеет какого-либо рода тревогу или что он боязлив во многих отношениях. К сожалению, более тонкий механизм этих столь важных заболеваний изучен пока еще недостаточно; пока еще не установлено, имеет ли тревожная истерия — в отличие от конверсионной истерии и других неврозов — своим единственным условием конституциональные моменты или случайные переживания, или в каком сочетании того и другого она возникает [64]. Мне кажется, что она представляет собой то невротическое заболевание, которое меньше всего претендует на особую конституцию и в связи с этим легче всего может быть приобретено в любом возрасте.

Можно легко выделить одну существенную особенность тревожных истерий. Тревожная истерия все больше развивается в фобию; в конце больной может быть избавлен от тревоги, но только за счет торможений и ограничений, которым он должен себя подвергнуть. При тревожной истерии происходит с самого начала продолжавшаяся психическая работа, чтобы снова психически связать ставшую свободной тревогу, но эта работа не может ни привести к обратному превращению тревоги в либидо, ни привязать ее к тем же самым комплексам, из которых происходит либидо. Ему не остается ничего другого, как предупреждать любой из возможных поводов к развитию тревоги с помощью психической пристройки в форме осмотрительности, торможения, запрета, и эти защитные сооружения предстают перед нами в виде фобий и для нашего восприятия составляют сущность болезни.

Можно сказать, что лечение тревожной истерии до сих пор было абсолютно отрицательным. Опыт показал, что невозможно, более того, при некоторых обстоятельствах даже опасно достигать излечения фобии насильственным способом, помещая больного в ситуацию, в которой он должен пережить освобождение от тревоги, после того как его лишили прикрытия. Так, его побуждают искать вынужденную защиту там, где, как ему кажется, он может ее найти, и выражают ему не имеющее никакого эффекта презрение из-за его «непонятной трусости».

Для родителей нашего маленького пациента с самого начала заболевания было ясно, что его нельзя ни высмеивать, ни вынуждать силой, а нужно психоаналитическим путем искать доступ к его вытесненным желаниям. Успех вознаградил чрезвычайные усилия его отца, сообщения которого дадут нам возможность проникнуть в структуру подобной фобии и проследить путь предпринятого анализа.

Я вполне допускаю, что из-за своей обширности и обстоятельности анализ стал для читателя несколько непонятным. Поэтому сначала я хочу вкратце повторить, как он протекал, опустив все ненужные мелочи и выделив результаты, которые можно шаг за шагом установить.

В первую очередь мы узнаем, что вспышка тревожного состояния не была такой неожиданной, как это казалось на первый взгляд. За несколько дней до этого ребенок проснулся от страшного сна, содержанием которого было, что мать ушла и теперь у него «нет мамы, чтобы к ней прильнуть». Уже это сновидение указывает на опасный по своей интенсивности процесс вытеснения. Его объяснение, в отличие от многих страшных снов, не может гласить, что ребенок испытывал во сне тревогу, происходящую из тех или иных соматических источников, и теперь использовал ее для исполнения некоего интенсивно вытесненного желания из бессознательного (ср. «Толкование сновидений»); это самое настоящее сновидение о наказании, порожденное вытеснением, при котором дает сбой и функция сновидения, поскольку ребенок в тревоге пробуждается ото сна. Сам процесс в бессознательном можно легко реконструировать. Мальчику снились ласки с матерью, что он спит у нее; все удовольствие претворилось в тревогу, а все содержание представления — в свою противоположность. Вытеснение добилось победы над механизмом сновидения.

Однако истоки этой психологической ситуации прослеживаются еще дальше. Еще летом у него возникали такие же тоскливо-тревожные настроения, во время которых он высказывал нечто подобное и которые приносили ему ту выгоду, что мать брала его к себе в постель. С этого времени мы могли бы предположить наличие у Ганса повышенного сексуального возбуждения, объектом которого является мать, интенсивность которого выражается в двух попытках соблазнения матери — последняя незадолго до вспышки тревоги — и которое, кроме того, находит разрядку в ежевечернем онанистическом удовлетворении. Происходит ли затем превращение этого возбуждения спонтанно, или вследствие отказа матери, или благодаря случайному пробуждению прежних впечатлений при наличии «повода» к заболеванию, который нужно выяснить, — решить невозможно, пожалуй, это и не имеет значения, поскольку все три разных случая нельзя понимать как противоположности. Остается фактом превращение сексуального возбуждения в тревогу.

О поведении мальчика в первое время после того, как появилась тревога, мы уже слышали; слышали и том, что первое содержание, которое он дает этой своей тревоге, таково: его укусит лошадь. Здесь происходит первое вмешательство терапии. Родители указывают на то, что тревога — это следствие мастурбации, и пытаются его отучить от этой привычки. Я забочусь о том, чтобы ему основательно подчеркнули нежность к матери, которую ему хочется подменить страхом перед лошадьми. Незначительное улучшение, наступившее после этого первого воздействия, вскоре сходит на нет во время физического нездоровья. Состояние остается неизменным. Вскоре после этого Ганс объясняет страх, что его укусит лошадь, воспоминанием об одном впечатлении в Гмундене. Уезжая, один отец предостерег тогда своего ребенка: «Не подноси палец к лошади, а то она тебя укусит». Словесная форма, в которую Ганс облекает предостережение отца, напоминает форму предупреждения от онанизма (подносить палец). Таким образом, родители, скорее всего, правы, полагая, что Ганс боится своего онанистического удовлетворения. Но взаимосвязь пока еще слабая, и, видимо, лошадь оказалась в своей устрашающей роли совершенно случайно.

Я высказал предположение, что его вытесненное желание могло бы быть теперь таково: он непременно хочет увидеть пипику матери. Поскольку его поведение по отношению к недавно принятой на работу служанке согласуется с этим, отец дает ему первое разъяснение: «У женщин нет пипики». На это первое оказание помощи Ганс реагирует сообщением о своей фантазии: он видел, как мама показала свою пипику [65]. Эта фантазия и замечание, высказанное в разговоре, что его пипика все-таки выросла, позволяют впервые увидеть бессознательный ход мыслей пациента. Он действительно находился под возникшим впоследствии впечатлением от угрозы кастрации, высказанной матерью 1 1/₄ года назад, ибо фантазия, что мать делает то же самое — обычный «ответный упрек» обвиняемых детей, — должна была послужить разрядке; она представляет собой оборонительную и защитную фантазию. Между тем мы должны себе сказать, что именно родители извлекли из действующего патогенного материала Ганса тему интереса к пипике. Он последовал за ними в этом направлении, но сам пока еще не включился в анализ. Терапевтический результат пока не наблюдается. Анализ ушел от лошадей, а сообщение, что у женщин нет пипики, по своему содержанию скорее было пригодно усилить его беспокойство о сохранении собственной пипики.

Но это не является терапевтическим результатом, к которому мы стремимся в первую очередь; прежде всего мы хотим сделать пациента способным сознательно осмыслять свои бессознательные желания-побуждения. Этого мы достигаем, когда, основываясь на намеках, которые он нам делает, с помощью нашего искусства толкования своими словами преподносим его сознанию бессознательный комплекс. Частица подобия между тем, что он услышал, и тем, к чему он стремится, тем, что само, несмотря на все сопротивления, хочет протиснуться в сознание, позволяет ему найти бессознательное. Врач несколько обгоняет его в понимании; пациент идет вслед за ним своими собственными путями, пока они не встретятся у намеченной цели. Обычно новички в психоанализе сливают воедино два этих обстоятельства, а момент, в который им стал известен бессознательный комплекс больного, считают также моментом, когда его осмысляет больной. Они слишком многого ожидают, когда хотят излечить больного сообщением этого вывода, в то время как он может использовать его лишь для того, чтобы с его помощью отыскать бессознательный комплекс в его бессознательном, — там, где он закреплен. Первого успеха подобного рода мы достигаем теперь у Ганса. После частичного преодоления комплекса кастрации он теперь в состоянии сообщить свои желания по отношению к матери, и он делает это в пока еще искаженной форме, в виде фантазии о двух жирафах, из которых один тщетно кричит, в то время как Ганс овладевает другим. Овладение он изображает в виде того, что он на него садится. Отец распознает в этой фантазии воспроизведение сцены, разыгравшейся утром в спальне между родителями и ребенком, и не упускает возможности очистить желание от все еще присущего ему искажения. Двумя жирафами являются он и мать. Облачение в фантазию о жирафах во многом детерминировано посещением этих больших животных в Шёнбрунне за несколько дней до этого, рисунком жирафа, который отец сохранил из более ранних времен, возможно, также бессознательным сравнением, связанным с длинной и тугой шеей жирафа [66]. Заметим, что жираф как большое и интересное своей пипикой животное мог бы стать конкурентом лошади в ее устрашающей роли; а то, что отец и мать предстают в виде жирафов, дает нам пока еще не использованное указание для истолкования внушающих страх лошадей.

Две менее значительные фантазии, которые Ганс рассказывает непосредственно после выдумки про жирафов, что он в Шёнбрунне пробирается в запретное место и что он в поезде разбивает окно, при этом оба раза подчеркивается наказуемость поступков, а отец предстает соучастником, к сожалению, не поддаются толкованию отца. Поэтому их сообщение не приносит никакой пользы и Гансу. Но все, что осталось непонятым, появляется снова; оно, словно неприкаянный дух, не находит покоя, пока не получает разгадки и избавления.

Понимание обеих преступных фантазий не доставляет нам никаких трудностей. Они относятся к комплексу овладения матерью. У ребенка словно пробивается некое смутное представление о том, что он мог бы сделать с матерью, в результате чего он овладел бы ею, и для непостижимого он находит определенные образные представительства, общим для которых является насильственное, запретное, а содержание которых, похоже, удивительно хорошо согласуется со скрытой действительностью. Мы можем только сказать, что это символические фантазии о коитусе, и отнюдь не является второстепенным, что в них участвует отец: «Мне хочется что-то сделать с мамой, что-то запретное, не знаю, что именно, но знаю, что ты это тоже делаешь».

Фантазия о жирафах подкрепила мое убеждение, возникшее еще при словах маленького Ганса: «В комнату придет лошадь», и я счел этот момент подходящим, чтобы сообщить ему часть его бессознательных побуждений, постулируемую как очень важную: его страх перед отцом из-за своих ревнивых и враждебных желаний по отношению к нему. Этим я отчасти истолковал ему страх лошадей: отец — это, должно быть, лошадь, которой он боится, имея на то веское внутреннее обоснование. Определенные детали, как то: чернота возле рта и у глаз (усы и очки как привилегии взрослого мужчины), — перед которыми Ганс проявлял страх, казались мне непосредственно перенесенными от отца на лошадей.

Этим объяснением я устранил самое действенное сопротивление осознанию бессознательных мыслей у Ганса, поскольку сам отец играл роль его врача. Отныне пик состояния был преодолен, материал поступал в изобилии, маленький пациент проявлял мужество, рассказывая в подробностях о своей фобии, и вскоре стал самостоятельно вмешиваться в ход анализа [67].

Только теперь становится ясно, какие объекты и впечатления вызывают у Ганса страх. Не только лошади и то, что лошади его покусают (он вскоре утихнет), но и телеги, мебельные фургоны и омнибусы, общим для которых оказывается их большая нагрузка, лошади, которые приходят в движение, лошади, которые выглядят тяжелыми и большими, лошади, которые быстро скачут. Смысл этих определений указывает сам Ганс; он боится, что лошади упадут, и, таким образом, делает содержанием своей фобии все то, что может облегчить лошади это падение.

Совсем не редкость, что истинное содержание фобии, правильное словесное обозначение навязчивого импульса и т. п. удается услышать только после некоторой части психоаналитической работы. Вытеснение затронуло не только бессознательные комплексы, оно постоянно направляется также еще и против их потомков и мешает больным воспринимать сами продукты своей болезни. Здесь возникает странное положение, когда врач обращается за помощью к болезни, чтобы привлечь к ней внимание, но только тот, кто совершенно не разбирается в сущности психоанализа, будет подчеркивать эту фазу усилий и из-за этого ожидать вреда от анализа. Истина в том, что жители Нюрнберга никого не вешают, не заполучив его прежде в свои руки, и что требуется определенная работа, чтобы завладеть болезненными образованиями, которые хотят разрушить.

В замечаниях, сопровождающих историю болезни, я уже упоминал, что весьма поучительно углубляться в детали фобии и получать надежное впечатление о вторично созданных отношениях между тревогой и ее объектами. Отсюда своеобразно диффузный, а затем, с другой стороны, столь строго обусловленный характер фобии. Материал для этих частных разгадок наш маленький пациент, очевидно, получал из впечатлений, которые вследствие расположения квартиры напротив главной таможни он в течение дня мог иметь перед глазами. Также в этой взаимосвязи он выдает заторможенное тревогой побуждение, подобно уличным мальчишкам, играть с нагруженными телегами, поклажей, бочками и ящиками.

На этой стадии анализа он снова находит несущественное само по себе переживание, которое непосредственно предшествовало вспышке болезни и которое, пожалуй, можно рассматривать как повод для этой вспышки. Он гулял с мамой и увидел, как лошадь, запряженная в омнибус, упала и стала брыкаться. Это произвело на него большое впечатление. Он сильно испугался, подумал, что лошадь умерла; отныне все лошади могут упасть. Отец указывает ему на то, что, увидев падение лошади, тот подумал о нем, об отце, и, должно быть, пожелал, чтобы он также упал и умер. Ганс не противится этому толкованию; несколько позже посредством игры, в которую он играет, кусая отца, он идентифицирует отца с внушающей страх лошадью и с тех пор ведет себя по отношению к отцу свободно и без страха, более того, даже несколько заносчиво. Но страх перед лошадьми все еще сохраняется, и нам по-прежнему не ясно, вследствие какой взаимосвязи падающая лошадь взбудоражила его бессознательные желания.

Подытожим то, что было выявлено до сих пор: за выраженным страхом, что лошадь его укусит, был раскрыт более глубоко расположенный страх, что лошади упадут, и обе лошади, кусающая и падающая, — это отец, который накажет его, поскольку он вынашивает злые желания. Между тем в анализе мы отдалились от матери.

Совершенно неожиданно и, несомненно, без участия отца Ганс теперь начинает заниматься «комплексом люмпфа» и проявлять отвращение к вещам, которые напоминают ему об испражнении. Отец, который идет здесь за Гансом, лишь с большой неохотой, в самой середине, продолжает анализ так, как ему бы этого хотелось, и напоминает Гансу одно переживание в Гмундене, впечатление от которого скрывалось за падающей лошадью, запряженной в омнибус. Фриц, его любимый товарищ по играм, возможно, также его конкурент у многочисленных подруг, во время игры в лошадку споткнулся о камень, упал и разбил до крови ногу. Переживание с упавшей лошадью в омнибусе напомнило об этом несчастном случае. Примечательно, что Ганс, который в то время был занят другими вещами, сначала отрицает падение Фрица, которое создает взаимосвязь, и признает его только на более поздней стадии анализа. Но для нас, пожалуй, интересно отметить, каким образом превращение либидо в тревогу проецируется на главный объект фобии — на лошадь. Лошади были для Ганса самыми интересными большими животными, игра в лошадку — самой любимой игрой с его товарищами-детьми. Предположение, что отец сперва служил ему лошадкой, подтверждается сообщением отца, и, таким образом, когда произошел несчастный случай в Гмундене, отец мог быть заменен Фрицем. После наступившего переворота, вызванного вытеснением, он теперь стал испытывать страх перед лошадьми, с которыми прежде у него было связано так много удовольствия.

Но мы уже говорили, что этим последним важным объяснением действенности повода к заболеванию мы обязаны вмешательству отца. Ганс остается при своем интересе к люмпфу, и в конечном счете мы должны следовать за ним. Мы узнаем, что раньше он имел обыкновение навязываться матери в качестве сопровождающего в клозет и что он это повторял с тогдашней заместительницей матери, со своей подружкой Бертой, пока это не стало известным и не запретили. Удовольствие, получаемое при наблюдении за естественными отправлениями любимого человека, соответствует также «скрещению влечения», пример которого мы уже отмечали у Ганса. В конце концов также и отец детально останавливается на символике люмпфа и признает аналогию между тяжело нагруженной телегой и отягощенным каловыми массами животом, между тем, как из ворот выезжает телега, и тем, как из живота высвобождается кал, и т. п.

Но позиция Ганса в анализе по сравнению с более ранними стадиями существенно изменилась. Если раньше отец мог заранее предсказать, что будет, пока Ганс, следуя указаниям, плелся за ним, то теперь он уверенным шагом спешит вперед и отцу нелегко за ним угнаться. Ганс неожиданно преподносит новую фантазию: слесарь или водопроводчик отвинтил ванну, в которой находится Ганс, а затем своим большим буравом ударил его в живот. С этого момента наше понимание не поспевает за материалом. Лишь позже мы можем догадаться, что это представляет собой искаженную тревогой переработку фантазии о зачатии. Большая ванна, в которой Ганс сидит в воде, — это утроба матери; «бурав», который уже отцу кажется большим пенисом, обязан своим упоминанием зарождению. Конечно, это звучит очень странно, если мы дадим фантазии такое истолкование: «Своим большим пенисом ты меня „пробуравил“ (породил) и поместил меня в утробу матери». Но пока фантазия не поддается истолкованию и служит Гансу только привязкой для продолжения своих сообщений.

Перед купанием в большой ванне Ганс проявляет тревогу, которая опять-таки имеет сложный состав. Одна ее часть пока от нас ускользает, другая вскоре становится ясной благодаря отношению к купанию маленькой сестры. Ганс признается в желании, чтобы во время купания малышки мать ее уронила и та умерла; его собственный страх при купании представлял собой страх перед возмездием за это дурное желание, перед наказанием, что именно это с ним учинят. Он оставляет тут тему люмпфа и непосредственно переходит к теме маленькой сестры. Но мы можем догадаться, что означает эта очередность. Только то, что маленькая Ханна сама является люмпфом, что все дети — люмпфы и рождаются, как люмпф. Теперь мы понимаем, что все мебельные фургоны, омнибусы и грузовые телеги — это лишь повозки с ящиками аиста, представляли для него интерес только как символические представительства беременности и что в падении ломовой или тяжело нагруженной лошади он не мог видеть ничего другого, кроме родов, разрешения от бремени. Стало быть, падающая лошадь означала не только умирающего отца, но и рожающую мать.

И тут Ганс преподносит сюрприз, к которому мы действительно не были подготовлены. Он обратил внимание на беременность матери, закончившуюся рождением малышки, когда ему было 3 1/₂ года, и сконструировал себе — во всяком случае после родов — верное положение вещей, наверное, никому этого не высказывая и, возможно, не будучи способным этого сделать; тогда можно было только наблюдать, что сразу после родов он очень скептически относился ко всем признакам, которые должны были указывать на присутствие аиста. Но то, что в бессознательном и в полную противоположность своим официальным заявлениям он знал, откуда взялся ребенок и где он пребывал раньше, вне всякого сомнения, подтверждается этим анализом; возможно, это самая незыблемая его часть.

Убедительным доказательством этому служит упорно отстаиваемая, приукрашенная многочисленными деталями фантазия, что Ханна еще летом, до своего рождения, была с ними в Гмундене, как она туда приехала и что тогда она могла делать больше чем год спустя после своего рождения. Дерзость, с которой Ганс преподносит эту фантазию, постоянная несуразная ложь, которую он в нее вплетает, отнюдь не бессмысленны; все это должно служить его мести отцу, на которого он сердится за его обман в виде сказки об аисте. Как будто он хотел сказать: «Если ты считал меня таким глупым и требовал от меня, чтобы я думал, будто Ханну принес аист, то и я взамен могу от тебя потребовать, чтобы ты принял мои выдумки за правду. В очевидной взаимосвязи с этим актом мести маленького исследователя своему отцу теперь добавляется фантазия о том, как он дразнит и бьет лошадей. Она опять-таки обустроена двояким образом: с одной стороны, она опирается на подтрунивание над отцом, а с другой стороны, она вновь обнаруживает те темные садистские желания по отношению к матери, которые вначале, когда еще они для нас были непонятными, выражались в фантазиях о запретных поступках. Он также осознанно признается в желании ударить маму.

Теперь нам уже не приходится ожидать многих загадок. Смутная фантазия о пропущенном поезде, по-видимому, является предшественницей последующего размещения отца у бабушки в Лайнце, поскольку в ней речь идет о поездке в Лайнц и в ней присутствует бабушка. Другая фантазия, в которой мальчик дает кондуктору 50 000 гульденов, чтобы ему разрешили проехать в вагончике, звучит чуть ли не как план откупить мать у отца, сила которого отчасти заключена в его богатстве. Затем он признается в желании устранить отца и в его обосновании: потому что тот мешает его близости с матерью, — с откровенностью, с какой он до сих пор этого еще не делал. Мы не должны удивляться, что те же самые желания-побуждения неоднократно появляются во время анализа; собственно говоря, монотонность возникает только из-за опирающихся на них толкований; для Ганса это не простые повторения, а поступательное развитие от скромного намека до полностью сознательной, свободной от всякого искажения ясности. Все, что теперь следует, — это лишь претворение Гансом в жизнь аналитических результатов, ставших уже несомненными для нашего толкования. В недвусмысленном симптоматическом действии, которое он слегка маскирует перед служанкой, но не перед отцом, он показывает, как представляет себе деторождение; но если мы посмотрим внимательнее, то оказывается, что он показывает нечто большее, указывает на нечто такое, чего в анализе больше не обсуждается. Через круглое отверстие в резиновом теле куклы он просовывает внутрь принадлежащий матери маленький ножичек, а затем делает так, чтобы он выпал оттуда, оторвав ей ноги. Последовавшее за этим разъяснение родителей, что дети действительно растут в животе матери и выводятся оттуда, как люмпф, приходит слишком поздно; оно не может сказать ему ничего нового. Благодаря другому, как будто случайно происходящему симптоматическому действию он признается, что желал отцу смерти: он роняет, то есть опрокидывает, лошадь, с которой играет, в тот момент, когда отец говорит об этом желании смерти. Он подтверждает словами, что тяжело нагруженные телеги для него представляют беременность матери и что падение лошади было таким, как когда рожают ребенка. С превосходным подтверждением в этой взаимосвязи, доказательством того, что дети — «люмпфы», через изобретение имени «Лоди» для своего любимого ребенка мы знакомимся лишь с опозданием, ибо слышим, что он уже давно играет с этим «колбасным» ребенком [68].

Обе заключительные фантазии Ганса, вместе с которыми его выздоровление становится полным, мы уже разобрали. Одна, о водопроводчике, который приделывает ему новую и, как догадывается отец, большую пипику, все же не является простым повторением более ранней фантазии, в которой шла речь о водопроводчике и ванне. Это — торжествующая фантазия-желание, и она содержит преодоление страха кастрации. Вторая фантазия, подтверждающая желание быть женатым на матери и иметь с нею много детей, не исчерпывает просто содержания тех бессознательных комплексов, которые пробудились при виде падающей лошади и вызвали тревогу, — она также корректирует то, что в тех мыслях было решительно неприемлемым; вместо того чтобы убить отца, он обезвреживает его женитьбой на бабушке. С этой фантазией болезнь и анализ обоснованно завершаются.

Во время анализа случая болезни нельзя получить наглядного впечатления о структуре и развитии невроза. Это дело синтетической работы, за которую нужно взяться потом. Если мы произведем этот синтез для фобии нашего маленького Ганса, то начнем с описания его конституции, его ведущих сексуальных желаний и его переживаний вплоть до рождения сестры, которое мы дали на предыдущих страницах этой статьи.

Появление на свет этой сестры принесло ему много такого, что отныне не оставляло его в покое. Прежде всего некоторая доля лишения: вначале временное разлучение с матерью, а позднее затем — постоянное уменьшение ее заботливости и внимания, которые ему пришлось привыкать разделять с сестрой. Во-вторых, оживление его приятных переживаний, связанных с уходом, которое было вызвано всем тем, что в его присутствии мать совершала с маленькой сестрой. В результате обоих влияний произошло усиление его эротических потребностей, которым начало недоставать удовлетворения. Потерю, которую ему принесла сестра, он возмещает фантазией, что у него самого есть дети, и, пока он (во время своего второго пребывания) в Гмундене действительно мог играть с этими детьми, его нежность в достаточной мере находила себе отвод. Но, вернувшись в Вену, он снова был одиноким, все свои притязания направил на мать и претерпел новое лишение, когда в возрасте 4 1/₄ года его изгнали из спальни родителей. Его повышенная эротическая возбудимость проявлялась в фантазиях, которые привносили летних товарищей в его одиночество, и в регулярном аутоэротическом удовлетворении посредством онанистического раздражения гениталий.

В-третьих, однако, рождение сестры дало ему толчок к мыслительной работе, которая, с одной стороны, не могла быть доведена до конца, а с другой стороны, впутывала его в конфликты чувств. Перед ним возникла большая загадка, откуда берутся дети, — возможно, первая проблема, решение которой потребовало напряжения умственных сил ребенка и которую, вероятно лишь в искаженном виде, воспроизводит загадка фиванской Сфинкс. Предложенное ему объяснение, что Ханну принес аист, он отверг. Однако он заметил, что за несколько месяцев до рождения малышки у матери появился большой живот, что потом она лежала в кровати, во время родов стонала, а затем встала с постели стройной. Таким образом, он сделал вывод, что Ханна была в животе матери, а затем вышла из него, как люмпф. Это рождение он мог представить себе как исполненное удовольствием, опираясь на собственные самые ранние ощущения удовольствия при испражнении, а потому мог с двойной мотивацией желать самому иметь детей, чтобы с удовольствием их рожать, а потом (словно с удовольствием от воздаяния) за ними ухаживать. Во всем этом не было ничего, что привело бы его к сомнению или к конфликту.

Но тут было еще нечто иное, что не давало ему покоя. Какое-то отношение к рождению маленькой Ханны должен был иметь и отец, ибо он утверждал, что Ханна и он сам, Ганс, — его дети. Но разумеется, не он произвел их на свет, а мама. Этот отец стоял у него на пути в отношениях с матерью. В присутствии отца он не мог спать у матери, а когда мать хотела взять Ганса в постель, отец ругался. Ганс узнал, как хорошо могло бы быть в отсутствие отца, и желание устранить отца было вполне обоснованным. Теперь эта враждебность получила подкрепление. Отец рассказал ему неправду про аиста и тем самым сделал для него невозможным попросить у него разъяснения по поводу этих вещей. Он не только не давал ему лежать у мамы в постели, но и утаил от него также знание, к которому Ганс стремился. Он обделил его в обоих направлениях, и все это, очевидно, ради своей собственной выгоды.

То, что он теперь должен был ненавидеть как конкурента того же самого отца, которого любил с давних пор и которого должен бы продолжать любить дальше, что тот был для него образцом, его первым товарищем по играм и вместе с тем его воспитателем в первые годы жизни, — все это создало первый, вначале неразрешимый эмоциональный конфликт. Благодаря тому, как развивался характер Ганса, любовь должна была пока одержать победу и подавить ненависть, не имея возможности ее упразднить, ибо она снова и снова подпитывалась любовью к матери.

Но отец не только знал, откуда берутся дети; он и сам делал что-то, о чем Ганс мог только смутно догадываться. Какое-то отношение к этому, должно быть, имеет пипика, возбуждение которой сопровождало все эти мысли, причем большая, больше, чем та, что Ганс нашел у себя. Если следовать намекам от ощущений, которые тут возникали, то речь должна была идти о насилии, совершенном над мамой, о разбитии, создании бреши, проникновении в закрытое пространство, импульс к которым ребенок мог ощущать в себе; но, хотя он был на пути к тому, чтобы, основываясь на своих ощущениях от пениса, постулировать вагину, он все же не мог решить загадку, ибо подобного рода знанием, как: для чего здесь нужна пипика, — он ведь не обладал; более того, на пути решения стояла убежденность в том, что мама владеет такой же пипикой, как у него. Попытка решить вопрос, что нужно сделать с матерью, чтобы у нее появились дети, погрязла в бессознательном, и оба активных импульса — враждебный против отца, а также нежно-садистский по отношению к матери — остались без применения; один — по причине любви, имеющейся рядом с ненавистью, другой — в силу беспомощности, возникшей в результате инфантильных сексуальных теорий.

Только таким образом, опираясь на результаты анализа, я сумел сконструировать бессознательные комплексы и желания-побуждения, вытеснение и пробуждение которых произвело на свет фобию маленького Ганса. Я знаю, что тем самым предъявляются большие требования к мыслительным способностям ребенка в возрасте между четырьмя и пятью годами, но я позволю себе руководствоваться тем, что мы недавно узнали, и не считаю себя связанным предубеждениями, обусловленными нашим незнанием. Наверное, можно было бы использовать страх перед «шумом, производимым ногами», чтобы восполнить еще несколько пробелов в порядке представления нами доказательств. Хотя Ганс говорил, что это напоминает ему то, как он сучит ногами, когда его заставляют прервать игру, чтобы сделать люмпф, а потому этот элемент невроза оказывается связан с проблемой, как мама получает детей: с охотой или только под принуждением, — но у меня нет впечатления, что этим дано полное объяснение «шума, производимого ногами». Мое предположение, что у ребенка пробудилось воспоминание об увиденном им в спальне половом сношении родителей, отец подтвердить не сумел. Поэтому будем довольствоваться тем, что узнали.

Благодаря какому влиянию в изображенной ситуации у Ганса произошло изменение, превращение либидинозного стремления в тревогу, с какого конца здесь началось вытеснение — это трудно сказать и можно было бы, пожалуй, решить только путем сравнения со многими подобными анализами. Вызвала ли вспышку интеллектуальная неспособность ребенка разрешить трудную проблему зачатия детей и использовать развившиеся при приближении к разгадке агрессивные импульсы, или к перемене должны были привести соматическая неспособность, нетерпимость его конституции к регулярно достигавшемуся онанистическому удовлетворению или просто продолжительность столь интенсивного сексуального возбуждения — этот вопрос я оставлю открытым, пока нам не придет на помощь дальнейший опыт.

Приписать случайному поводу слишком большое влияние на возникновение болезни запрещают временные условия, ибо признаки тревожности имелись у Ганса задолго до того, как он наблюдал, как на улице упала лошадь, впряженная в омнибус.

Тем не менее невроз возник непосредственно вслед за этим случайным событием и сохранил его след, возведя лошадь в объект тревоги. «Травматической силы» само по себе это впечатление не имеет; только прежнее значение лошади как предмета особого пристрастия и интереса и связь с более подходящим в травматическом отношении переживанием в Гмундене, когда во время игры в лошадку упал Фриц, а также простой ассоциативный путь от Фрица к отцу наделили случайно увиденный несчастный случай столь большой действенной силой. Более того, вероятно, и этих отношений было бы недостаточно, если бы благодаря гибкости и многозначности ассоциативных связей то же самое впечатление не оказалось пригодным также и для того, чтобы затронуть второй из комплексов, затаившихся в бессознательном Ганса, — роды беременной матери. Отныне путь к возвращению вытесненного был открыт, и он был пройден таким образом, что патогенный материал оказался переработан (транспонирован) в комплекс лошади, а сопутствующие аффекты единообразно преобразовались в тревогу.

Примечательно, что нынешнему содержанию представления фобии пришлось еще подвергнуться искажению и замещению, прежде чем с ним ознакомилось сознание. Первая формулировка страха, которую высказал Ганс, была следующая: «Лошадь укусит меня»; она происходит из другой сцены в Гмундене, которая, с одной стороны, имеет отношение к враждебным желаниям, направленным против отца, с другой стороны, напоминает о предупреждении по поводу онанизма. Здесь дало о себе знать отвлекающее влияние, которое, вероятно, исходило от родителей; я не уверен, записывались ли тогда сообщения о Гансе достаточно тщательно, чтобы решить для себя, дал ли он это выражение своей тревоге до или только после того, как мать потребовала его к ответу в связи с мастурбацией. В противоположность описанию истории болезни я склонен предположить последнее. Впрочем, является несомненным, что враждебный комплекс, направленный против отца, повсюду скрывает у Ганса чувственный комплекс по отношению к матери; также и в анализе он был раскрыт и устранен первым.

В других случаях болезни нашлось бы гораздо больше данных, чтобы сказать о структуре невроза, его развитии и распространении, но история болезни нашего маленького Ганса слишком короткая; сразу после своего начала она сменяется историей лечения. Когда затем во время лечения фобия, казалось, продолжала развиваться, вовлекала в свой круг новые объекты и новые условия, самостоятельно лечивший отец был, разумеется, достаточно благоразумен, чтобы увидеть в этом лишь проявление уже готовой, а не новой продукции, которую можно было бы поставить в вину лечению. На такое благоразумие не всегда можно рассчитывать в других случаях лечения.

Прежде чем объявить этот синтез завершенным, я должен оценить еще и другую точку зрения, встав на которую мы столкнемся со множеством трудностей в понимании невротических состояний. Мы видим, как нашего маленького пациента охватывает приступ вытеснения, затрагивающий как раз его господствующие сексуальные компоненты [69]. Он отказывается от онанизма, с отвращением отметает от себя то, что напоминает экскременты и присутствие при естественных отправлениях. Но это не те компоненты, которые возбуждаются при поводе к болезни (при виде падающей лошади) и которые поставляют материал для симптомов, содержание фобии.

Таким образом, здесь есть повод установить принципиальное различие. Вероятно, более глубокого понимания случая болезни можно достичь, если обратиться к тем другим компонентам, которые отвечают обоим вышеупомянутым условиям. У Ганса это — побуждения, которые уже раньше были подавлены и которые, насколько мы знаем, никогда не могли проявиться свободно: враждебно-ревнивые чувства к отцу и садистские, соответствующие смутному представлению о коитусе, влечения к матери. Возможно, в этих ранних подавлениях и состоит предрасположение к последующему заболеванию. Эти агрессивные склонности у Ганса не нашли выхода, и, как только в период лишения и возросшего сексуального возбуждения, усилившись, они хотят прорваться, разгорается та борьба, которую мы называем «фобией». При этом часть вытесненных представлений в качестве содержания фобии, искаженная и переписанная на другой комплекс, проникает в сознание; но нет сомнений, что это жалкий успех. Победа остается за вытеснением, которое при этой возможности перебрасывается на другие — неактуальные — компоненты. Это ничего не меняет в том, что сущность болезненного состояния остается полностью связанной с природой отвергаемых компонентов влечения. Целью и содержанием фобии является значительное ограничение свободы действий; стало быть, она представляет собой мощную реакцию против темных двигательных импульсов, которые хотели обратиться прежде всего против матери. Для мальчика лошадь всегда была примером удовольствия, получаемого от движения («Я молодая лошадь», — говорит Ганс, носясь перед домом), но, так как двигательное удовольствие включает в себя импульс коитуса, невроз его ограничивает, а лошадь возводится в символ ужаса. Похоже на то, что вытесненным влечениям в неврозе не остается ничего, кроме чести доставлять в сознание поводы для тревоги. Но какой бы ясной ни была победа сексуального отвержения в фобии, компромиссная природа болезни все же не допускает того, чтобы вытесненное добилось чего-то другого. Фобия лошади — это все-таки снова препятствие выходу на улицу, и она может служить средством, позволяющим оставаться дома с любимой матерью. В этом победоносно утвердила себя его нежность к матери; любовник из-за фобии цепляется за свой любимый объект, но, разумеется, следит и за тем, чтобы остаться невредимым. В этих обоих воздействиях проявляется истинная природа невротического заболевания.

Недавно А. Адлер в одной богатой идеями работе, из которой я заимствовал термин «скрещение влечения», написал, что тревога возникает в результате подавления влечения, названного им «агрессивным», и во всеобъемлющем синтезе отвел этому влечению главную роль «в жизни и в неврозе». Если бы мы пришли к выводу, что в нашем случае фобии тревогу следует объяснять вытеснением тех агрессивных наклонностей — враждебных в отношении отца и садистских в отношении матери, — то, наверное, мы получили бы блестящее подтверждение воззрения Адлера. И все же я не могу согласиться с этим воззрением, которое считаю вводящим в заблуждение обобщением. Я не могу решиться признать наличие особого агрессивного влечения наряду и на равных правах с известными нам влечениями к самосохранению и сексуальными влечениями [70]. Мне кажется, что Адлер неправомерно гипостазировал общий и непременный характер всех влечений, а именно то «влекущее», напористое в них, что мы можем описать как способность давать толчок двигательной сфере, в некое особое влечение. В таком случае после того, как у других влечений «агрессивным влечением» отбирается отношение к средствам достижения цели, у них не осталось бы ничего, кроме отношения к этой цели; несмотря на всю ненадежность и неясность нашей теории влечений, я хотел бы пока придерживаться привычного представления, которое оставляет за каждым влечением его собственную способность становиться агрессивным, и в обоих влечениях, достигающих у нашего Ганса вытеснения, я бы признал давно известные компоненты сексуального либидо.

3

Прежде чем теперь приступить к предположительно краткому обсуждению того, что можно извлечь ценного из фобии маленького Ганса для детской жизни и детского воспитания в целом, я должен ответить на давно отложенное возражение, которое напоминает нам, что Ганс — невротик, отягощен наследственностью, дегенерат, то есть ненормальный ребенок, и выводы, сделанные на нем, нельзя переносить на других детей. Мне уже заранее огорчительно думать, как все приверженцы учения о «нормальном человеке» будут третировать нашего бедного маленького Ганса, узнав, что у него действительно можно доказать наследственную отягощенность. Его красивой матери, которая стала невротической, пережив конфликт своего девичьего возраста, я тогда оказал помощь, и это даже положило начало моим отношениям с его родителями. Я осмелюсь лишь со всей робостью привести кое-какие доводы в его защиту.

Прежде всего, Ганс совсем не тот, кого после строгого наблюдения можно было бы представить дегенеративным, наследственно предопределенным к нервозности ребенком. Напротив, это физически хорошо развитый, веселый, любезный, с живым умом мальчишка, которому может порадоваться не только его собственный отец. Правда, в его раннем сексуальном развитии не приходится сомневаться, но для правильного суждения у нас нет достаточного сравнительного материала. Так, например, из результатов одного массового исследования, проведенного в Америке, я сделал вывод, что такой же ранний выбор объекта и любовные ощущения у мальчиков встречаются не так уж редко, а из истории детства людей, признанных позднее «великими», известно именно то, что и я склонен думать: раннее сексуальное развитие является редко отсутствующим коррелятом интеллектуального развития и поэтому у одаренных детей оно встречается чаще, чем этого можно было бы ожидать.

Далее, сознаваясь в моей пристрастности к маленькому Гансу, я выставляю как довод, что он — не единственный ребенок, который в тот или иной период своего детства заболевает фобиями. Как известно, эти заболевания встречаются необычайно часто, в том числе и у тех детей, воспитание которых по строгости не оставляет желать ничего большего. Данные дети позднее либо становятся невротическими, либо остаются здоровыми. Их фобии заглушаются в детской комнате, потому что они недоступны лечению и, несомненно, доставляют множество неудобств. Затем в течение месяцев или лет они идут на убыль и кажутся излеченными; какие психические изменения обусловливает подобное излечение, какие изменения характера с ними связаны — этого никто не знает. Если потом однажды принимаешься за психоаналитическое лечение взрослого невротика, который, допустим, заболел только в зрелые годы, то обычно узнаешь, что его невроз связан с той детской тревогой, представляет собой ее продолжение и что, стало быть, начиная с тех детских конфликтов всю жизнь продолжалась непрерывная, но и вместе с тем безмятежная психическая работа, независимо от того, оставался ли постоянным их первый симптом или он отступил под давлением обстоятельств. Поэтому я думаю, что наш Ганс был болен, наверное, не сильнее многих других детей, которых не клеймят как «дегенератов»; но, так как его воспитывали без запугивания, как можно бережнее и с как можно меньшим принуждением, без строгостей и с возможно малым принуждением, его тревога вела себя смелее. Ведь в воспитании детей мы хотим, только чтобы нас оставили в покое, не хотим переживать трудностей — словом, растим послушного ребенка и обращаем очень мало внимания на то, полезен ли для ребенка такой ход развития. Таким образом, я мог бы представить себе, что для нашего Ганса было целительно продуцировать эту фобию, потому, что она направила внимание родителей на неизбежные трудности, которые в процессе культурного воспитания доставляет ребенку преодоление врожденных компонентов влечения, и потому, что это его нарушение повлекла за собой помощь отца. Возможно, теперь у него есть преимущество перед другими детьми из-за того, что он больше не носит в себе того зачатка вытесненных комплексов, который всякий раз должен что-то значить для будущей жизни, который, несомненно, в той или иной степени влечет за собой искажение характера, если не предрасположение к последующему неврозу. Я склонен так думать, но не знаю, разделят ли мое мнение также и многие другие, признает ли мою правоту опыт.

Я должен, однако, спросить: чем повредило Гансу выведение на свет комплексов, не только вытесняемых детьми, но и внушающих страх родителям? Разве мальчик начал серьезно относиться к своим притязаниям на мать или место дурных намерений по отношению к отцу заняло рукоприкладство? Несомненно, этого будут бояться многие, которые недопонимают сущность психоанализа и думают, что можно усилить дурные влечения, если их сделать осознанными. Эти мудрецы только тогда поступают последовательно, когда во имя Господа Бога отговаривают заниматься дурными вещами, скрывающимися за неврозом. При этом, правда, они забывают, что они — врачи, и у них появляется фатальное сходство с шекспировским Кизилом в «Много шума из ничего», который посланной страже тоже дает совет держаться подальше от всякого соприкосновения с повстречавшимися ворами и разбойниками. Подобный сброд совсем не компания для честных людей [71].

Напротив, единственные последствия анализа заключаются в том, что Ганс выздоравливает, не боится больше лошадей и обращается с отцом скорее фамильярно, о чем тот сообщает с усмешкой. Но то, что отец теряет в почтении, он приобретает в доверии: «Я думал, что ты знаешь все, раз ты знал это о лошади». Собственно говоря, анализ не отменяет результат вытеснения; влечения, которые тогда были подавлены, остаются подавленными, но он достигает этого результата другим путем, заменяет процесс вытеснения, который является автоматическим и чрезмерным, сдержанным и целенаправленным преодолением с помощью высших душевных инстанций, — словом, он заменяет вытеснение осуждением. Он кажется нам давно вынашиваемым доказательством того, что сознание имеет биологическую функцию, что с его вступлением в игру связана значительная выгода [72].

Если бы все зависело только от меня, то я бы рискнул дать ребенку еще одно разъяснение, которое от него скрыли родители. Я подтвердил бы его инстинктивные предчувствия, рассказав ему о существовании вагины и коитуса, тем самым еще в значительной степени уменьшил бы неразрешенный остаток и положил бы конец его неуемному любопытству. Я убежден, что вследствие этих разъяснений не пострадали бы ни его любовь к матери, ни его детский нрав и он понял бы, что с занятиями этими важными, даже импозантными вещами нужно повременить, пока его желание стать большим не исполнится. Но педагогический эксперимент так далеко не зашел.

То, что между «нервными» и «нормальными» детьми и взрослыми нельзя провести четкой границы, что «болезнь» — это чисто практическое суммарное понятие, что предрасположение и переживание должны совпасть, чтобы переступить порог для достижения этой суммации, что вследствие этого многие индивиды постоянно переходят из категории здоровых в категорию нервнобольных и гораздо меньшее число проделывает путь также и в обратном направлении, — все это вещи, о которых так часто говорилось и которые находили такой большой отклик, что я со своими утверждениями, несомненно, не одинок. То, что воспитание ребенка может оказать огромное влияние на пользу или во вред предрасположению к болезни, принимаемому во внимание при этой суммации, по меньшей мере весьма вероятно, но к чему должно стремиться воспитание и где оно должно вмешиваться — это по-прежнему кажется очень спорным. До сих пор оно всегда ставило себе задачей обуздание или, вернее, подавление влечений; результат не был удовлетворительным, а там, где его достигали, то это происходило к выгоде небольшого числа привилегированных людей, от которых подавления влечений и не требуется. Никто также не задавался вопросом, каким путем и с какими жертвами достигалось подавление неудобных влечений. Но если заменить эту задачу другой: с наименьшим ущербом для активности индивида сделать его культурным и социально приемлемым, — то полученные благодаря психоанализу сведения о происхождении патогенных комплексов и о ядре любого невроза, в сущности, притязают на то, чтобы быть воспринятыми воспитателем как неоценимая подсказка в его обращении с ребенком. Какие практические выводы из этого вытекают и насколько опыт может оправдать их использование в наших социальных условиях — это я уступаю другим для испытания и решения.

Я не могу расстаться с фобией нашего маленького пациента, не высказав предположения, которое делает для меня анализ, ведущий к излечению, особенно ценным. Строго говоря, из этого анализа я не узнал ничего нового, ничего такого, чего я уже раньше — зачастую менее отчетливым и не столь непосредственным образом — не мог разгадать у других пациентов, лечившихся в зрелом возрасте. А поскольку неврозы этих других больных каждый раз можно было свести к тем же самым инфантильным комплексам, которые раскрывались за фобией Ганса, я склонен считать этот детский невроз типичным и образцовым, словно разнообразие невротических явлений вытеснения и богатство патогенного материала не препятствуют выведению весьма немногочисленных процессов в одних и тех же комплексах представлений.

---

Постскриптум
к анализу маленького Ганса
(1922)

Несколько месяцев назад — весной 1922 года — мне представился один молодой человек и заявил, что он — «маленький Ганс», о детском неврозе которого я сообщил в 1909 году. Я был очень рад снова его увидеть, ибо примерно через два года после окончания его анализа он пропал из моего поля зрения, и я более десяти лет ничего не знал о его судьбе. Публикация этого первого анализа, проведенного с ребенком, вызвала большую шумиху и еще большее негодование, и бедному мальчику было напророчено большое несчастье, потому что его в столь нежном возрасте «лишили невинности» и сделали жертвой психоанализа.

Но ни одно из всех этих опасений не оправдалось. Теперь маленький Ганс был статным 19-летним юношей. Он утверждал, что вполне хорошо себя чувствует и не страдает никакими недугами или торможениями. Он не только без нарушений прошел через пубертат, но и с честью выдержал одно из самых тяжелых испытаний для его эмоциональной жизни. Его родители развелись, и каждый из них заключил новый брак. Поэтому он живет один, но хорошо ладит с обоими родителями и лишь сожалеет, что из-за распада семьи оказался разделен со своей любимой младшей сестрой.

Одно сообщение маленького Ганса показалось мне особенно удивительным. Я также не решаюсь дать ему объяснение. Когда он читал свою историю болезни, рассказывал он, ему все казалось чужим, он не узнавал себя, не мог ничего вспомнить, и, только когда он наткнулся на поездку в Гмунден, у него забрезжило нечто сродни проблеску воспоминания: это мог быть он сам. Стало быть, анализ не уберег случившееся от амнезии, а сам подвергся амнезии. Нечто похожее иногда происходит во сне с человеком, знакомым с психоанализом. Его будит сновидение, он решает без промедления его проанализировать, вновь засыпает, довольный результатом своих усилий, а на следующее утро сновидение и анализ забываются.