Оглавление

Предисловие

Я начал писать эту историю пятнадцать лет назад. Она менялась, уходила в стол, возвращалась. Сейчас я выпускаю её — не идеальной, но живой.

Спасибо, что прошли этот путь вместе с ней. И со мной.

«Граница пепла» — финальная книга четырёхтомного цикла «Тень на склоне магии», история мальчика, который ещё не знает, в кого превращается.

Все права защищены. Ни одна часть этой книги не может быть воспроизведена, передана, опубликована или сохранена в любой форме без письменного разрешения автора, за исключением кратких цитат в рамках закона.

Это художественное произведение. Все персонажи, события и места вымышлены. Любые совпадения с реальными людьми или обстоятельствами — случайны.

Глава 1 — Тюрьма

Третий день тянулся бесконечно, неотличимый от предыдущих двух. Время здесь, в городской тюрьме Алтариса, утратило свой привычный ход, превратившись в вязкую, тягучую массу. Наша камера была небольшой, шагов десять в длину и пять в ширину, с низким сводчатым потолком, на котором плясали уродливые тени от единственного факела в коридоре, чей свет едва пробивался сквозь ржавую решетку на двери. Воздух был спертым, тяжелым, пропитанным запахами нечистот, пота и застарелого страха. Маленькое окно почти не давало света. Вдоль стен были разбросаны грязные, свалявшиеся тюфяки, набитые гниющей соломой, которая кололась даже через одежду.

Нас почти не кормили. Раз в день нам швыряли несколько корок заплесневелого хлеба и давали ведро с мутной, вонючей водой. В первый день не было и этого — нас просто бросили в камеру, и мы страдали от жажды, слушая, как где-то в коридоре капает вода, и этот звук сводил с ума. Слабость от голода и постоянная жажда делали ожидание еще более мучительным.

Мы сидели на холодном каменном полу и ждали. Я прислонился к стене, и тупо смотрел на пляшущие тени. Голод превратился в постоянную сосущую боль в животе, а от сна на холодном камне ломило все тело. Но физические страдания были ничем по сравнению с чувством вины, которое грызло меня изнутри. Я подвел их. Всех. Веймар, Лиска… где они сейчас? Живы ли? Их судьба была мне неизвестна, и это неведение было пыткой похуже любой другой. Я снова и снова прокручивал в голове наши последние действия, искал ошибку, тот роковой момент, когда все пошло не так. Но ответ ускользал, оставляя лишь горький привкус провала. Я — тот, кто привел свой отряд в ловушку. Я, Щеголь и Нут, а вместе с нами еще с десяток таких же бедолаг. Компания подобралась разношерстная. Было несколько наемников, как и мы, попавшихся во время смены власти. Один из них, здоровенный детина с перебитым носом, не переставая, тихо матерился, перечисляя всех светлых и темных богов. Другой, худой и жилистый, с бегающими глазками, постоянно озирался по сторонам, будто искал способ просочиться сквозь стену. Остальные были местными горожанами. Среди них выделялся седой старик, похожий на торговца, который сидел, обхватив голову руками, и тихо раскачивался из стороны в сторону. Рядом с ним примостился молодой парень, почти мальчишка, который то и дело всхлипывал, размазывая грязь по лицу. Мы старались держаться вместе, в самом темном углу, подальше от остальных.

— Ну и что мы им скажем, когда они все-таки решат с нами поговорить? — прошептал Нут, его голос был едва слышен на фоне общего шума. — Почему мы в форме стражи?

— Скажем, что нашли ее, — тут же отозвался Щеголь своим обычным шепотом, в котором всегда слышалась насмешка. — Ограбили парочку стражников в переулке, отобрали одежду, чтобы легче было по городу шастать. А что? По-моему, отличная легенда. Простая и понятная.

— И они сразу нам поверят, — проворчал Нут. — Особенно когда увидят, сколько у нас денег. Стражники, которые грабят других стражников ради формы, не носят с собой целое состояние. Это глупо.

— Зато весело, — хмыкнул Щеголь. — Представь их лица.

Я молчал, слушая их перепалку. Опасения Нута были более чем обоснованы. Деньги. Вот наша главная проблема. Они не вязались ни с одной легендой, которую мы могли бы придумать. Ясно было одно: говорить нужно всем одно и то же. Любое расхождение в показаниях станет для нас концом.

Надежды на то, чтобы выбраться, таяли с каждым часом. Нас не допрашивали, никуда не переводили. Просто заперли, предварительно вывернув все карманы.

Мы так и остались в нашей форме стражников, которая теперь казалась нелепым маскарадным костюмом. Все наши пожитки, все, что связывало нас с прошлой жизнью и давало хоть какую-то уверенность, было отобрано. У нас забрали деньги — все до последней монеты, оружие. Лично у меня вытряхнули самое ценное: мешочек с семенами, что я берег как зеницу ока, и амулет, который я взял из сейфа мэра в ратуше в прошлой жизни, в последней миссии. Потеря этих вещей ощущалась острее, чем потеря золота. Амулет был очень красив, и я не думал, что опять так быстро его потеряю. Прямо как тот, что с меня срезал Тай в первые дни в Велграде. А семена… они были памятью о матери, связью с домом, с чем-то настоящим и живым в этом мире предательства и крови. Теперь я чувствовал себя опустошенным, лишенным не просто имущества, а части себя.

Тишину, прерываемую лишь покашливанием и бормотанием спящих, разорвал резкий скрежет замка. Все встрепенулись. Дверь со скрипом отворилась, и в проеме показался охранник в кольчуге поверх стеганой куртки, на груди которого было вышито восходящее солнце. Он выглядел растерянным, его глаза бегали по грязным, изможденным лицам заключенных. Наконец его взгляд остановился на нас троих, выделявшихся своей формой.

— Стражники — на выход, — бросил он, и в его голосе слышалась неуверенность.

Мы переглянулись. Сердце заколотилось быстрее. Что это значит? Казнь? Или, наоборот, свобода? Мы поднялись на затекшие ноги, разминая онемевшие мышцы. Когда мы проходили мимо седого торговца, тот поднял голову. Его глаза, полные отчаяния, на секунду встретились с моими. «Не верьте им, мальцы, — прошептал он так тихо, что я едва расслышал. — Ни единому слову». Его слова ледяным клинком вонзились в мою спину.

За дверью нас уже ждал конвой — еще шестеро солдат. У всех на груди красовалась нашивка с восходящим солнцем. Один из них, с жестоким лицом, грубо заломил руки за спину Щеголю и с силой затянул веревку, отчего тот скрипнул зубами. Другой, что вязал меня, действовал иначе — быстро, деловито, без лишней злобы. Конвой повел нас по лабиринту тюремных коридоров. Воздух здесь был еще более спертым и холодным, пахло плесенью и мочой. Мы проходили мимо других камер, из темноты которых на нас смотрели десятки глаз. В них не было ничего, кроме пустоты и застарелого ужаса. Из-за одной из дверей доносился тихий, монотонный плач. Где-то вдали глухо лязгнуло железо, и по коридору прокатилось долгое, затухающее эхо. Наши шаги гулко отдавались от каменных стен, отсчитывая мгновения до неизвестности.

Нас вывели на второй этаж. Здесь было чище и светлее. Вдоль стен стояли грубые деревянные лавки, а напротив них — ряд одинаковых дверей. Наши провожатые замешкались, кажется, не зная, что делать дальше. Они начали тихо, но ожесточенно спорить, кто из нас должен идти первым. Эта заминка была странной и лишь усиливала тревогу.

Внезапно одна из дверей распахнулась, и на пороге появился недовольный лысый мужчина. Он был одет в простую серую робу, ничем не примечательную, если бы не нашивка на рукаве — искусно вышитое изображение восходящего солнца. В его облике чувствовалась власть и уверенность, несмотря на простую одежду.

— Да чего вы, как женщины в базарный день? — раздраженно бросил он стражникам. — Ведите любого. Например, его, — он кивнул в мою сторону.

Меня с силой затолкнули в комнату, и дверь за спиной с глухим стуком захлопнулась. После светлого коридора комната выглядела погруженной в полумрак. В нос ударил резкий запах уксуса, старой бумаги и чего-то еще, металлического и неприятного. Она была большой и пугающей. На стенах, словно чудовищные украшения, были развешаны пыточные инструменты: клещи, крюки, щипцы всех размеров и форм. Посередине стояло большое деревянное ложе с кандалами для рук и ног. От одного взгляда на него по спине пробегал холодок.

Солдат с мечом на поясе, сидящий в углу, молча указал на скамью у простого деревянного стола. Стол и две лавки напротив друг друга выглядели до нелепого обыденно в этом зале ужаса. Я послушно сел. Лысый мужчина в сером опустился на лавку напротив.

Он долго молча смотрел на меня, его взгляд был тяжелым и пронзительным. Он неторопливо потер старый, побелевший шрам на руке, затем постучал кончиками пальцев по столешнице, словно отбивая какой-то одному ему известный ритм. Этот звук в тишине комнаты действовал на нервы. Наконец он взял со стола какую-то бумагу и начал читать, изредка хмурясь.

— Ты Нут? — наконец спросил он.

— Нет.

— А-а-а… — протянул он, отложил первый лист и взял другой. Он снова углубился в чтение, а я тем временем успел оценить толщину бумаг. Всего несколько тонких листков на каждого из нас. Они почти ничего о нас не знали.

Лысый с шуршанием отбросил листки в сторону.

— Такой молодой… — сказал он задумчиво, почти сочувственно. — Это не первый город, который занимают наши войска. И знаешь, что мы обычно делаем? Всех наемников, да и простых стражников, мы освобождаем. Они сдают оружие и идут на все четыре стороны. Смысла вас держать нет. Работайте, платите подати, будьте обычными подданными великой Солверии…

Его слова зажгли во мне искру надежды. Может, и вправду все обойдется? Может, нас просто отпустят? Я внимательно слушал, боясь пропустить хоть слово.

Лысый же, выдержав паузу, продолжил, и его тон стал жестче:

— Только вот пара вопросов осталась без ответов. Я многое повидал на своем веку, но чтобы стражником стал мальчишка… Тебе сколько? Лет четырнадцать? Похоже, вы и не стражники вовсе. Но кто тогда? Наемники? Может, и так. Но в таком случае, вы самые богатые наемники из всех, что попадались нам на пути.

Он порылся в ящике стола и с грохотом вывалил на столешницу мой кошель. Золотые монеты рассыпались по дереву, их звон прозвучал оглушительно громко в тишине комнаты.

— Молчишь? Хорошо. А кто та девушка, что была с вами? Вот это для меня настоящая загадка. У всех вас были одинаковые, просто огромные суммы. Захотели бы вы, и еще сотня наемников билась бы за вас. Но вас было всего пятеро… Почему? Вы боялись огласки? Кто она такая, эта девушка? Кто вас нанял — она или кто-то еще?

Я молчал. Вопросы били наотмашь, в голове гудело. Я отчаянно пытался придумать правдоподобный ответ, но на ум ничего не шло. Они явно уже говорили с Лиской, и, судя по всему, она им ничего толкового не сказала. Что они сделают, если узнают правду? Что эти деньги — награда за кражу, за проникновение в ратушу, за планы побега… Отпустят ли они воров так же охотно, как отпускают обычных стражников? Сомнительно.

Я опасливо покосился на железные крюки и щипцы, зловеще блестевшие слева от меня.

Лысый проследил за моим взглядом и усмехнулся.

— О, не стоит их опасаться. Это наследие ваших жестоких палачей. Я не дознаватель и вовсе не хочу случайно убить или покалечить какую-нибудь важную персону. — Он сделал многозначительную паузу. — Молчишь — дело твое. Ну что, поговорим?

Я продолжал молчать, вцепившись пальцами в край скамьи.

Лысый хмыкнул, его губы скривились в подобии улыбки. Он подвинул к себе листы бумаги и, взяв перо, макнул его в чернильницу и начал что-то быстро писать. Закончив, он сделал знак солдату. Тот тут же подхватил меня под руку и повел к выходу.

Я вышел из комнаты и увидел испуганные, изучающие взгляды моих друзей. Они ждали знака, любой подсказки. Я должен был их успокоить, передать им свою шаткую уверенность. Я посмотрел на Щеголя, потом на Нута, подмигнул обоим и заставил себя улыбнуться. Охранники снова схватили меня и почти волоком потащили обратно в нашу камеру.

Как только за мной захлопнулась дверь, оставшиеся заключенные обступили меня, засыпая вопросами. Как проходит допрос? Угрожал ли тот, кто со мной говорил? Какие вопросы задавал? Я отвечал на все, что мог, стараясь не выдать своего страха. Но один вопрос, заданный одним из горожан, я проигнорировал.

— Кого вы охраняли? — спросил он. Вопрос прозвучал странно. Другие беспокоились лишь о своей шкуре, о том, что ждет их. А этому было дело до нашей компании.

Вскоре вернулся Нут. Его провели в камеру, и он, не говоря ни слова, прошел в наш угол и опустился на тюфяк. Лицо у него было бледным, почти серым, а взгляд — пустым, устремленным в одну точку. Он выглядел так, словно из него выкачали все силы. За ним привели Щеголя. Тот попытался привычно ухмыльнуться, но улыбка вышла кривой и жалкой. В его обычно насмешливых глазах плескался неподдельный страх. Он быстро сел рядом с нами, стараясь, чтобы его дрожь была не так заметна. Мы забились в угол и попытались вполголоса обсудить случившееся.

— Похоже, колоться нельзя, — зашептал Щеголь. — Наш магистр, перед тем как мы решили уезжать из столицы, рассказывал, что в Солверии воры попадают в рабство. Не верю я в их доброту. Вас тоже про деньги спрашивали?

— Да, — кивнул Нут. — И про Лиску…

К нам подсел тот самый горожанин, вопрос которого я проигнорировал. Он с неприкрытым интересом прислушался к нашему разговору. Мы все трое разом уставились на него.

— Ну, позвольте послушать, — заюлил он, изображая возмущение. — Я ведь, поди, следующим туда пойду. Не хочу чего лишнего сболтнуть.

Щеголь вдруг по-идиотски улыбнулся, передразнивая заискивающую улыбку горожанина.

— Сказали, выпустят всех, да еще и в армию солверийскую возьмут, — весело начал он. — Кто оружие держать умеет — дадут надел земли на восточном берегу Черной реки. Будем там воспевать славу солверийскому королю среди местного населения…

Горожанин понял, что над ним издеваются, злобно зыркнул на нас и отошел в сторону.

— У меня отмычки при первом обыске нашли, — почти беззвучно прошептал Щеголь, облизав пересохшие губы. — По ним тоже вопросы были. И про вас спрашивали… Но, похоже, трогать нас не станут. Во всяком случае, пока. Что делать будем?

Нут прошипел:

— Нужно сказать, что нас наняла какая-то знатная дама. Где-то в храмовом квартале.

— А Лиску бросим? Она-то нас не сдала… — возразил я.

— Н-да-а… ситуация, — промолвил Щеголь, почесав затылок.

Из нашей камеры начали выводить и других людей. Кого-то по одному, кого-то парами. Но никто из них больше не возвращался. Мы сидели молча. Оставшийся с нами горожанин пялился на нас из другого угла и тоже молчал. Время текло. Солнце скрылось за углом здания, и его лучи больше не проникали в маленькое зарешеченное окно под потолком. Нут, измотанный напряжением, лег на освободившийся тюфяк и почти сразу заснул. Я же не мог сомкнуть глаз. Все мои мысли были о Лиске. Где она сейчас? Слова лысого о «важной персоне» вселяли слабую надежду. Скорее всего, ее приняли за какую-то богачку и держат отдельно, в лучших условиях.

Снова щелкнул замок. Тот самый горожанин встал и, недовольно глянув на нас, вышел, даже не дожидаясь окрика стражника. Его уверенные шаги затихли где-то в глубине коридора.

Щеголь вдруг оживился:

— О-о, да это стукач! Его специально к нам подсадили.

— Чего это ты так решил? — спросил я, хотя и сам уже начал догадываться.

— Да он единственный, кого не связали на выходе! Сразу куда-то пошел, как будто лучше стражи дорогу знает.

Я вспомнил его странный, неуместный вопрос и то, как он единственный не вздрогнул, когда за дверью лязгнул засов. Он ждал этого. И я понял, что Щеголь, скорее всего, прав. Только этого человека интересовало, кого именно мы сопровождали.

— Значит, он слышал, как мы говорили про деньги, — прошипел Нут, его лицо стало еще бледнее. — И про отмычки Щеголя. Теперь они знают все.

— Не все, — возразил я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно. — Он не знает, кто мы. И не знает, откуда деньги. Он мог слышать обрывки, но не весь разговор.

— Но этого достаточно, чтобы нас не отпустили, — мрачно заключил Щеголь. Его обычная бравада испарилась без следа. — Теперь они будут копать глубже.

— Ты говорил про рабство. Расскажи еще, — попросил я, и мой голос прозвучал глухо.

— А что говорить? Я слышал то же, что и все, когда магистр рассказывал. Украл ты, убил — попадешь в рабство. Будешь бесплатно горбатиться на рудниках или стройках. За убийство, вроде бы, навсегда рабом делают. Если что-то несерьезное совершил, — через годик-другой, может, и отпустят. Если доживешь. А пока будешь делать, что прикажут. И горшки ночные выносить, и канавы копать. А может, и постель какому-нибудь господину греть…

Эти слова ледяным грузом опустились мне на сердце. Я не хотел становиться рабом. Не хотел предавать Лиску, которая доверилась нам. Но и как выбраться отсюда, я не представлял. Ловушка захлопнулась. Холодный, липкий страх окутал меня, и я понял, что в этой тюрьме мы можем потерять не только свободу, но и самих себя.

Глава 2 — Караван

Утро началось не с криков стражи и не со скрежета замков, а с запаха. Манящего запаха еды. Он просачивался сквозь решетку, дразня и обещая. В камере наступило почти благоговейное молчание, прерываемое лишь жадным сглатыванием слюны.

Вскоре появился тот же рассеянный охранник, что выводил нас вчера, но на этот раз он был не один. За его спиной двое других заключенных тащили большой котел, от которого валил пар.

Нам раздали помятые деревянные миски и черпаком плеснули в них мутную жидкость с редкими островками разваренных овощей. Вдогонку каждому кинули по краюхе серого, но не заплесневелого хлеба.

Я поднес свою драгоценную миску к лицу и глубоко вдохнул. Пахло вареной капустой, морковью и чем-то еще, неуловимо знакомым, возможно, луком. Я отправил первую ложку в рот. Суп был жидким, почти безвкусным, но горячим. Тепло разлилось по телу, прогоняя часть тюремного холода, что, казалось, впитался в самые кости. Хлеб был жестким, но после трех дней голодовки казался мне слаще любой сдобы.

— А я вам говорю, этому супу не хватает только одного, — вещал Щеголь, громко прихлебывая из миски. Он уже пришел в себя после вчерашнего допроса, и его обычная маска шутника снова была на месте, пусть и сидела не так прочно, как раньше. — Немного поэзии! О, суп! Ты дар богов, ты наш спаситель! В твоих глубинах я вижу… я вижу…

Он нахмурился, пытаясь подобрать рифму.

— Картошку видишь? — проворчал Нут, не отрываясь от своей порции. — Нет? Вот и я не вижу. Так что ешь молча.

Щеголь фыркнул, но спорить не стал. Он был прав в одном: эта еда была даром богов. Она вернула нам немного сил и, что важнее, крупицу надежды.

Не успели мы доскрести остатки со дна мисок, как дверь снова распахнулась.

— Все на выход! Живо!

Нас выгнали в коридор. Стражники действовали быстро и грубо, подталкивая нас к выходу. На этот раз они связали нам руки не за спиной, а спереди, перехватив запястья жесткой веревкой. Это было неудобно, но все же лучше, чем полная беспомощность. Я с удивлением понял, что ведут нас не в ту сторону, куда вчера. Не на второй этаж, в комнату для допросов, а вниз, к главному выходу. Хорошо это или плохо? Сердце забилось в тревожном ритме.

Коридор закончился тяжелой дубовой дверью, окованной железом. Когда ее открыли, в глаза ударил яркий, почти болезненный солнечный свет. Я зажмурился, а когда проморгался, увидел перед собой тюремный двор.

Он был окружен высокими каменными стенами с металлическими шипами наверху. В центре двора стояло не меньше дюжины простых крестьянских телег, запряженных тощими, понурыми лошадьми. В телегах уже сидели люди — такие же, как мы, заключенные, со связанными руками и печатью отчаяния на лицах. Вокруг сновали солверийские солдаты в серых доспехах, их крики смешивались с плачем женщин и руганью мужчин.

Воздух пах пылью, конским потом и свободой. Этот запах пьянил и одновременно причинял боль.

Заправлял всем вчерашний лысый дознаватель. Он не кричал, а отдавал короткие, резкие команды, и его слушались беспрекословно. Он двигался с деловитой уверенностью хозяина положения, указывая, кого в какую телегу сажать.

За нами из тюрьмы вывели еще с десяток заключенных. Некоторые были похожи на наемников, часть была одета как городская стража. Всех их так же грубо подталкивали к повозкам.

Нам троим не нашлось места в ближайших телегах. Лысый окинул нас цепким взглядом, на мгновение задержавшись на нашей форме, и махнул рукой:

— Этих — вперед.

Нас повели в голову формирующейся колонны. Солдаты без лишних церемоний затолкали Щеголя, а за ним и меня с Нутом, в первую же повозку. Мы повалились на грязную солому, едва не покалечив одного из сидевших там людей.

Лысый что-то крикнул офицеру на коне, и тот тут же разразился командами. Всадники начали выстраиваться по бокам колонны. Огромные ворота тюремного двора медленно, со скрежетом, поползли в стороны, открывая вид на городскую улицу. Мы двинулись.

В повозке, кроме нас, сидело еще несколько человек. Двое, одетые в лохмотья, вели тихий спор.

— На рудники, говорю тебе, — шипел один, костлявый, с ввалившимися щеками. — В горах нужны рабы. Будем кайлом махать до самой смерти.

— Лучше уж смерть, чем рудники, — отвечал второй, плотный, с бритой головой. — Говорят, они сначала отвозят на юг, а там казнят всех, кто с оружием в руках попался. Для устрашения.

Их шепот, полный отчаяния, смешивался со скрипом колес и создавал гнетущую атмосферу.

Нут, который сидел ближе к борту, вдруг ткнул меня локтем в бок и кивнул на человека, сидевшего рядом с ним. Того самого, которого мы едва не сшибли.

— Смотри, — прошептал он.

Я поднял глаза и застыл. Напротив меня, прислонившись к борту телеги, сидел командор Веймар.

Он был неузнаваем. Без своих старых доспехов из черненого серебра, в простой серой рубахе, испачканной грязью и кровью. Его правая рука была неумело перевязана какой-то тряпкой, пропитавшейся бурыми пятнами. Лицо осунулось, покрылось щетиной, а в глазах, которые я помнил острыми и властными, теперь застыла серая пустота. Он смотрел прямо перед собой, не видя ни нас, ни происходящего вокруг. Видеть его таким было больно. Этот человек вел в бой тысячи, его слово было законом, его взгляд заставлял трепетать. А теперь… теперь он был лишь тенью себя прежнего. Волна бессильной ярости поднялась во мне — ярости на короля, который предал свою армию, на мэра, открывшего ворота врагу. Они сломали не просто солдата, они сломали символ. Это был сломленный человек.

Я долго не решался заговорить. Что можно сказать командиру, проигравшему войну и потерявшему армию? Но молчание было еще более невыносимым. Я неуверенно покосился на солдат, сидевших на козлах, и тихо произнес:

— Командор Веймар?

Он вздрогнул, словно его ударили, и медленно повернул голову. Его пустой взгляд сфокусировался на мне. Он смотрел несколько долгих мгновений, и я увидел, как в его глазах постепенно разгорелось узнавание. Он открыл рот, хотел что-то сказать, но лишь беззвучно шевельнул пересохшими губами.

— Разведчик… — наконец хрипло произнес он. — Хотя армии больше нет. Я рад, что ты выжил, Крас.

Нут и Щеголь, услышав мое настоящее имя, одновременно переглянулись. На их лицах было написано откровенное изумление. Нут знал, как меня зовут, но Щеголю я его не рассказывал. Что ж, похоже, теперь мне снова можно забыть про мою воровскую кличку. Я лишь едва заметно качнул головой, прося их молчать.

— Я тоже рад, что вы выжили, командор.

— Командор… — он горько усмехнулся. — Какой из меня теперь командор… Называй как хочешь. Я понимаю — привычка. Как ты спасся? А эти двое с тобой… тоже солдаты? — он кивнул в сторону моих спутников.

Этот вопрос застал меня врасплох. Пришлось быстро соображать.

— Да, — кивнул я. — Нут, — я указал на него, — копейщик. Был в первых рядах, когда все началось. А Щеголь… он из городской стражи. Помог нам выбраться.

Веймар перевел взгляд на Щеголя, который съежился под его тяжелым взором. Командор на мгновение нахмурился, словно про себя повторяя странную кличку, но расспрашивать не стал. Он лишь снова посмотрел на меня.

А я стал рассказывать. Тихо, сбивчиво, я рассказал ему все: как пытался передать приказ уцелевшим офицерам, как я убил мага, что притворялся обычным солдатом. При упоминании мага лицо Веймара впервые ожило. Он выпрямился, и в его глазах вспыхнул прежний огонь.

— Так вот оно что… — проговорил он. — Маги маскировались под обычных солдат и ударили скопом… Проклятое озеро докончило дело.

Он замолчал, глядя на свои связанные руки.

— Я слышал, король приказал вешать всех, кто спасся с поля боя, — тихо сказал он.

— Нет, — поспешно сказал я. — Это были не солдаты. Это была уловка мэра. Он вешал бродяг и преступников, чтобы король думал, что его приказ исполнен.

Веймар поднял на меня тяжелый взгляд и невесело рассмеялся, закашлявшись.

— Я вел их на смерть, Крас. Тысячи. И ради чего? Чтобы король вешал наших солдат, а мэр открывал ворота врагу? Разве это лучше? Какая разница, кого вешать, если народ молчит? Они стояли и смотрели. Смотрели, как вешают тех, кто должен был защищать их от врага. Никто не заступился, правильно?

Нут и я потупились. Сказать было нечего.

Мы ехали по городу, и мое удивление росло с каждой минутой. Улицы жили своей обычной жизнью. Торговцы зазывали покупателей, ремесленники стучали молотками в своих мастерских, хозяйки спешили на рынок с корзинами. Не было ни следов грабежей, ни пожаров, ни тел на мостовых. Словно и не было никакой войны. Словно армия Солверии не захватила город, а лишь зашла в гости.

Когда мы проезжали мимо храмового квартала, я увидел, что храмы полны людей. Из открытых дверей доносилось пение. Это было странно. По рассказам моих бывших коллег-воров, в Солверии не жаловали старых богов, почитая лишь магию. Что же это было — акт неповиновения или новым хозяевам было все равно?

Наконец наша процессия выехала на огромную площадь перед королевским дворцом. Здесь царил хаос. Вся площадь была заставлена каретами, повозками и просто горами вещей. Суетливые слуги тащили сундуки, ковры, пытаясь впихнуть все это в транспорт. В стороне от них расхаживали разодетые лорды и их дамы, которые громко ругались с солдатами и друг с другом.

— Я не поеду за этой повозкой! — визгливо кричала одна из дам, чье лицо было густо напудрено, а платье стоило, наверное, как годовое жалование целого отряда. Она брезгливо указывала на нашу телегу. — От них же воняет! Мы задохнемся в пути!

Солдат, к которому она обращалась, лишь устало пожал плечами. Ему было явно не до капризов.

Казалось, знать Алтариса в полном составе решила срочно отправиться в путешествие.

И тут я увидел ее.

Она стояла возле группы разодетых аристократов, но не была частью их круга. Лиска. На ней было платье из темно-зеленого бархата, в котором ее и задержали, с высоким воротником и серебряным шитьем. Ее волосы были уложены в сложную прическу. Вокруг нее вились несколько молодых людей в дорогих камзолах, наперебой что-то ей рассказывая, но она их, казалось, не слушала. Ее взгляд был отстраненным, направленным куда-то поверх их голов.

Мое сердце пропустило удар. Жива. Первое, что я почувствовал, было огромное, всепоглощающее облегчение. А следом накатила волна беспомощной злости. Злости на этих холеных щенков, что увивались вокруг нее, не понимая, с кем говорят. Злости на себя, потому что она была здесь в том числе из-за меня. Я всматривался в ее лицо, пытаясь понять, что она чувствует. Страх? Отчаяние? Или она играет свою роль, скрывая истинные мысли за маской безразличия? Справляется ли она? Я был бессилен ей помочь, связанный и брошенный в телегу. Все, что я мог — это смотреть.

В этот момент она повернула голову, словно почувствовав мой взгляд. Наши глаза встретились. На долю секунды на ее лице отразилось удивление, а затем — облегчение. И я увидел, как в глубине ее глаз вспыхнул огонек, и уголки ее губ тронула легкая, едва заметная улыбка. Улыбка, предназначенная только для меня.

Наше прибытие, похоже, стало сигналом. Солдаты, до этого безучастно наблюдавшие за спорами знати, начали действовать. Они стали грубо подталкивать лордов и леди к каретам. Те возмущались и противились этому.

И тут Лиска сделала шаг. Она решительно вышла из круга своих воздыхателей, подошла к первой, самой большой карете, стоявшей ближе всего к нашей повозке, и, не дожидаясь помощи, сама открыла дверцу и села внутрь. Ее поступок произвел эффект разорвавшейся бомбы. Молодые люди, что вились вокруг нее, тут же ринулись вперед, желая показаться не трусливее девушки. Остальные, видя, что лучшие места занимают, ругаясь и толкаясь, начали забираться в оставшиеся экипажи.

Суматоха продолжалась еще некоторое время. Когда все наконец расселись, из главных ворот дворца выехало несколько богато украшенных, позолоченных карет. Они, не торопясь, вклинились в середину образовавшейся колонны.

— Ничего себе… — присвистнул кто-то в нашей повозке. — Похоже, мы поедем в одной компании с самим королем…

И мы наконец двинулись.

Колонна медленно выползла с площади и потянулась по королевскому тракту к главным воротам. Когда мы проезжали мимо одной из таверн, из дверей вывалился какой-то горожанин. Он нетвердой походкой вышел на дорогу и, размахивая рукой нашей колонне, где-то в середине которой ехали золоченые королевские кареты, заорал во все горло:

— Здравия и долгих лет нашему королю!

Я ожидал, что его тут же схватят, но этого не произошло. Солдаты из конвоя даже не повернули головы в его сторону. Никто из прохожих не обратил на него внимания. Люди занимались своими делами, торговцы продолжали зазывать покупателей, а горожанин, постояв еще немного, побрел своей дорогой.

Люди на улицах провожали нас любопытными взглядами, но без особого интереса. Для них мы были лишь частью какого-то очередного представления, устроенного новой властью. Горожане жили своей жизнью, будто не было предательства, будто десятки тысяч не погибли под стенами этого города, защищая их.

Ворота остались позади.

Мы ехали по вытоптанному полю, по земле, которая еще несколько недель назад была покрыта пожухлой травой, а теперь превратилась в иссохшее месиво из грязи и следов сотен тысяч ног. Это здесь стояла наша армия. Это здесь мы бились с врагом.

Я оглянулся на озеро. Его берега, казалось, изменились навсегда. Красивые парусники, которые еще недавно участвовали в гонках, так и лежали опрокинутыми на мелководье, их мачты смотрели в небо, как кости мертвых животных. Сейчас водная гладь была полна простых рыбацких лодок.

Берег был пуст. Ни тел людей, ни трупов лошадей и боевых слонов. Захватчики хорошо поработали, убирая следы боя. Но земля помнила все. Она была темной, голой, и я знал, что весной трава здесь будет расти гуще и зеленее обычного от пролитой тут крови.

Я посмотрел на холм, где когда-то был наш лагерь. Он был пуст. Смог ли кто-то отступить? Спасся ли кто-то еще, кроме нас? Даже у Веймара не было ответа.

Мы ехали по выжженной земле. Леса по сторонам дороги стояли черными и обугленными. Поля не были засеяны. Я подумал, что этому городу предстоит голодная зима, если, конечно, новые хозяева не начнут действовать быстро.

Длинной змеей наш караван двигался на юг, в сторону горной гряды, которая возвышалась на горизонте. Впереди ехали мы, заключенные. За нами — вереница карет со знатью. Замыкали колонну бесчисленные повозки с провиантом и прочим скарбом. Вокруг сновали сотни всадников, охранявших этот странный исход.

Солнце припекало, и в шерстяной форме стражника было жарко. Горы становились все ближе. Я с интересом разглядывал белые шапки снега на их вершинах. Они смотрелись чуждо и угрожающе — здесь, на равнине, весна давно вступила в свои права.

Справа показался знакомый силуэт. Я узнал этот холм. Мы с Мориком забирались на него, когда высматривали авангард солверийской армии. Казалось, это было в другой жизни.

Мои спутники молчали. Веймар снова погрузился в свои мрачные думы. Нут сидел, сжавшись в комок, и смотрел в пол. Даже Щеголь утратил свою веселость и теперь с тревогой озирался по сторонам.

Я не выдержал и оглянулся. Карета Лиски ехала недалеко от нас. На очередном повороте дороги в окне я увидел ее лицо. Она смотрела прямо на нашу повозку. Я не знал, что делать. Я просто поднял связанные руки и помахал ей.

Она на мгновение замерла, а потом неуверенно, почти робко, взмахнула своей рукой в ответ.

И этого простого жеста хватило, чтобы во мне снова проснулась надежда. Она сильная. Сильнее, чем я думал. Пережила допросы, сохранила достоинство среди врагов и не сломалась. Но что они с ней сделают, когда мы прибудем на место? Всю дорогу меня мучил этот вопрос. Смогу ли я ее защитить? Я должен. Но как? Без оружия, без денег, со связанными руками. Я чувствовал себя ответственным за нее, за всех них — за Нута, Щеголя. Первым делом нужно понять, куда нас везут. И найти способ избавиться от веревок. А потом… потом я что-нибудь придумаю. Я всегда придумывал.

Глава 3 — Случай в горах

Дорога становилась все круче, упрямо карабкаясь вверх. Мы ехали по узкому карнизу, вырубленному в самой скале. С одной стороны над нами нависали угрюмые, покрытые снегом камни, с другой — зияла бездонная пропасть, на дне которой угадывались верхушки темных елей. Здесь, в горах, стало ощутимо холоднее. Ледяной ветер пронизывал до костей, находя щели в любой одежде.

Я плотнее закутался в свою форму из грубой серой шерсти. Еще утром, на площади, я завидовал знатным лордам в их шелках и бархате. Теперь же я с мрачным удовлетворением думал о том, как они, должно быть, ежатся от холода в своих позолоченных, но продуваемых всеми ветрами каретах. Вряд ли их тонкие, изящные одежды согревали их так же хорошо, как моя простая, но плотная форма стражника.

Воздух стал разреженным, дышать было тяжело. Лошади выбивались из сил, их бока тяжело вздымались, а из ноздрей вырывались густые клубы пара. Провожатые гнали коней безжалостно, постоянно подхлестывая их и выкрикивая ругательства, надеясь как можно скорее миновать опасный перевал.

Навстречу нам давно уже никто не попадался. Этот тракт, казалось, был заброшен и забыт всеми. Тишина здесь была не умиротворяющей, а давящей, звенящей от напряжения. Иногда сверху срывались мелкие камешки, с сухим стуком проносясь мимо и исчезая в пропасти — горы словно предупреждали о своей нестабильности.

— Не нравится мне это, — прошептал Нут, сидевший рядом. Его лицо посинело от холода. — Слишком тихо.

— Боишься, горные духи выйдут поздороваться? — хмыкнул Щеголь, пытаясь сохранить остатки своей обычной бравады, но даже его голос звучал неуверенно. Он то и дело с тревогой поглядывал вверх, на гигантские снежные шапки, нависавшие над дорогой.

Веймар молчал. Он сидел все в той же позе, что и в самом начале пути, — сломленный, отрешенный от всего. Казалось, ему было все равно, где он находится: в тюремной камере или на волосок от гибели в ледяных горах.

Один из конвоиров, на чьем сером плаще тускло блеснул вышитый знак восходящего солнца, громко рассмеялся, переговариваясь с товарищем. Их веселье прозвучало в этой мертвой тишине дико и неуместно.

И тут раздался звук.

Сначала это был тихий, низкий гул, похожий на отдаленный гром. Он шел не с неба, а откуда-то сверху, из самых недр горы. Я поднял голову. Солдаты-конвоиры тоже замерли, их смех оборвался.

Гул нарастал, переходя в оглушительный рев, от которого, казалось, вибрировал сам воздух. Земля под колесами нашей телеги затряслась. И в этот момент я увидел, как высоко над нами огромный пласт снега, размером с целое поле, отделился от скалы. На мгновение он замер, а затем ринулся вниз, увлекая за собой лед и камни. Это была не просто снежная масса — это была ревущая стена разрушения, которая с треском ломала вековые ели на склоне, как спички.

— Лавина! — истошно закричал кто-то.

Мир взорвался хаосом. Наш возница, невысокий жилистый мужик, отреагировал первым. Он с какой-то нечеловеческой яростью вскочил на козлах и, неистово матерясь, обрушил на спины лошадей град ударов. Лошади, обезумев от боли и страха, рванули вперед, и наша повозка с ужасным скрипом набрала скорость, едва не рассыпавшись на части.

Я крепко вцепился в борт и обернулся. Картина, которую я увидел, была страшной. Позади нас царил ад. Люди кричали, лошади дико ржали, пытаясь вырваться из упряжи. Некоторые возницы пытались повторить наш маневр, но их тяжелые, груженые кареты не могли так быстро набрать ход.

— Двигайтесь, вы, кости на верёвках! — ревел наш возница, обращаясь не то к лошадям, не то к всадникам, которые ехали впереди и мешали нам.

Я видел, как первые языки снежного потока накрыли несколько красивых карет. Они исчезли в белом месиве, словно их никогда и не было. Затем я услышал оглушительный треск дерева и пронзительный, оборвавшийся крик.

И тут за нашими спинами раздался грохот, от которого содрогнулись сами горы. Я обернулся снова и в ужасе застыл. Гигантская волна снега, камней и льда накрыла дорогу, скрыв от меня большую часть нашего каравана. Там, где только что были позолоченные кареты знати и королевский экипаж, теперь была лишь ревущая белая смерть.

Наш возница резко натянул вожжи, и лошади, дрожа всем телом, остановились. Рев стихии оборвался так же внезапно, как и начался. Наступила почти абсолютная тишина. Воздух был плотным от ледяной пыли, которая медленно оседала, покрывая все вокруг тонким слоем инея. Пейзаж изменился до неузнаваемости. На месте дороги возвышался гигантский, грязный сугроб. В этой мертвой тишине начали прорезаться первые звуки: испуганные крики и отчаянные возгласы. Люди ощупывали себя, своих соседей, с ужасом глядя на гигантскую стену из плотного, слежавшегося снега, которая отрезала нас от остального мира.

Сейчас я видел лишь пару десятков повозок, стоявших в голове колонны. Наша, еще дюжина с такими же, как мы, заключенными, и несколько карет. Среди них я с замиранием сердца увидел карету Лиски. Она стояла чуть впереди, невредимая. Остальные… остальные исчезли.

Большинство солдат застыли в шоке, не в силах произнести ни слова. Наконец, офицер, командовавший авангардом, — высокий мужчина с суровым, обветренным лицом и эмблемой восходящего солнца на стальном нагруднике — пришел в себя. Его лицо было бледным, но он быстро овладел собой.

— Шевелись! — заорал он на своих солдат, которые так и сидели на лошадях с открытыми ртами. — Откапывать! Быстро!

Всадники спешились и, выхватив из седельных сумок несколько лопат, бросились к завалу. Но что могли сделать несколько человек против такой мощи? У них оказалось всего четыре лопаты на всех. Работа почти не двигалась.

В этот момент из нашей повозки раздался голос. Хриплый, но властный, полный металла. Голос, который я привык слышать на поле боя.

— Развяжите нас! — это был Веймар. Он с трудом поднялся на ноги, и я увидел, как в него возвращается жизнь. Спина его выпрямилась, плечи расправились, а взгляд, еще недавно пустой, теперь горел яростным огнем. Это снова был тот командир, которого я знал. — Каждая минута на счету! Они же там задохнутся под снегом!

Солверийский офицер резко обернулся. Он смерил Веймара презрительным взглядом, но в голосе и осанке моего командира было столько неоспоримой власти, что даже враг невольно заколебался. Это был приказ, а не просьба.

— Дайте им шанс! — продолжал Веймар, его голос гремел, отражаясь от скал. — Или вы хотите, чтобы они умерли здесь, как крысы в ловушке?

Офицер скрипнул зубами. Он оглядел своих малочисленных солдат, потом нас, несколько десятков заключенных, полных отчаянной решимости.

— Развязать их! — наконец бросил он. — Всех! Пусть помогают! Но если кто-то попытается сбежать — стрелять на поражение!

Охранники недовольно, но подчинились приказу. Через мгновение жесткие веревки упали с моих запястий. Свобода ощущалась странно и непривычно. Не раздумывая ни секунды, я бросился к завалу. Рядом валялась какая-то доска, очевидно, обломок одной из разбитых повозок. Я схватил ее и, используя как лопату, принялся копать, сбрасывая тяжелый, мокрый снег в обрыв справа от нас.

Работа закипела. К нам присоединились другие развязанные заключенные, солдаты, возницы. Люди боролись не только с тоннами снега, но и с лютым холодом, который пробирал до костей. Разреженный горный воздух обжигал легкие, от недостатка кислорода кружилась голова. Пальцы быстро немели, отказываясь сжимать ледяные доски и черенки лопат, на бородах и усах мужчин намерзала ледяная корка.

Большинство уцелевших аристократов в раскопках не участвовали. Они стояли поодаль, кутаясь в свои дорогие наряды, и с брезгливым любопытством наблюдали за работой. Один из них, особенно спесивый, даже попытался отдавать приказы солдатам, но те его просто проигнорировали, подчиняясь лишь своему офицеру.

Щеголь, работая рядом с одним из конвоиров, не удержался от комментария:

— Ну что, солдат, копаем вместе? Кто бы мог подумать!

Тот лишь мрачно кивнул в ответ, не отрываясь от работы.

В какой-то момент я услышал голос Нута. Он обращался к офицеру, указывая на особенно плотный участок завала:

— Там лед, лопатами не возьмешь. Рубите топорами, у вас в обозе должны быть.

Офицер смерил его недоверчивым взглядом, но, поколебавшись, все же отдал приказ, и вскоре работа пошла быстрее.

Через час такой работы я выбился из сил. Мышцы горели, легкие разрывались от недостатка воздуха. Офицер, видя мое состояние, кивнул:

— Отдыхай. Потом сменишь.

Тяжело дыша, я отошел от завала и направился к карете Лиски. Мне нужно было убедиться, что с ней все в порядке. Возле кареты, топчась на месте от холода, стояли двое молодых аристократов, тех самых, что вились вокруг нее на площади. В их громком разговоре угадывались нотки паники.

— Король! Там был король! — почти плакал один, белокурый, с тонкими чертами лица.

— Он не мог погибнуть! Не так! — вторил ему второй, судорожно теребя воротник своей рубашки. — Мы должны были все вместе прибыть в Энварден! Это катастрофа!

Энварден… Я впервые слышал это название. Но слова о короле оглушили меня. Значит, монарх Равангара остался там, в ревущем потоке снега.

Я заглянул в карету. Лиска сидела внутри, плотно закутавшись в какую-то дорогую меховую накидку. Она выглядела бледной, но спокойной. Ее глаза встретились с моими, и в них не было страха, лишь холодная, сосредоточенная оценка ситуации. Я хотел подойти, сказать хоть слово, но один из охранников, стоявших у кареты, тут же шагнул мне навстречу.

— А ну пошел отсюда! — рявкнул он.

Мне ничего не оставалось, как отойти.

Мы копали еще несколько часов. Солнце уже успело проделать заметную часть своего пути по небу, но до вечера было еще далеко. Становилось холоднее. И вот, когда силы многих были уже на исходе, моя доска наткнулась на что-то твердое. Это была лопата с другой стороны.

Последний снежный бугор с отчаянным усилием был сброшен в пропасть. Путь был свободен.

Внезапно Веймар, работавший неподалеку от меня, наткнулся на что-то мягкое. Он отбросил свою доску и принялся разгребать снег руками. Через мгновение он вытащил на свет человека. Тот был жив, но выглядел ужасно: одежда разорвана, лицо в крови и грязи, а глаза — пустые, остекленевшие. Он не реагировал на вопросы, лишь мелко дрожал всем телом.

— Этот, вроде, жив, — прохрипел Веймар, оттаскивая его от завала. А потом вдруг случилось нечто странное. Он посмотрел на спасенного, на горы, на нас и громко, надрывно рассмеялся. Это был не смех радости, а смех безумия и горькой иронии. Мы все вздрогнули от этого звука.

Я присмотрелся к спасенному. И ледяной холод сковал мое сердце. Это был лорд Ралстоун. Тот самый, что чуть не повесил меня. Тот, кто, нарушая приказы, отправлял отряды на верную смерть. Тот, кто стоял за заговором, приведшим к падению Алтариса. Неужели из всех вельмож, из всей королевской свиты выжить было суждено именно ему?

Рядом со мной тихо выругался Щеголь.

— Ну конечно, — прошипел он так, чтобы слышали только я и Нут. — Мразь всегда спасется.

Нут ничего не сказал, но я видел, как помрачнело его лицо. Он тоже все понял.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Внутри все закипело от ярости. Вот он, предатель, погубивший сотни солдат в бессмысленных атаках, лишь бы уколоть командора. Один из тех, кто сдал город врагу. Беспомощный и жалкий, в двух шагах от меня. Я все еще сжимал в руке тяжелую дубовую доску. Перед глазами пронеслись образы: лица молодых солдат, которых он послал на убой, тугая веревка, перетянувшая шею Борка. Один удар. Один точный удар по виску, и справедливость, от которой он так долго бегал, наконец свершится. Руки сами напряглись, готовясь к действию. Но я заставил себя остановиться. Скрипнув зубами, я разжал пальцы. Убить его сейчас — значит стать тем, кем он меня выставлял. Убийцей. И я с отвращением опустил свое орудие.

Пока я боролся с этим желанием, офицер заметил спасенного и подбежал к нему.

— Лорд! Вы живы!

Он подхватил лорда под руки и повел к уцелевшим каретам. В этот момент из своей выскочила Лиска. Она без колебаний бросилась к Ралстоуну, что-то быстро и сочувственно приговаривая, и помогла офицеру затащить его внутрь.

Знала ли она, кому помогает? Думаю, нет. Для нее это был просто еще один пострадавший, измученный человек, а не самодовольный интриган, погубивший тысячи жизней.

Наконец, за завалом мы увидели испуганные, измученные лица солдат и возниц из задней части каравана — тех, кто вез провиант и прочий скарб. Они тоже копали все это время навстречу нам.

Старший офицер нашей группы подошел к их командиру. Они недолго поговорили, и вскоре страшная правда стала ясна всем. Середина каравана — около двадцати карет, в которых находился король, его свита и большая часть высшей знати Алтариса, — была сметена лавиной и сброшена в пропасть.

Король Равангара погиб.

Эта новость ударила меня, как удар под дых. Король мертв. Я не чувствовал скорби. Только холодное, злое удовлетворение и растущую тревогу. Он был слабым, глупым и самовлюбленным правителем, неспособным удержать власть. Его смерть была закономерна. Но что это значит для нас? Конец войне? Сомневаюсь. Скорее, это начало новой, еще более жестокой грызни за власть между оставшимися в живых лордами. А что будет с нами? Мы — пленники армии, которая только что лишилась своего главного трофея. Нас могут просто убить, как ненужных свидетелей, или бросить здесь, в горах, на верную смерть. Неопределенность была хуже всего.

Воцарилась тяжелая тишина, нарушаемая лишь воем ледяного ветра. Две группы выживших — авангард и арьергард некогда большого каравана — смотрели друг на друга через расчищенный проход. Солдаты и офицеры растерянно переговаривались вполголоса. Кто-то из уцелевших аристократов, закутавшись в меха, тихо плакал.

И в этой мертвой тишине снова раздался голос Веймара.

— Нут! Щеголь! Крас!

Он бросил на землю доску, которую все это время держал в руках.

— Пошли. Грузимся в повозку, нечего тут стоять.

И мы пошли за ним, единственным человеком здесь, который, казалось, точно знал, какие решения принимать.

Мы стояли на узком горном карнизе, затерянные в ледяной пустыне, и никто не знал, что делать дальше.

Глава 4 — Эмбервуд

Мы наконец покинули горы. После ледяного плена перевалов, спуск в долину ощущался как возвращение в мир живых. Но радости это не приносило. Земля вокруг носила на себе уродливые шрамы недавних боев. Вместо зеленеющих полей нас встречала черная, вытоптанная тысячами ног и копыт грязь. Остатки сгоревших ферм чернели на горизонте, словно гнилые зубы.

Впереди, на высоком холме, показался Эмбервуд. Даже издалека замок выглядел странно, неправильно. Его башни и стены словно оплыли, будто их лепили из серого воска и оставили подтаивать на солнце. Часть окон в крепости зияла пустыми, темными провалами. Небо над головой было под стать земле — затянутое сплошной серой пеленой, сквозь которую едва пробивался тусклый, неживой свет.

Дорога вывела нас на холм, и перед нами открылся вид на реку и огромный мост, перекинутый через нее. Когда-то это, должно быть, было величественное сооружение. Теперь же широкий каменный мост был полуразрушен. Я искоса посмотрел на Веймара. Его лицо было непроницаемо, но я увидел, как на мгновение дернулся желвак на его щеке. Он смотрел на руины моста, и в его глазах плескалась такая боль, будто он видел не камни, а лица погибших здесь солдат.

Две исполинские черные башни, охранявшие въезд, были снесены почти под основание, над уровнем моста возвышались лишь первые два этажа, похожие на обломанные клыки. Внизу, под мостом, несла свои бурные, грязные воды река. Ее берега, где когда-то, видимо, шумел густой лес, теперь представляли собой жуткое зрелище: бурелом, обломки деревьев, щепки и вырванные с корнем пни. Казалось, какой-то гигант прошелся здесь, выжигая, ломая и растаптывая все на своем пути. Я понял, что это была та самая крепость, которую солдаты Равангара обороняли несколько месяцев.

Наш поредевший, потрепанный караван медленно втянулся в Эмбервуд. В воздухе стоял тяже