Игорь Мацкевич

Фактор времени

Не научно-популярная повесть

---

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 821.161.1-3

ББК 84(2=411.2)6-44

М36

Автор:

Мацкевич И. М., доктор юридических наук, профессор, заслуженный деятель науки РФ, почетный работник высшего профессионального образования РФ, лауреат Премии Правительства РФ в области образования.

Наука настолько расширила горизонты познания, что вплотную подошла к разгадке тайны мироздания. Впрочем, подошла ли? И что стоит за порогом этой тайны? Может быть, другая тайна или другие тайны? Способен ли человек осознать всю глубину и широту всего того, что его окружает? И что такое Вселенная в его восприятии?

Время – это то единственное, что мы понимаем, это то, что мы осознаем, это то, что человеку не подвластно. Абсолют, который над нами, который определяет поведение каждого человека, который ничего не прощает, но дает призрачную надежду.

В повести в ироничной манере рассказывается о самом обычном человеке, который неоднократно оказывается на краю гибели из-за своего разгильдяйства и пренебрежительного отношения ко времени. Он понимает, что с ним происходят странные вещи, и пытается при помощи великих ученых нашего времени разгадать постоянно возникающие необъяснимые загадки, а заодно понять, что есть наш мир и что есть мы в этом мире.

УДК 821.161.1-3

ББК 84(2=411.2)6-44

© Мацкевич И. М., 2025

© ООО «Проспект», 2025

Посвящается моей жене,
верному другу и замечательному человеку
Оксане Мацкевич

От автора

События, о которых идет речь, происходили в действительности или могли произойти. Все места, в которых оказались волею случая и фактора времени литературные персонажи книги, существуют в действительности, их можно посетить даже сегодня, в ресторанах и кафе, где были герои повести, по-прежнему подают кофе и там можно вкусно покушать.

Главными героями книги остаются люди и время, в котором они живут. С разрешения академика Ю.Ц. Оганесяна автору было позволено порассуждать о том, что такое человек, как он вписывается в окружающее его пространство и время, насколько он может влиять на свою собственную судьбу. В условиях развития цифровых технологий, стремительного уничтожения индивидуальной среды незыблемыми остаются вопросы, для чего и зачем создан человек, насколько допустимо его стремление познать Вселенную и возможно ли это.

Мы живем в то время, которое нас выбрало. Можем ли мы его изменить, ускорить, замедлить, повернуть вспять, и, главное, надо ли нам это делать.

Возрастных ограничений книга не имеет, но описанные в ней современные достижения российских и зарубежных ученых, детям дошкольного возраста и школьникам до изучения ими основ физики могут быть не вполне понятны.

Пролог

1982. Лето. РСФСР. Москва

Коля, Андрей, Дима, Света, Нина и Катя приехали в Серебряный бор. Ехать пришлось с разных концов Москвы, но они все встретились на платформе станции метро «Полежаевская» и потом дружно сели в троллейбус под номером двадцать один, который относительно быстро довез их до пляжа номер три, расположенного в самом конце местечка с красивым названием Серебряный бор.

Коля любил это место и в троллейбусе вкратце рассказал остальным ребятам, почему оно так называется. Существовало несколько вариантов истории происхождения названия. Первая история — она больше всего нравилась Коле — говорила о том, что давным-давно здесь были серебряные рудники, и даже на месте одной из заброшенных шахт позже образовалось озеро, которое до сей поры называется Бездонным. Якобы даже сам знаменитый Менделеев пытался измерить глубину озера и не смог, опущенная им с грузом веревка длиною в сорок пять саженей до дна не достала. Вторая история связана с императрицей Екатериной I Алексеевной. Вроде бы, проезжая в карете по полузабытой дороге из Москвы в Санкт-Петербург (или из Санкт-Петербурга в Москву, тут история умалчивает, в какую сторону двигался царский экипаж), она, заглядевшись на сосны, растущие вдоль реки Москвы, воскликнула: «Это просто Серебряный бор». Слово «боръ» в те давние времена означало «сосна». Но почему «серебряный»? Третья история восходит к Смутному времени. Якобы в одной из грамот говорится о месте близ деревни Татарово и села Ново-Троицкого на правом берегу реки Москвы, где в глинах оврага были найдены окатыши белоснежного гипса. Поэтому место это стали называть Серебряным бором. Как бы то ни было, но человеком, который первым начал обустраивать прекрасное место, был великий князь Сергей Александрович, пятый сын императора Александра Второго, генерал-губернатор Москвы, убитый в девятьсот пятом году террористом Иваном Каляевым. Великий князь построил себе здесь дачу, а вслед за ним в Серебряный бор потянулись остальные московские богатеи: Морозовы, Рябушинские, Бахрушевы. Особенно Серебряный бор стал популярным после того, как врачи, скорее всего по наущению тех же богатеев, объявили, что это место является целебным из-за особо чистого воздуха. В конце девятнадцатого века Серебряный бор был полностью застроен дачами и превратился в дачный поселок. Поселок был разбит на квадраты и линии. В Серебряный бор переселились артисты Большого театра и знаменитые художники. Поселок был обустроен мостиками, клумбами и дорожками. В самом конце Серебряного бора, почти что на берегу реки Москвы, был сделан Летний театр с небольшой сценой и навесом над ней. Свою дачу здесь имел знаменитый тенор Большого театра, непревзойденный исполнитель партии Ленского в опере «Евгений Онегин» Сергей Лемешев. Летними вечерами в Летнем театре Лемешев и другие артисты давали бесплатные представления друг другу. Здесь они оттачивали свое актерское мастерство. Изначально Серебряный бор не был островом, но когда здесь дачей обзавелся могущественный шеф НКВД и подручный Сталина Берия, он дал команду прокопать прямой путь для кораблей к шлюзу на Нижних Мневниках, чтобы корабли и баржи не мешали отдыхать партийным бонзам победившей революции и не проходили днями и ночами мимо них, отвлекая их своими гудками, шумом двигателей и дымом из труб.

— А еще в тысяча семьдесят втором году сюда приезжал президент США Никсон, который сравнил Серебряный бор с американским Кони-Айлендом, — продолжал увлеченно рассказывать Коля, заметив, что как минимум половина троллейбуса его внимательно слушает и, видимо, как и его приятели, не знает историческую подоплеку прекрасной московской зоны отдыха.

— Ну да? — засомневалась Нина. — Прямо-таки сам Никсон.

— А что такое Кони-Айленд? — спросила Света, для которой, судя по всему, Никсон не был большим авторитетом, если она, конечно, вообще знала, кто это.

— Кони-Айленд, — ответил Коля, по-прежнему воодушевленный прикованным к нему вниманием со стороны прежде всего девчонок, — это такой полуостров в Нью-Йорке на берегу Атлантического океана. Очень популярное место для отдыха горожан и приезжих. В переводе на русский означает «кроличий остров». Он был островом, а потом его сделали полуостровом, чтобы людям легче было до него добираться.

Последнее обстоятельство Коля специально отметил, чтобы подчеркнуть, что Серебряный бор, наоборот, сначала был полуостровом, а потом из него сделали остров. Но, похоже, на это отличие никто не обратил внимания.

Тем временем троллейбус доехал до круга, где была конечная остановка, и пассажиры дружно вышли на улицу, подставляя лица летнему ветерку и яркому солнышку.

Ребята пошли в сторону третьего пляжа, который находился немного дальше, и тут Коля почувствовал, что его кто-то тронул за плечо. Он обернулся и увидел перед собой мужчину с седыми волосами примерно сорока лет. Так, во всяком случае, оценил его возраст Коля.

— Серебряным бор называется потому, что, когда с сосен летит пыльца, если на это смотреть с относительно большого расстояния, то кажется, что над ним стоит серебряный туман, — наклонившись к Коле, произнес мужчина, потом мягко усмехнулся и добавил: — И врачи совершенно правы, для больных людей дышать воздухом в Серебряном бору, особенно в пору пыльцы, чрезвычайно полезно.

Коля посмотрел на него, пожал плечами, мол, история про серебряные рудники все равно ему нравится больше, и побежал догонять свою компанию.

Вскоре все были на третьем пляже, скинули с себя одежду и побежали купаться. Насладившись немного прохладной водой, они расположились на теплом желтом речном песочке, девчонки расстелили принесенные небольшие покрывала и устроились на них, а ребята улеглись на песок просто так.

— Хорошо, — сказала Света, и все с ней согласились.

— Еще бы в школу завтра не ходить, — мечтательно произнес Андрей.

— Да ладно, скоро каникулы, — сказал Коля.

Ребята замолчали. Действительно, впереди были большие летние каникулы и последнее лето перед выпускным классом. На будущий год школьные экзамены, а потом вступительные экзамены в институт. Как там все будет?

Коля вздохнул.

— Ну чего ты, — в ответ на этот вздох сказала Катя и с озорством добавила: — А слабо на ту сторону реки переплыть?

Коля приподнялся и облокотился на правую руку. Он с сомнением посмотрел на другую сторону реки Москвы.

«Интересно, сколько до него? — подумал Коля, — метров сто? Сто пятьдесят?»

— А что, — сказал Дима, — махнем?

Он сел, а потом встал на ноги и, смотря на всех сверху вниз, предложил:

— Кто со мной?

На ноги вскочила Катя.

— Я, — радостно произнесла она.

— Я тоже, — сказала Света.

— Ну, пошли, — сказал, поднимаясь Андрей, увлекая за собой Нину.

— Отдохнуть бы надо, — вяло сказал Коля, — только недавно купались.

— Ну и оставайся здесь, — со смехом сказала Катя, — мы тебе с той стороны реки ручками помашем.

Компания двинулась в сторону реки. Коля посмотрел им вслед, затем нехотя поднялся и последовал за остальными.

Они дружно вошли в воду и поплыли. Вода, несмотря на палящее солнце, оставалась прохладной. Коля плавал хорошо, но на большие расстояния никогда не замахивался. Впереди всех была Катя, она быстро удалялась ото всех. Девчонки пытались ее догнать. Коля тоже прибавил ходу, часто размахивая руками, рядом с ним был Дима. Коля оглянулся назад и прикинул, что они находятся примерно на середине реки.

Вдруг неожиданно откуда-то справа раздался тяжелый звук, напоминающий гудок паровозов. Коля посмотрел в ту сторону и испугался. На них надвигалась огромная баржа. Из громкоговорителя раздался сердитый голос капитана:

— Куда вас несет! Почему заплыли за буйки? А ну, назад!

«Какого черта! — подумал Коля. — Ведь баржи должны идти по каналу, а не по реке».

Девчонки тоже увидели баржу и развернулись. Все они стали грести к берегу, от которого начали свой заплыв.

Баржа быстро приближалась, и у Коли возникло ощущение, что они никуда не двигаются и стоят на месте, несмотря на то что все отчаянно работали ногами и руками.

— Уплывайте! — крикнул им из репродуктора капитан баржи.

— Плывем к берегу! — крикнул девчонкам Коля.

В ответ только Катя слабо кивнула головой, подтверждая, что она его услышала. Остальные девчонки не выразили никаких эмоций, и в этот момент Коля наконец сообразил, что у девчонок нет сил доплыть обратно до берега и они просто тонут.

Баржа подплыла еще ближе. Коля хотел крикнуть Андрею и Диме, что надо помочь девчатам, но нигде поблизости их не увидел. Оказалось, что на середине реки находится только он и девчонки.

— Стойте на месте! — крикнул из репродуктора капитан с баржи, — я сейчас вас обплыву.

«Мы и так кружимся на месте», — с тоской подумал Коля, понимая, что еще немного — и девчонки одна за другой начнут тонуть. А потом и он, поскольку силы его тоже начинали покидать.

Так они крутились на месте, подхватываемые внутренним течением реки, и оно постепенно сносило их все дальше от третьего пляжа Серебряного бора. Коля отчетливо видел Андрея и Диму, которые стояли на берегу и смотрели на них, вернее, ожидали, чем все закончится.

«Смылись, — сообразил Коля, — увидели, что девчонки теряют силы, и смылись».

Тем временем баржа медленно проплыла мимо них, сделав довольно большой крюк в сторону противоположного берега.

«Глубоко здесь», — сообразил Коля, прикинув, на сколько метров погружена в воду баржа.

Баржа уплыла, и голова Кати начала уходить под воду, а потом всплывать обратно, словно поплавок.

«Сейчас утонет», — подумал Коля.

Как ни странно, страха он не ощущал, скорее злость. Злость на самого себя, ведь не хотел плыть, на фига поперся, в который раз не прислушавшись к внутреннему голосу, который буквально кричал ему: «Куда ты! Не лезь!»

Тем временем под воду стала уходить голова Светы, и в этот момент над своей головой Коля неожиданно услышал голос:

— Поднимай руки!

Он посмотрел вверх и увидел протянутые к нему с небольшого катера руки человека в спасательном жилете. Коля машинально поднял руки над собой и тут же был вытащен из воды и посажен на скамейку в спасательный катер ОСВОДа. (Как катер подошел к ним, он не слышал.) Затем спустя пару минут осводовцы выловили из реки Москвы по очереди Катю, Нину и Свету. Девчонок трясло. То ли от холода, то ли от страха. Скорее всего, от того и другого. На них накинули матерчатые покрывала. Колю покрывалом обделили, хотя его тоже потрясывало. Один из осводовцев (всего их было трое) сел за штурвал спасательного катера, дал газ, и речное судно, резко развернувшись, помчалось обратно. Осводовцы и спасенные на катере обогнали баржу, и один из спасателей помахал капитану баржи рукой, тот в ответ тоже помахал. Коля догадался, что спасателей по рации вызвал капитан баржи: опытный речной волк понял, что, если не вызвать помощь, ребята утонут.

Вскоре спасательный катер с осводовцами и пассажирами пристал к небольшой деревянной пристани, на краю которой возвышалось строение, тоже сбитое из деревянных досок, с флагом, на котором красовалась гордая надпись ОСВОД.

— Выходим! — сказал один из осводовцев и ловко спрыгнул с катера на пристань.

За ним из лодки вышел еще один осводовец, а тот, кто был за штурвалом, остался сидеть на месте. Коля поднялся на ноги, он хотел так же, как осводовец, выпрыгнуть из катера, но ноги его подкосились, и он, еле доковыляв до края лодки, перевалился через борт, где его подхватили двое осводовцев и поставили на ноги вертикально.

Потом из катера кое-как вылезли девчонки.

— Пойдемте, — скомандовал все тот же осводовец, который до этого приказал всем вылезать из катера, и они прошли внутрь деревянного строения.

Осводовец, отдававший приказы, сел за стол, второй расположился позади него, скрестив руки на груди и оставшись на ногах.

— Так, — сказал осводовец за столом, — будем составлять протокол.

— О чем? — еле слышно поинтересовалась Катя.

— Об административном нарушении, — весело ответил ей осводовец и добавил, зачем-то подмигнув: — И потом копии протоколов направим в ваши школы.

— Штраф будете платить, — добавил второй осводовец, но почему-то совсем не веселым голосом.

— Мне нельзя получать протокол в школе, — упавшим голосом сказал Коля.

— Что так? — поинтересовался осводовец за столом.

— Я хочу на юридический в следующем году поступать, — признался Коля.

— Ну-у-у, — протянул осводовец за столом, — я тебе гарантирую, что ты туда не поступишь. Получишь протокол — и забудь про юридический. Там такие не нужны.

Коля ощутил, что он снова тонет. Но теперь не в реке Москве, а по жизни. Он весь похолодел.

— Это я его втянула, он не хотел плыть, — вдруг резко выкрикнула Катя.

— Да неужели, — расхохотался веселый осводовец.

Никто его смех не поддержал, включая стоявшего за его спиной другого осводовца.

Вдруг дверь в помещение распахнулась и в него вошел подтянутый мужчина с седыми волосами. Мужчина оглядел находящихся в кабинете беглым взглядом, который задержался на молодых девчонках в купальниках, но ненадолго, вполне в рамках приличия. Веселый осводовец при виде мужчины тут же выскочил из-за стола и встал рядом с серьезным осводовцем.

Коля узнал мужчину: это был тот самый человек в троллейбусе, который развеял Колин миф о серебряных рудниках, рассказав ему про пыльцу, причем сделал это так, что никто, кроме Коли, этого не услышал, чтобы не подрывать юношеский авторитет рассказчика.

Мужчина, ничего не говоря, прошел к столу, сел на освободившееся место и поинтересовался, обращаясь ко всем молодым ребятам одновременно:

— Так, значит, вам своих жизней не жалко?

Коля и девчонки застыли. Никто ничего не ответил. Так продолжалось не меньше минуты.

— Я вот думаю, — продолжил мужчина, — что вы сейчас словно вышли из одного сосуда.

— Из какого сосуда? — осторожно спросила Катя.

— Из сообщающегося, — ответил ей мужчина и продолжил: — Но сообщающиеся сосуды известны тем, что не терпят пустоты. Если где-то место освободилось, значит, где-то пустое место наполнилось. Так?

— Так, — поддакнул Коля, хотя ничего не понял.

Коля на всякий случай посмотрел на девчонок, но те лишь осторожно пожали плечами.

— И еще время, — сказал мужчина.

— Что время? — опять попыталась уточнить Катя.

— Фактор времени, — сказал мужчина.

Он посмотрел на Колю и девчонок, потом перевел взгляд на осводовцев. Почему-то Коле показалось, что осводовцы находились в таком же недоумении от странных рассуждений мужчины, который, судя по всему, был их начальником, как и все другие участники беседы.

— Вот если бы не капитан баржи, который мог вас запросто не заметить, если бы он не передал по рации сигнал бедствия, если бы в этот момент мои ребята не находились на месте, если бы катер не завелся, а это с ним случается нередко, — при последних словах мужчина как бы перешел на шепот, подчеркивая доверительный характер беседы, и продолжил: — вот если бы все эти «если» не сошлись в одной временной точке, здесь и сейчас, что бы тогда было?

— Что? — снова уточнила Катя, потому что все остальные ничего не произнесли.

— Ничего, — сказал мужчина, потом помолчал и добавил: — Во всяком случае, здесь.

Мужчина еще помолчал и сказал:

— Вас бы здесь не было. И вообще вас не было бы.

— Утонули бы, — сказал веселый осводовец и, обращаясь к своему начальнику, уточнил: — Правильно я говорю, товарищ Нитутко?

— Ну, если совсем просто, то — да, — сказал, как теперь стало очевидно, начальник ОСВОДа пляжей Серебряного бора.

— А баржа? — зачем-то спросил Коля.

Начальник сразу же понял, что имел в виду Коля, и сказал:

— Выпрямительный канал на ремонте, и баржи временно ходят по реке.

Вновь наступила пауза. Начальник еще раз оглядел ребят, внимательно посмотрел на Колю и спросил строгим голосом:

— Но даже если бы баржи не было, вы уверены, что вы доплыли бы до другого берега?

Начальник поднял вверх указательный палец правой руки и сказал:

— Закон сообщающихся сосудов, где-то исчезло, где-то сохранилось и наполнилось.

Потом он помолчал и зачем-то снова повторил:

— И фактор времени, — и практически без паузы добавил: — Давайте, дуйте отсюда. И сегодня в воду больше ни ногой. Проводите их.

Последняя фраза была адресована подчиненным осводовцам. Коля и девчонки не стали упрашивать себя, подскочили и опрометью бросились из деревянного помещения на улицу. Осводовцы вышли за ними и прикрыли за собой дверь.

— Дойдете до пляжа? — поинтересовался веселый осводовец.

— Дойдем, — весело ответила ему Катя и помахала рукой. Нина и Света тоже замахали руками.

Осводовец ответил прощальным взмахом и прикурил сигарету, которую ему дал серьезный осводовец. Коля тоже хотел помахать рукой, но осводовцы уже потеряли к ним всякий интерес, они повернулись к ребятам спиной, и последнее, что услышал Коля, были слова веселого осводовца, обращенные к своему напарнику:

— Странный какой-то этот наш новый начальник, Михаил Афахадович, вот, блин, отчеством наградили человека. Три дня всего как работает, а какие-то удивительные новые порядки — ни одного протокола не составили. Нас в центральном аппарате, мягко говоря, не поймут.

— Ладно тебе, — сказал второй серьезный осводовец, — лучше было бы, если бы мы мальчишке жизнь испортили? Прислали бы ему протокол в школу, начались бы разборки и проблемы у пацана. На юридический точно не взяли бы. Может он и странный, товарищ Нитутко, но правильный.

Глава 1. Николай Кудинов

1992. Лето. Россия. Подмосковье. Воскресенск

Николай Кудинов торопился. Ему хотелось успеть до обеда добраться до выставочного центра продажи бань. Накануне они сидели вместе с начальником ГАИ города Воскресенска, и тот рассказал ему об этом центре, заверив, что знает лично владельца и может договориться с ним о хорошей скидке, если Николаю что-нибудь понравится из того, что там представлено.

Закопавшись дома, что с Николаем случалось, увы, регулярно, он выехал с опозданием и теперь сильно торопился. Выставочный центр, как оказалось, был на порядочном расстоянии от Воскресенска, и Николай Кудинов рисковал попасть к месту как раз в районе обеда, а ему очень не хотелось проторчать возле центра целый час, ожидая, пока его работники будут не спеша пользоваться своим законным правом на прием пищи. Как говорится, война войной, а обед по расписанию, и даже его знакомый начальник ГАИ в этом вопросе ему никак не поможет: никто из работников центра не пожертвует обеденным временем даже для него. Так что злиться можно только на себя, что, как обычно, оказался совершенно несобранным. Выехал бы с самого утра, как сам себе обещал накануне вечером, и незачем было бы так гнать на машине сейчас.

Проехав через Воскресенск, Николай Кудинов, как и вчера, очень удивился огромным горам, расположенным по периметру города. Как рассказал ему вчера начальник ГАИ, эти горы были не украшением города, а скорее символом его печали, поскольку представляли собой отходы от деятельности градообразующего химического комбината под названием «Воскресенские минеральные удобрения».

— И вообще, — посетовал вчера начальник ГАИ, — экологическая обстановка в городе — хуже не придумаешь. Дети часто болеют, да и взрослые тоже.

После паузы начальник ГАИ добавил:

— Сейчас комбинат приватизируют, может, новые хозяева займутся не только им, но и экологической обстановкой?

— Может быть, — ответил вчера Николай, после чего они с начальником ГАИ посмотрели друг на друга и дружно рассмеялись.

Оба прекрасно понимали, что если уж советским руководителям не было дела до экологии, то новоиспеченным капиталистам российского разлива точно будет наплевать, что там происходит с городом Воскресенском и его жителями. Прибыль — вот что будет их интересовать в первую, во вторую, в третью и во все остальные очереди.

Николай Кудинов с грустью посмотрел на черные горы вокруг города, мимо которых он проехал и которые совершенно точно не придавали ему привлекательности, и подумал зачем-то: «Интересно, можно на них сделать горнолыжные трассы или нет?».

Еще он вспомнил, что в Советском Союзе, который совсем недавно так внезапно взял да и распался, была очень крепкая хоккейная команда под названием «Химик» из Воскресенска, которую, как теперь понятно, содержал как раз этот самый химический комбинат. Кстати, о ней сейчас что-то не очень слышно. Впрочем, Николай Кудинов давно потерял интерес к хоккею, как, впрочем, и к футболу. После развала СССР пропали многие самобытные спортивные коллективы из разных союзных республик.

«Однако надо поторапливаться» — вспомнил Николай Кудинов, прижал педаль акселератора к полу автомобиля, и его японская праворульная машина прибавила ход.

Дорога впереди была узкая. Когда начальник ГАИ объяснял ему маршрут движения, то предупредил Николая об этом, попутно рассказав, что обычно по весне эту часть дороги заливает выходящими из берегов озерами.

Как назло, впереди тащился грузовик, и осложняло дорожную обстановку то, что за грузовиком тянулись еще две легковушки, которые его тоже никак не могли обогнать. При этом дорога состояла из сплошных поворотов, что также не способствовало обгону. А Николаю Кудинову, помимо всего, приходилось вылезать на встречку левым краем машины, чтобы видеть препятствия впереди, — сказывалось, что машина праворульная, и он плохо видел, находясь, получается, не на водительском, а на пассажирском месте, если бы машина была леворульной, что там впереди за двумя легковушками и грузовиком.

В какой-то момент одна из легковушек наконец пошла на обгон, за ней двинулась и вторая. Николай решил, что для него это тоже удобный момент, и он, еще раз надавив на педаль акселератора, выехал на полосу встречного движения узкой петляющей дороги и пошел на обгон вслед за двумя легковыми автомобилями. Водитель грузовика при этом продолжал двигаться с той же скоростью, очевидно, не собираясь ее снижать, полагая, что дело каждого, кто движется за ним, обгонять его или нет и как это делать.

Два легковых автомобиля перед Николаем благополучно завершили обгон и заняли правую полосу перед грузовиком. И когда вторая машина ушла вправо, Николай Кудинов увидел перед собой на встречной полосе движущийся прямо на него легковой автомобиль. До лобового столкновения оставалось не более секунды. Не успев ничего сообразить, действуя исключительно машинально, Николай резко повернул руль налево и помчался по левой обочине, на которой, на его счастье, не было ни деревьев, ни стоящих машин. Его машину, движущуюся на приличной скорости, подбрасывало на кочках, и он ежесекундно рисковал свалиться с обочины вниз в болотистое озеро, что почти наверняка привело бы к опрокидыванию автомобиля на крышу. Николай настолько растерялся, что даже не стал тормозить, что также помогло ему избежать плачевных последствий. Если бы он затормозил, автомобиль занесло бы, и он тоже опрокинулся бы вниз с дороги в болото. Проехав таким образом более ста метров, машина сама по себе остановилась.

Николай Кудинов сидел за рулем, руки на руле не переставая тряслись. Спустя минуту Николай заглушил двигатель и продолжал сидеть за рулем, обливаясь мокрым холодным потом.

Через какое-то время на другой стороне дороги остановилась легковая машина. Боковое стекло на ней опустилось, и водитель помахал рукой Николаю Кудинову. Николай опустил свое боковое стекло. Поскольку его машина была праворульной, оба водителя оказались напротив друг друга.

— Ты охренел, — сказал водитель остановившегося автомобиля, и это было не вполне утверждение, но и не вполне вопрос.

Николай Кудинов сообразил, что это тот самый водитель машины, в которую несколько минут назад он едва не влупился на полном ходу.

Николай Кудинов хотел было что-то сказать, но не смог даже разомкнуть губ, его продолжало трясти.

Водитель посмотрел на него, покачал из стороны в сторону головой, включил передачу и поехал вперед, ища место для разворота. Вскоре он развернулся и проехал мимо продолжавшего сидеть в машине на обочине Николая Кудинова, на этот раз даже не посмотрев в его сторону.

Николай Кудинов медленно осознавал, что он буквально несколько минут назад едва не погиб сам, но хуже того, едва не убил человека во встречной машине. Николай повернул ключ зажигания и завел двигатель. На его удивление машина сразу завелась, очевидно, она совершенно не пострадала в результате скачек по необорудованной обочине, и, более того, ей были совершенно безразличны переживания Николая. Скорее всего, она вообще даже не поняла, что едва не погибла вместе со своим придурком-водителем.

Эту машину Николай Кудинов получил за свою работу в коммерческом предприятии, которое занималось транспортировкой праворульных машин из Японии на почти пустой авторынок России. Пустой, потому что в СССР машин выпускалось мало, и они считались предметом роскоши. Даже новые дома строились из расчета, что на многоквартирный дом должно было приходиться не более десяти-двадцати машин. Предполагалось, что остальные жители должны передвигаться исключительно на общественном транспорте. Николай Кудинов помогал осуществлять юридическое сопровождение поставок японского автомобильного металлолома на молодой авторынок России. Про металлолом у Николая Кудинова не было никаких иллюзий, потому что в Россию поставлялись списанные японские автомобили, которые в Японии проще было отдать практически бесплатно новым русским предпринимателям, чем утилизировать. Странность и даже абсурдность ситуации заключалась в том, что японские автомобили, подобранные на свалке, работали лучше отечественных автомобилей, которые ломались почти сразу, как покидали конвейер, даже не успев выехать за ворота завода. Вот и сейчас японская машина, пропрыгав по обочине, мало того что не свалилась в болото, еще и совершенно спокойно завелась.

«В жигулях наверняка вся электропроводка отскочила бы, да и колеса, наверное, отлетели бы в разные стороны», — непатриотично подумал об отечественном автопроме, который был притчей во языцех и содержанием многочисленных анекдотов еще с советских времен, Николай Кудинов.

Еще немного посидев и несколько раз глубоко вздохнув, Николай включил первую передачу и попытался тронуться с места. Нет, это было бесполезно. С обочины вернуться на дорогу без посторонней помощи он не мог, это было очевидно. Машина несколько раз буксанула на месте, и все. Николай Кудинов попытался, поворачивая рулем, придать автомобилю нужное направление, но, несмотря на все его ухищрения, машина вместо того, чтобы начать выезжать на дорогу, наоборот, достаточно низко сползла с обочины к болоту, и вообще было удивительно, что он все-таки сумел удержать автомобиль и не свалился в это самое болото.

Николай Кудинов заглушил двигатель автомобиля. Ему надо было выйти из автомобиля и начать «голосовать», надеясь остановить какой-то грузовик. Николай снял левую руку с руля, правой он манипулировал с ключом зажигания, и опустил ее на ручку двери. Подождав какое-то время, Николай Кудинов понял, что у него нет сил открыть дверь. Он сидел в автомобиле, словно в утробе матери, и боялся выйти наружу. Сейчас он окончательно осознал, что родился второй раз.

«Я должен был умереть, — подумал Николай Кудинов, — здесь и сейчас».

Теперь он думал об этом спокойно. Он очень отчетливо понимал, что был на краю смерти, и если бы не машинальное и совершенно необъяснимое его движение в сторону обочины, он обязательно бы разбился. Он не понимал и не мог себе объяснить, почему он так сделал, почему за мгновение до столкновения вывернул руль влево, ведь он не был автогонщиком. Хотя его опыт вождения в его почти тридцать лет и был вполне себе приличным, но он никогда не занимался экстремальным вождением, не участвовал в ночных гонках, на которые некоторые его приятели постоянно его звали и сами были их активными участниками; он даже не только не пытался проехаться на машине в споре за то, кто с большей скоростью промчится по пустырю заброшенной промзоны, но даже ни разу не приехал посмотреть, как это бывает. Нет, наоборот, Николая Кудинова все знали как очень аккуратного водителя и даже посмеивались над ним за неуклонное стремление всегда соблюдать правила дорожного движения.

Он почему-то вспомнил, как в детстве едва не утонул в Серебряном бору. Тогда ведь тоже чуть не погиб по собственной глупости.

Николай Кудинов услышал, а потом боковым зрением увидел, как рядом с его японским праворульным автомобилем остановился грузовик. Хлопнула дверца водителя грузовика, и этот звук вывел Николая из оцепенения. Водитель грузовика подошел вплотную к Николаю Кудинову.

— Есть за что зацепить? — спросил водитель грузовика у Николая через все еще открытое боковое стекло, которое Николай так и не закрыл после разговора с водителем, с которым чуть не столкнулся, что называется, лоб в лоб и едва его не угробил.

«Слово-то прямо само за себя говорит — угробил, — машинально отметил про себя Николай, — от слова гроб, что ли».

Николай Кудинов посмотрел на водителя грузовика и увидел у того в руке веревочный трос. Хотя трос и был из веревки, но сразу было видно, что веревка очень крепкая, и трос, скорее всего, был сделан из корабельного каната.

— Есть, — ответил Николай и открыл дверь.

Он вышел, точнее, выполз почти на четвереньках на улицу, потому что машина стояла под серьезным углом, накренившись на обочине в сторону озера, и на слегка подкашивающихся ногах взял свободный конец троса из рук водителя. Потом Николай подошел к капоту своего автомобиля, снова опустился на коленки и зацепил трос за специальный крюк внизу передней части машины. После этого он сел за руль машины, водитель грузовика сел за руль своего грузового автомобиля и плавно дал ход. Николай поставил ручку переключения передачи скоростей в нейтральное положение, и через минуту его японская машина оказалась вновь на дороге.

Водитель грузовика и Николай сняли со своих машин соответствующие концы троса.

— Машина на ходу? — спросил водитель грузовика, качнув головой в сторону японского автомобиля.

— На ходу, — сказал Николай, а потом добавил: — Кажется.

Водитель грузовика усмехнулся, но ничего не сказал.

Николай передал свой конец троса водителю грузовика и сказал:

— Меня зовут Николай.

Потом подумал и зачем-то добавил:

— Николай Кудинов.

Водитель грузовика еще раз беззлобно усмехнулся, сматывая трос и засовывая его в виде свернутого в небольшой комок материала под свое водительское сиденье, и сказал:

— А отчество небось Томасович?

— Нет, — удивился Николай, — Фомич.

Николай замялся и представился полностью:

— Николай Фомич Кудинов.

Водитель грузовика снова усмехнулся и сказал:

— Ну-ну.

Николай растерялся. Он ничего не понял. Водитель грузовика был мужчиной примерно сорока лет, с большой проплешиной надо лбом и голубыми озорными глазами. От него пахло даже не сигаретами, а махоркой. Такую махорку курил дед Николая. Поведение водителя грузовика было странным, но Николай Кудинов был ему благодарен даже не столько за то, что он его вытащил с обочины, а за то, что не задал ни одного вопроса. Например, что он на этой обочине делал и как на нее попал.

Тем временем водитель грузовика залез в свой автомобиль, включил первую скорость и начал движение в противоположном от Николая Кудинова направлении.

— А вас как зовут? — вдогонку ему спросил Николай.

Водитель грузовика высунулся в открытое окно водительской дверцы и, в очередной раз усмехнувшись, крикнул:

— Ну раз вы Фомич, пусть я буду Петр Хайямович!

После этого грузовик двинулся в путь.

— А фамилия?! — зачем-то крикнул Николай вдогонку.

В ответ водитель грузовика лишь высунул левую руку из открытого окошка дверцы машины, приветливо ею помахал, а затем поднял и направил верх указательный палец левой руки.

«Хорошо, что не средний», — подумал Николай Кудинов.

Оскорбительный жест средним пальцем, весьма распространенный на Западе, в России только входил в моду, но не все еще знали его значение и не все им пользовались.

В этот самый момент Николай Кудинов разглядел знакомые задние фонари грузовика и понял, что это та самая машина, которую он так неудачно пытался обогнать.

«Интересно, — подумал Николай, — почему гроб называют гробом».

Он залез в свою японскую машину, завел двигатель, послушал, как он ровно работает, словно ничего не произошло, включил передачу и поехал дальше в сторону выставочного центра бань. Конечно, он все равно уже опоздал, и нечего было так торопиться, все равно придется ждать, когда закончится обед.

Глава 2. Томас Эмпти

1992. Зима. Австралия. Северные территории

Констебль первого класса полиции Северной территории Фил Андерсон стоял, прислонившись задним местом к капоту своей служебной машины, которая была припаркована на обочине, и щурился на зимнее солнышко. К нему подошел помощник комиссара Тим Баркер. Он только что приехал и, прежде чем поздороваться с Филом Андерсоном, сразу направился к месту происшествия, бегло его осмотрел и только тогда протянул руку Филу Андерсону, с которым они были знакомы много лет.

Несмотря на относительно невысокое звание, Андерсон был уже в предпенсионном возрасте, и ему очень не хотелось, чтобы его почти что безупречная полицейская репутация пострадала из-за случившегося дорожно-транспортного происшествия.

— Ну, рассказывай, — пристроившись своей задницей рядом с задницей Андерсона на капоте его автомобиля, попросил Тим Баркер.

— Особенно рассказывать нечего, — сказал Андерсон и тем не менее продолжил: — Судя по показаниям очевидцев, дело обстояло следующим образом. Дорога здесь петляет, как ты знаешь. По дороге ехал в направлении на запад грузовик.

Для наглядности Андерсон указал ладонью в сторону запада.

— Ехал медленно, — продолжал рассказывать Андерсон, — и его никак не могли обогнать несколько легковых автомобилей. В какой-то момент, воспользовавшись благоприятной ситуацией, две автомашины пошли на обгон. В это же самое время этот грузовик догнал еще один легковой автомобиль, водитель которого, не убедившись в безопасности маневра, тоже пошел на обгон.

— Так, — проявил заинтересованность Баркер.

— Этот водитель — получается, водитель третьей легковушки, — выехал на полосу встречного движения для обгона, но оказался как раз на повороте в тот самый момент, когда ему навстречу двигалась другая легковушка. Обгон он завершить не успел и, чтобы избежать лобового столкновения, выкрутил руль вправо, так что от встречной машины он ушел. Да вот только, на его беду, на обочине, куда он вылетел, стоял большой камень, в который в результате он и влепился на полном ходу. Так что, как ты, я думаю, заметил, переднюю часть его машины разнесло всмятку, а самого его расплющило на водительском сиденье.

Андерсон прервал свой рассказ, а потом добавил:

— Без шансов на спасение, так сказать.

— Но службу спасения все-таки ты вызвал, — сказал Баркер.

— Не я, — сказал Андерсон, — водитель грузовика, которого погибший так неаккуратно пытался обогнать.

Андерсон переменил позу, поерзав задницей, но вставать с капота машины не стал.

— Я вызвал медиков и криминалистов, поскольку этот водитель грузовика, с которым я связался по телефону, сказал мне, что в легковушке есть погибший. И он, как ты видишь, не ошибся, — вновь заговорил Андерсон.

— Не ошибся, — подтвердил Баркер, — кстати, где этот водитель и где его грузовик?

— Он сказал мне по телефону, что у него скоропортящийся груз, который ему необходимо в самое кратчайшее время доставить в порт Дарвин. Но продиктовал мне номер своей машины и свой телефон. Вот.

При последних словах Андерсон показал Баркеру раскрытую на нужной странице записную книжку. Баркер достал из внешнего кармана рубашки шариковую ручку и не спеша переписал телефон водителя грузовика в свою записную книжку.

Тим Баркер привычно прокрутил в памяти информацию, что портом Дарвин называлось сразу несколько портов, находившихся в бухте, примыкавшей к городу Дарвину, столице Северных территорий Австралии. Порты Дарвина являются самыми северными портами Австралии и воротами в Юго-Восточную Азию, так что их загруженность довольно приличная. Существует то ли исторический факт, то ли легенда, что в первой половине девятнадцатого века первым здесь побывал лейтенант научно-исследовательского судна «Бигль» Джон Лорт Стокс. Стокс решил назвать понравившееся ему место в тихой гавани в честь известного британского натуралиста, автора теории эволюции в природе Чарльза Дарвина. Чарльз Дарвин в свою очередь, как раз на корабле «Бигль» вместе в том числе со Стоксом совершил кругосветное путешествие, результатом которого стали знаменитые очерки, опубликованные в журнале Nature и наделавшие так много шума сначала в Великобритании, а потом и во всем мире. Шум, по большому счету, вызвали не сами очерки, а их интерпретация другими учеными, которые стали упрекать Дарвина, что если следовать его теории эволюции, то получается, что человек — это не божественное создание, а продукт природы и результат приспособления его к ее изменяющимся условиям.

«Собственно, Дарвин никогда не говорил, что человек произошел от обезьяны, хотя иногда, особенно после беседы с теми, кто оказывается у меня за решеткой, невольно приходишь к мысли, что все-таки — от обезьяны, да и то обезьяну обижать не хочется… Ну ладно, займемся делом», — прервал собственные размышления Тим Баркер и, обращаясь к Андерсону, скорее не спросил, а констатировал:

— А остальные водители, свидетели происшествия, не уехали.

— Нет, не уехали, я успел дать команду, чтобы их попросили остаться, — подтвердил Андерсон, — вон их машины, а вон они сами, жарятся на солнце.

Баркер прислонил к полам своей ковбойской шляпы руку, накренив ее еще больше на лоб, защищаясь от солнца, и посмотрел в ту сторону, куда снова показывал Андерсон. Действительно, на обочине дороги чуть впереди от места, где стояла разбитая машина, находились две машины, возле которых крутились два водителя, которым, очевидно, было очень жарко. Они обмахивались своими большими шляпами и очень возмущенно переговаривались. Несложно было догадаться, что они ругают полицейских, которые не разрешают им убраться отсюда. Баркер подумал, что, может быть, это странно, что во всех четырех машинах не было пассажиров. Даже водитель грузовика ехал в одиночестве. А может быть, и не странно. Просто так совпало.

— М-да, — сказал Тим Баркер.

Фил Андерсон с удивлением на него посмотрел, но ничего говорить не стал. В этот момент к ним подошел один из криминалистов и протянул водительское удостоверение, которое все было заляпано кровью. Руки криминалиста были одеты в латексные перчатки, и Баркер, прежде чем взять удостоверение в свои руки, вынужден был достать из кармана собственные запакованные латексные перчатки, раскрыть полиэтиленовую оболочку, в которую они были завернуты, и надеть перчатки на руки.

— Томас Эмпти, — прочитал Баркер вслух.

Имя погибшего ему ни о чем не говорило. Андерсон также неопределенно пожал плечами.

— Вот еще, — сказал криминалист, который все еще стоял рядом, и протянул еще один документ.

Это было удостоверение личности. Баркер так же аккуратно, как и водительские права перед этим, взял удостоверение личности погибшего водителя в свои руки и прочитал вслух:

— Председатель совета директоров, генеральный директор компании «Электроник инжиниринг».

Андерсон при этих словах присвистнул.

— М-да, — снова сказал Баркер и обратился непосредственно к Андерсону: — Рация в автомобиле работает?

— Да, — сказал Андерсон, отлично поняв, что имеет в виду Баркер.

Андерсон оторвал наконец свою задницу от капота и стал забираться в автомобиль, чтобы передать по рации данные о погибшем в центральный офис Австралийской федеральной полиции. Когда он повернулся к Баркеру задом, тот увидел, что в том месте, на котором Андерсон сидел на капоте, штаны у него намокли от пота. Баркер тут же оторвался от машины и полностью встал на ноги, стараясь при этом не поворачиваться спиной к криминалисту, который продолжал топтаться рядом, не зная, что ему дальше делать.

— Больше ничего не нашли? — спросил Баркер у криминалиста и вернул ему обратно водительские права и удостоверение личности погибшего.

— Нет, — ответил тот и, сообразив, что ему намекнули, что пока в его услугах больше не нуждаются, развернулся и пошел обратно к своим коллегам, которые суетились рядом с искореженным автомобилем. Было видно, что их работа подходит к концу.

Тим Баркер, слушая, как Фил Андерсон докладывает по рации о том, что на их территории разбился молодой (что-то около тридцати лет), но вроде как известный бизнесмен, задумался, а потом достал из кармана сотовый телефон и прикинул в уме, во сколько обойдется ему звонок. Сотовые телефоны появились относительно недавно, и не каждый австралиец, в том числе полицейский, мог позволить себе роскошь им обладать. Баркер получал вполне себе приличное жалование, но транжирить деньги было не в его привычках. Потом Баркер махнул рукой, понимая, что лучше это сделать сейчас, и набрал номер водителя грузовика, сверяясь по записи из записной книжки. Через несколько секунд автоматический голос сообщил ему, что вызываемый им абонент в сети не зарегистрирован.

— Сколько отсюда до Дарвина? — громко спросил Баркер у продолжавшегося возиться в машине Андерсона.

— Не более семидесяти миль, — ответил из машины Андерсон.

Тим Баркер с удивлением посмотрел на открытую дверцу машины, в которой копошился Андерсон, и прикинул в уме, сколько это будет в километрах.

«Примерно сто десять, — подумал Тим Баркер, — значит, водитель грузовика уже давно должен был добраться до Дарвина, и его телефон не может быть вне зоны доступа, если только он его не выключил».

В Австралии переход с миль на километры осуществлялся постепенно, начиная с тысяча семьдесят четвертого года, и сейчас практически все дорожные знаки обозначали скорость в километрах, как и расстояния. Однако Фил Андерсон был настолько «древним» полицейским, что по инерции продолжал использовать при разговоре применительно к расстояниям и скорости движения измерения в милях.

— Как звали этого водителя грузовика? — крикнул Баркер все еще находившемуся внутри автомобиля Андерсону.

Через некоторое время — Баркер догадался, что Андерсон проверяет свои записи в записной книжке, — тот крикнул в ответ:

— Джошуа Инвизибл.

Тим Баркер застыл на месте.

— Как? — переспросил Баркер.

— Сейчас, погоди, — прокричал Андерсон и стал задом вылезать из машины на улицу. Когда он полностью вылез, в руках у него была раскрытая записная книжка, и Фил Андерсон почти по слогам прочитал:

— Джошуа Инвизибл.

— Что за фамилия такая, — произнес Баркер, а потом добавил: — Ну-ка пробей по рации номер его грузовика и заодно запроси у служащих порта Дарвин, прибыл ли к ним этот автомобиль.

Фил Андерсон засуетился и стал лезть обратно в машину, что с его животом и одышкой сделать было непросто, но Тим Баркер каким-то внутренним чувством уже знал, каковы будут результаты этих запросов… Никакими.

«No one is so deaf as he who will not listen»1, — подумал Фил Андерсон.

Глава 3. Мигель Дезванесементо

1994. Весна. Аргентина. Департамент Валье-Гранде

Полицейский зашел в больницу, снял фуражку, достал из кармана офицерского кителя платок и вытер со лба пот. Было жарко, а кондиционером в машине он предпочитал не пользоваться, обоснованно полагая, что так он может быстрее простыть.

— Субофицальный майор Мигель Кордова, — представился полицейский дежурной медсестре, которая сидела в приемном покое, и спросил: — Ну, что там у вас? Зачем вызывали?

— Да, офицер, вызывали, — подтвердила, вставая, медсестра, и по ней было видно, насколько она впечатлена видом формы полицейского и его звучным званием (хотя на самом деле, несмотря на громкое название, чин у Мигеля Кордовы был первым среди младших полицейских званий), после чего добавила: — Я и вызывала.

— Так, — сказал Кордова и отстегнул от пояса планшет. — Где здесь можно присесть за письменный стол? — спросил офицер, осматриваясь по сторонам.

— Пожалуйста, господин офицер, — сказала медсестра, — присаживайтесь за мой стол. Я еще за смену насижусь. Тем более что я, по-видимому, основной свидетель, ну, кроме тех девчонок и парня, которые привезли пострадавшего.

Офицер не стал ждать повторного приглашения и уселся за рабочее место медсестры.

Медсестра была средних лет, вполне себе симпатичная, но ее красота была уже увядающей. Практический опыт работы, а вовсе не хваленая дедукция вместе с индукцией, о которых офицер, конечно, знал, но системно никогда не использовал, подсказал офицеру, что у медсестры есть муж и дети. Сколько точно детей, он не знал, но как минимум двое, и один из них — девочка. Никакого секрета в мысленных рассуждениях офицера не было, просто на рабочем столе медсестры он увидел детские девичьи бусы. По-видимому, из этих бус девочка выросла, а медсестре было жалко их выбросить, и она забрала их на работу, чтобы они все время напоминали ей о подросшей дочери.

— Ну, давайте, рассказывайте, — вежливым тоном попросил, хотя мог приказать, Мигель Кордова.

Медсестра приосанилась и заговорила:

— Примерно час тому назад, я только приступила к дежурству, ко мне в приемную влетели две перепуганные насмерть девчонки и затараторили обе, так что я ничего не поняла. Вы же знаете, господин офицер, наш аргентинский язык располагает, чтобы мы говорили быстро и сумбурно.

Кордова понял, что этот допрос дастся ему не так легко, как он вначале решил.

— Конечно, — продолжала медсестра, — итальяшки тараторят так, что вообще ничего не разберешь. Или возьмите немцев…

— Причем здесь немцы? — перебил медсестру Мигель Кордова.

— Ну как причем, — удивилась медсестра, — разговаривают, будто лают.

— А какое отношение имеют немцы к тому, что вы мне хотите рассказать?

— Никакого, — опять удивилась медсестра и тут же сообразила, что она отклонилась от главного повествования: — Ну да. Я вот говорю, что эти девчонки мало того, что говорили одновременно, так еще и очень быстро, так что сначала я ничего не могла разобрать. Я стала просить, чтобы они говорили по очереди, и никак не могла от них этого добиться. Но пока я их пыталась успокоить, в приемное отделение ввалились двое мужчин, вернее, мужчина и молодой парень, которые тащили на себе третьего парня. Этот третий парень явно попал в переделку, вся голова у него была в крови. Тут-то я уже сама сообразила, что эти две подружки пытались мне сказать, что одному из их дружков нужна помощь. Ну, я сразу же вызвала дежурного врача, помогла ему уложить пациента на каталку. Видите ли, господин офицер, городок наш маленький, штат в больнице небольшой, так что я и за медсестру, и за медбрата, и за фельдшера.

— Вижу, — как можно спокойнее сказал Мигель Кордова, опять-таки по опыту зная, что таких говорливых свидетелей лучше выслушать до конца, чем перебивать. Начнешь перебивать — они еще больше уйдут в сторону от основной нити рассказа.

— Итак, — продолжил говорить Кордова, — после того как вы помогли доктору отвезти больного…

Мигель Кордова сам себя прервал на полуслове, задумался и спросил:

— Куда вы его отвезли, в палату или в операционную? И, кстати, как его фамилия?

— В операционную, — сказала медсестра и пояснила: — Больно сильно голову разбил, доктор мне приказал вызвать еще одного врача.

— Вызвали? — спросил Кордова.

— Да, — ответила медсестра и не забыла ответить на дополнительный вопрос Мигеля Кордовы: — Зовут его Мигель Дезванесементо. Я записала в историю болезней.

«Тезка», — немного удившись, подумал Мигель Кордова.

— Итак, — терпеливо продолжил Кордова, — после того, как вы отвезли больного в операционную, позвонили еще одному доктору, дождались его и проводили в операционную к первому доктору — вы ведь так все сделали?

Медсестра утвердительно кивнула головой.

— После всего этого вы стали расспрашивать свидетелей о том, что произошло, верно?

Медсестра хлопнула ладошкой по столу, за которым сидел офицер. Тот даже слегка подпрыгнул от неожиданности.

— Господин офицер, вы прямо настоящая Беатрис Теллер2! Точно так все и было, как вы говорите. Но как вы догадались?

Мигель Кордова снисходительно отмахнулся рукой, несмотря на то что сравнение со знаменитой Теллер ему польстило, мол, такое наше полицейское дело — обо всем знать заранее, и не стал выкладывать медсестре нехитрую логику его рассуждений: прежде чем медсестра вызвала полицию, она обязательно должна была расспросить свидетелей, что случилось с потерпевшим, иначе ей запросто мог грозить административный штраф за ложный вызов, тем более когда эти свидетели (а может, и не свидетели вовсе) сами привезли потерпевшего в больницу.

— Так что рассказали эти девушки, парень и мужчина? — спросил Кордова и на всякий случай уточнил: — Они все, надеюсь, еще здесь?

— Да-да, — успокоила офицера медсестра, — все здесь. Вон на скамейке на улице сидят.

Мигель Кордова вспомнил, что он совсем недавно прошел мимо этой четверки, обратив внимание на заплаканных девчонок, но в тот момент еще не ассоциировал их с происшествием, для разбирательства которого его, собственно, вызвали. Мало ли кто и почему плачет рядом с больницей.

— Хорошо, — сказал Кордова, — с ними я потом переговорю. Итак, что они рассказали?

— Я, — гордо начала свой пересказ чужого рассказа медсестра, — понимаю всю значимость получения свежей информации.

Мигель Кордова вздрогнул и подумал: «Детективов начиталась. Этого еще не хватало».

— И поэтому, — продолжала медсестра, — их подробно обо всем расспросила.

— Ну? — спросил Кордова, потому что медсестра взяла паузу. Она, несомненно, получала удовольствие от самого процесса допроса.

— В общем, господин офицер, — продолжила рассказ медсестра, — дело было так. Эта четверка относительных юнцов, они все студенты выпускного курса университета и учатся на экономистов, боже мой, чем больше у нас экономистов, тем хуже обстоит дело с экономикой…

Медсестра снова начала отклоняться от заданной темы, но Кордова собрал всю свою волю в кулак и не стал ее перебивать.

— Так вот, — снова заговорила медсестра, — эти относительно молодые оболтусы решили приехать в наши места, потому что они едва ли не последние в Аргентине «дикие места». Это они мне так сказали. Как вам это нравится?! Оказывается, здесь «дикие места».

Мигель Кордова внутренне разделил возмущение медсестры. Он сам был из этих мест и искренне считал родную деревню со звучным названием Сан-Франциско, расположенную в департаменте Валье-Гранде провинции Жужуй, одним из самых прекрасных мест на земле. Правда, справедливости ради надо сказать, что кроме этих мест он бывал только в Буэнос-Айресе, и то по делам службы. Но ему нравилась его деревня, окрестности, нравились термальные источники Термас-дель-Хордан и, главное, нравилась естественная дикость этих мест. Так что он мог понять, почему молодые люди выбрали их район для отдыха. Но то, что они назвали их деревню «дикими местами», — это слишком. Так называть родную деревню и все, что расположено вокруг, дозволено только им, местным жителям, но не заезжим студентам столичных университетов!

Тем временем медсестра перевела дух и посмотрела на Кордову. По-видимому, его взгляд был настолько красноречив, что она стала говорить быстрее.

— Да-да, я вас поняла. Ближе к делу, так сказать. В общем, эти четверо студентов приехали на автомобиле, на нем они, между прочим, привезли потом пострадавшего, в наши места, чтобы отдохнуть и покайфовать. Надеюсь, вы понимаете, о чем я, господин офицер.

— Вполне, — подал голос офицер, пытаясь дать понять медсестре, что он, как и она, не разделяет такое вольнодумное и не вполне нравственно безупречное поведение молодежи.

— Они арендовали один охотничий домик, вечером разожгли костер. Нет, не для приготовления пищи.

Медсестра в подтверждение своих слов помахала перед собой руками, как бы кого-то отталкивая от себя или не подпуская к себе.

— Они разожгли его просто так, из озорства, — подтвердила свой жест медсестра и продолжила: — И вот, в самый разгар веселья, после того как они выпили на четверых три бутылки вина, так мне сказали девчонки, и парень тоже подтвердил…

«Ну да, конечно, всего-то три бутылки, — мысленно рассмеялся Мигель Кордова, — может быть, три, но не вина, а, по-видимому, виски».

— После этого пострадавший парень, находясь в состоянии подпития, из озорства полез на дерево, — продолжала свой рассказ медсестра, — залез он, значит, на сосну…

«Она даже про вид дерева не забыла спросить», — мысленно удивился Кордова.

— А после того как залез, — говорила медсестра, нагнетая свой рассказ тревогой в голосе, — он стал раскачиваться на дереве, стоя на ветке. Решил перед девчонками повыпендриваться, вот что я вам скажу, господин офицер.

«Это как пить дать», — мысленно согласился с медсестрой Кордова и едва не усмехнулся собственному каламбуру — пьяному парню, раскачивающемуся на ветке сосны, только «дать пить» и надо было.

— И вот, — продолжала медсестра, — сук, на котором он прыгал, взял да и обломился, и горе-выпендрежник полетел вниз, по пути сшибая другие ветки, словно он шар в боулинге, а сучья — кегли.

— Видимо, кегли, то есть сучья, он сбил все, — все-таки не выдержал и скаламбурил Мигель Кордова.

— Точно! — радостно воскликнула медсестра, которой, видимо, доставляло удовольствие разговаривать с настоящим детективом, так ловко угадывающим все наперед. — Так и было. Он посшибал все сучья на сосне и грохнулся на землю. Чудо, что шею себе не сломал.

«Это еще неизвестно», — подумал Кордова, помня, что доктор на операцию позвал еще одного доктора.

— Что было дальше? — решил подбодрить вопросом медсестру Мигель Кордова.

— Дальше было все ужасно. Дело в том, что этот разбившийся парень был среди них единственным водителем. Они уже было хотели бежать на дорогу и ловить попутку, связь мобильная у нас не очень — то работает, то не работает, — как тут откуда ни возьмись прямиком из леса выходит грибник. Они у него спрашивают, умеет ли он водить машину, тот отвечает, что умеет, они в двух словах ему рассказали, что произошло, потом погрузили пострадавшего в салон автомобиля и приехали все впятером в больницу.

Мигель Кордова записал за медсестрой ее показания и уточнил:

— Значит, этот мужик взялся как бы ниоткуда, так я понимаю.

— Почему ниоткуда, — удивилась медсестра, — он вышел из леса. Я же говорю — грибник.

— Вы его раньше здесь видели? — спросил офицер Кордова.

— Нет, — ответила медсестра.

«А где грибы у грибника?» — подумал Мигель Кордова, посмотрев сквозь стеклянные двери на мужчину, который сидел на улице рядом с девчонками и парнем и что-то им рассказывал.

— Вы переписали фамилии свидетелей? — спросил офицер Кордова у медсестры.

— Да, — ответила та и ловко вытащила из кармана медицинского халата сложенную бумажку, которую она тут же раскрыла и прочитала вслух: — Парня зовут Хоакин Медина, одна девушка, та, что пониже ростом, — Джульетта Перес, вторую зовут Дельфина Соса.

«Странно, — подумал Мигель Кордова, — логично было бы, чтобы у Дельфины была фамилия Мар, а у Джульетты — Капулетти, ну или хотя бы Капулето».

— А как фамилия грибника? — спросил офицер Кордова и ехидно (не смог этого скрыть) добавил: — Не записали?

Медсестра обиделась:

— Конечно, записала, господин офицер. Вот.

Медсестра снова посмотрела в свои записи и, подняв глаза на Кордову, сказала:

— Его зовут Бенисио Сальваторе.

— Что-то он совсем не похож ни на Бенисио, ни на Сальваторе, — проворчал себе под нос офицер.

Действительно, «грибнику» на вид было лет сорок, у него были совершенно не аргентинского цвета светлые густые прямые волосы, которые были аккуратно подстрижены. Сам он был типичным европейцем и совершенно ничем не напоминал коренного латиноса.

«О чем он с ними разговаривает? — мысленно спросил себя офицер Кордова и тут же сам себя отругал: — Всех свидетелей по делу надо немедленно изолировать друг от друга».

Мигель Кордова встал из-за стола, чтобы разделить свидетелей, одновременно озираясь по сторонам, чтобы найти места, куда бы их всех разместить.

Он сделал несколько шагов в сторону стеклянных дверей, за которыми сидели две девушки, парень и мужчина («грибник», как его назвала медсестра), потом в нерешительности остановился.

«Есть тут свободные помещения или нет?» — подумал офицер Кордова.

В этот момент его окликнула медсестра:

— Господин офицер!

Он обернулся и увидел, что к ним с медсестрой усталой походкой идет доктор, на ходу снимая окровавленные латексные перчатки.

— Как, вы говорите, зовут пострадавшего? — спросил Мигель Кордова у медсестры.

— Мигель Дезванесементо, — после небольшой паузы ответила медсестра, на всякий случай в очередной раз сверившись с записью в медицинской карточке.

— Дезванесементо, — задумчиво повторил Мигель Кордова.

Доктор подошел к стойке дежурной медсестры, бросил латексные перчатки в мусорное ведро, которое находилось прямо под стойкой, снял с лица медицинскую маску, скомкал ее и отправил вслед за перчатками в то же самое ведро.

«Интересно, — подумал офицер Кордова, — а где второй доктор?»

— Субофицальный майор Мигель Кордова, — представился офицер и спросил: — Что с пострадавшим?

Он задал этот дежурный вопрос, хотя совершенно точно знал, что сейчас ему ответит доктор.

— Жаль, — вздохнул доктор, — парнишка скончался.

Доктор еще раз вздохнул и добавил:

— Я вызвал в помощь своего коллегу, он сейчас наводит порядок в операционной, но даже вместе мы не смогли ничего сделать. Открытая черепно-мозговая травма, да еще повреждения шейного отдела позвоночника.

— Парень свернул себе шею? — уточнил офицер Кордова.

— Можно сказать и так, — подтвердил догадку офицера доктор и пошел к выходу, доставая из кармана халата пачку сигарет.

Мигель Кордова проследил за ним взглядом и подумал, что очередной молодой парень из-за пьяной бравады погиб в результате несчастного случая. Сколько таких нелепых смертей происходит по всей стране в течение года.

«В любом случае надо довести дело до конца и провести допрос всех свидетелей», — решил офицер Кордова.

Он проследил взглядом за доктором, видел, как тот вышел на улицу, видел, как к нему подскочили девчонки и парень, видел, как они задали доктору вопрос, как получили на него ответ, как девчонки повисли друг на друге, как стали отчаянно громко плакать, как парень обнял их и стал успокаивать, хотя, так показалось Мигелю Кордове, сам при этом тоже рыдал навзрыд.

«М-да, — подумал Кордова, — что-то будет с его родителями, когда они узнают о смерти их сына».

Вдруг офицер Кордова понял, что на улице не хватает еще одного человека. Он быстро вышел, прошел мимо рыдающих молодых людей, мимо доктора, который закуривал сигарету, вытащенную перед этим из пачки, и огляделся по сторонам. Обернулся, посмотрел на доктора, тот в ответ на его взгляд вопросительно пожал плечами, мол, что я мог, я уже вам сказал, и сделал все, что было в моих силах. Мигель Кордова еще раз посмотрел во все стороны. Да, он не ошибся — «грибника» нигде не было видно. Исчез.

«Я так и знал», — подумал офицер, которому неожиданное появление человека из леса с самого начала показалось по меньшей мере странным. Да и выглядел он подозрительно — высокий, светловолосый, совсем не похож на аргентинца. И это имя — Бенисио Сальваторе. Да и у погибшего фамилия тоже по меньшей мере необычная. Наградили его фамилией родители!

Офицер Кордова продолжал стоять в нерешительности. Он вдруг очень отчетливо осознал, что́́ именно во всей этой истории с неожиданно появившимся «грибником» так сильно его озаботило. Какие грибы? Отродясь их провинция не отличалась грибными местами.

«No estirеs mucho las piernas si dormís en catre corto»3, — подумал Мигель Кордова.

Глава 4. Николай Кудинов

1994. Осень. Россия. Окрестности озера Плещеево

Николай Кудинов притормозил и съехал на обочину. На противоположной стороне через дорогу до самого горизонта плескалось Плещеево озеро. Согласно преданию, на этом озере на небольшом суденышке молодой царь Петр I когда-то обучался судоходству. Здесь в его голове созрела мысль — флоту быть. Хотя, может быть, и не здесь он решил, что Россия без флота существовать не может, но вот то, что он здесь ходил по озеру, как по морю, — это точно.

Даже музей неподалеку в селе Веськово есть, где якобы сохранился тот самый ботик. «Якобы», потому что Николай Кудинов не верил в артефакты, выставленные напоказ. Настоящий ботик наверняка уже давным-давно сгнил.

— Красота, — сказала одна из пассажирок автомобиля.

Всего в автомобиле вместе с Николаем Кудиновым было четыре человека: он сам, его приятель Александр Соколов и две коллеги по работе — Инна и Оля. Так получилось, что его приятель Александр женился на Инне, а познакомил их на каком-то сборе по поводу чего-то как раз Николай Кудинов.

Про «красоту» сказала Инна, и Николай Кудинов был с ней совершенно согласен.

Идея поехать на Плещеево озеро принадлежала Николаю Кудинову, а Александр ее горячо поддержал. Инна тоже одобрила предложение, ну а Оля согласилась просто так, потому что, во-первых, ее молодой человек уехал в командировку, а во-вторых, узнав о поездке, она заявила Инне и Николаю Кудинову, что не отпустит их втроем, потому что это какая-то недоделанная компания получается.

— Давайте подъедем к озеру, — предложила Оля.

Николай Кудинов прикинул в уме, насколько высок съезд с дороги, и сказал:

— Давайте попробуем.

Он развернулся на пустой дороге и действительно легко съехал на приозерную землю, примыкавшую к озеру. Затем Николай Кудинов заглушил двигатель автомобиля и вылез на улицу. Остальные пассажиры последовали его примеру. Александр Соколов тут же разулся и, закатав до колен штаны, прямиком отправился в воду. Озеро полностью оправдывало свое название, потому что, хотя он ушел на достаточно большое расстояние от берега, вода не доходила ему до колен.

— Смотри на другую сторону не уйди! — крикнула Инна мужу, который был уже метрах в ста от них.

В ответ Александр помахал рукой.

Оля прищурилась на осеннее солнышко и сказала:

— Я хочу есть.

— Я тоже, — тут же отозвалась Инна.

Николай Кудинов тоже захотел есть, особенно после того, как представил себе шашлыки, которые томились в пакетах в багажнике его автомобиля. Он сложил губы в удобное положение, убрав внутрь рта нижнюю, и свистнул. Александр оглянулся. Николай Кудинов призывно помахал ему рукой и жестом показал, как будто он что-то ест ложкой. Еды, которую они могли бы есть ложкой, у них как раз не было, а вот шашлыки, свежие помидорчики, огурчики, вино и водочка — это все было.

По всей видимости, Александр правильно истолковал призывный жест Николая Кудинова, потому что быстро вернулся, и они всей компанией забрались в машину. Николай Кудинов газанул, и машина легко преодолела подъем от пляжа Плещеева озера и вернулась обратно на дорогу.

Вскоре они добрались до конечного на сегодня пункта путешествия. Это было небольшое охотничье хозяйство. Николай Кудинов долго стучал в забор, пока ему не открыл человек в брезентовой куртке, на вид примерно лет пятидесяти, с бородой и недружелюбным лицом. Николай Кудинов в ответ на недоуменный вопрос человека в брезентовой куртке, что им надо и чего они колотят кулаками в забор, продемонстрировал тому путевку, в которой было зафиксировано, что у них оплачена ночевка в одном из домиков охотничьего хозяйства. Человек в куртке не стал скрывать, насколько он удивлен, и продолжал с недоуменным видом вертеть в руках переданную ему Николаем Кудиновым путевку, надеясь, видимо, что каким-то образом путевка сама собой исчезнет, а вместе с ней и нежданные гости.

— Разве вам не звонили? — спросил Николай Кудинов.

— Нет, — ответил человек в куртке и добавил: — К нам тут с такими путевками лет пять как никто не ездил.

Путевку Николай Кудинов оформил в Центральном Доме охотника и рыболова, который находится рядом с метро «Водный стадион» в Москве. От метро до Дома охотника было, что называется, перейти на другую сторону улицы, а вот до водного стадиона надо было идти несколько километров. Честно говоря, Николай Кудинов никогда не был на водном стадионе и не очень представлял себе, где конкретно тот находится, приблизительно понимая направление, поскольку на другой стороне Ленинградского шоссе был парк, а в его конце река Москва. Почему метро называется «Водный стадион», до которого, что называется, лесом, в смысле парком, идти несколько километров, Николай Кудинов не понимал.

Насчет путевки Николая Кудинова надоумил его приятель и по совместительству заместитель председателя Общества охотников и рыболовов, когда расхваливал систему охотничьих хозяйств общества. Стоила путевка недорого, и Николай Кудинов тут же ее приобрел, попросив приятеля предупредить тех, кто работает в охотничьем хозяйстве на Плещеевом озере, что они приедут в субботу ближе к обеду. Тот обещал.

Теперь Николай Кудинов стоял перед человеком в куртке, который, очевидно, имел какое-то отношение к охотничьему хозяйству, хотя пока было непонятно, какое именно, и не знал, что делать дальше. Он обернулся к стоявшим позади него возле машины остальным членам компании и недоуменно пожал плечами. В этот момент за спиной человека в куртке появилась женщина, которая поздоровалась с Николаем, кивнула его приятелям и тут же сказала мужу (Николай Кудинов сразу догадался, что это муж и жена):

— Сергей, что ты людей за забором держишь, открывай ворота.

Сергей вздохнул и начал размыкать с внутренней стороны замок. После того, как ворота наконец были открыты, женщина подошла ближе к Николаю Кудинову, протянула ему руку и представилась:

— Меня зовут Вера, это мой муж Сергей. Мы тут вроде как и директора, и работники охотничьего угодья.

Николай Кудинов мысленно отметил, что охотничье хозяйство они называют «угодье».

После небольшой паузы Вера, жена директора угодья, продолжила:

— Вы не переживайте, к нам тут давно просто никто не приезжал, ни с путевкой, ни без путевки. А насчет того, что нам никто не позвонил, тем более не переживайте, стационарный телефон год уж как не работает, а сотовая связь у нас здесь в лесу не ловит. Лес экранирует.

Потом Вера хитро улыбнулась и добавила:

— Собственно, если бы даже и работала, для нас сотовый телефон очень дорого обходится, поэтому его просто отключили за неуплату. Уже как месяц мы без связи.

Николай Кудинов машинально достал свой сотовый телефон и, посмотрев на экран, убедился, что связи нет. По-видимому, у него было такое расстроенное лицо, что Вера невольно рассмеялась и сказала, распахивая до конца вместе с мужем ворота:

— Заезжайте, милости просим. Сейчас будем домик вам выбирать.

Всего через полчаса вся компания разместилась в одном из охотничьих домиков. Хозяева охотничьего угодья предложили разместиться попарно в двух домах, но компания решила заселиться всем вместе в одном домике, потому что так было и теплее, и веселее.

Вера предложила свои услуги по приготовлению ужина, но Николай Кудинов и остальные отказались, попросив только показать, где можно распалить костер для приготовления шашлыков. Место было указано, Александр Соколов быстро собрал по краю леса сухие сочные ветки и разжег костер. Пока все были заняты приготовлениями, Николай Кудинов прогулялся по периметру охотничьего хозяйства и убедился, что здесь действительно давно никого не было. Повсюду наблюдались следы запустения. Большая часть домиков, включая окна, были наглухо заколочены досками.

Пока Николай Кудинов осматривался, к нему незаметно подошла хозяйка угодья Вера (Николаю слово «угодье» после наблюдаемой разрухи как-то не ложилось на слух) и сказала, по всей видимости, наблюдая за тем, как тот гулял по территории:

— С одной стороны, конечно, жаль, что все здесь потихоньку пропадает, а с другой стороны, лес отдыхает от назойливых посетителей. Да и животным раздолье, их теперь снова стало много.

— А было мало? — спросил Николай Кудинов.

— Одно время подсократилось, — подтвердила Вера и добавила: — В конце семидесятых и особенно в восьмидесятые сюда партийные чиновники очень любили ездить. Мода была стрелять зверей.

Николай Кудинов промолчал. У него был охотничий билет и даже одноствольное охотничье ружье тридцать второго калибра, но из него он стрелял всего пару раз, и то по консервным банкам. Его приятель из общества охотников и рыболовов как-то даже в шутку сказал, что он поставит перед правлением общества вопрос о присвоении ему — Николаю Кудинову — звания почетного охотника России. «За то, что ни разу не выстрелил по живому зверю», — сказал ему тогда приятель со смехом.

— На что вы здесь живете? — спросил Николай Кудинов.

— В основном с огорода питаемся, — совершенно не удивилась вопросу Вера, — плюс пенсия мужа. Он у меня бывший военный из числа сокращенных Горбачевым. Пенсия, конечно, символическая, но все же что-то там приходит. Главное, мы здесь ни за что не платим. Угодье ведь на балансе общества охотников и рыболовов.

Она помолчала и грустно добавила:

— Правда, общество тоже ни за что не платит. Несколько дней назад пришло уведомление, что если в ближайший месяц не будут выплачены долги, то нам отключат свет. Никуда не денешься, капитализм.

Вера вздохнула, потом снова улыбнулась и сказала:

— Пойдемте, мы с мужем приготовили вам кое-что из еды.

— Да неудобно, — стал отнекиваться Николай Кудинов.

— Удобно-удобно, — сказала Вера, — пока вы там свои шашлыки приготовите. А то небось пить на пустой желудок будете?

Николай Кудинов даже не стал женщину спрашивать, как она догадалась насчет того, что они будут выпивать, понятно, что не только на природу любоваться они поехали за триста километров от Москвы. И главное, она права: сейчас выпьют на пустой желудок и тут же окосеют.

— Зовите своих друзей, — сказала Вера.

Спустя всего несколько минут вся компания вместе с директором охотничьего хозяйства Сергеем и его женой Верой сидели за столом в одном из охотничьих домиков (выбрали который поменьше, справедливо полагая, что ночью может быть холодно, а протопить маленький домик будет легче, чем большой) и наливали: мужчинам в рюмки водку, женщинам в бокалы красное вино.

— Со знакомством, — сказал директор охотничьего хозяйства Сергей, и все чокнулись.

Николай Кудинов понял, что для хозяев угодья, особенно для хозяина, их визит стал большим событием и развлечением в череде серых однообразных будней. Очевидно охотничье «угодье» приходило в упадок, и Вера вместе с Сергеем прекрасно понимали, что в самом ближайшем времени они будут вынуждены отсюда уехать. Как понял Николай Кудинов, куда им предстоит съезжать, хозяева охотничьего угодья не имеют ни малейшего представления.

После того как все выпили, Александр Соколов заявил, что ему надо смотреть за костром, и убежал.

Оставшиеся за столом поговорили о том о сем, обсудили вкратце мировую политику, повозмущались ангажированными решениями западных политиков, покритиковали собственных политических деятелей (это раньше было интересно перемывать косточки за столом на кухне политическим руководителям, а сейчас, когда это делают с разной степенью якобы политической смелости едва ли не все, кроме музыкальных, радиостанции и телевидение, что называется, не отстает, заниматься этим на кухнях стало скучно) и стали разбредаться кто куда.

Инна и Оля стали хлопотать и накрывать на стол, нарезая привезенные свежие помидоры и огурцы. Николай Кудинов вытащил из пакета мясо для шашлыков и стал аккуратно нанизывать смачные куски на шампуры. Наполненные мясом шампуры он укладывал сверху на принесенный хозяйкой угодья Верой металлический тазик.

За всеми этими занятиями день быстро катился к вечеру. Осенью темнеет рано, и вскоре все, кроме хозяев, вышли на улицу и подошли к костру. Хозяева охотничьего угодья благоразумно решили не мешать отдыху, справедливо полагая, что компания приехала не для того, чтобы их развлекать.

Александр Соколов все сделал для того, чтобы можно был приступать к приготовлению шашлыков: костер прогорел и ярко блестели угли, вокруг костра были выложены камни, а над костром была сооружена конструкция из металлических стоек (наверное, директор хозяйства Сергей предоставил их в распоряжение Александра), на которых должны были быть размещены шампура с мясом.

Николай Кудинов взял тазик с разложенными на нем шампурами с мясом и пошел на улицу к Александру Соколову. Он сам взялся за приготовление мяса. Николай Кудинов считал себя в этом деле большим мастером, и почти все соглашались, что так оно и есть. Николай Кудинов не ленился переворачивать шампуры. Переставлял их с места на место так, чтобы жар от углей распространялся равномерно по всему мясу. Он делал это так стремительно, что жир, капающий на угли, не успевал загораться, поэтому огонь не вспыхивал и мясо прожаривалось исключительно от исходящего снизу жара. Николай Кудинов никогда не разрезал мясо, чтобы определить, готово оно или нет. У него был собственный метод — он слушал, как шипит мясо, и, соответственно, по звуку шипения решал, пора его снимать с костра или еще рано.

Наконец Николай Кудинов торжественно заявил, что шашлык готов. Все решили, что есть приготовленное мясо следует на улице возле костра. Девчонки принесли из дома нарезанные овощи и быстро соорудили из найденных досок что-то вроде низкого столика, подставив под доски найденные здесь же чурбачки. Все расселись на принесенные Александром Соколовым бревна, маленькие пеньки и взяли в руки тарелки: хотели воспользоваться привезенной одноразовой посудой, но хозяйка охотничьего хозяйства Вера категорически настояла, чтобы гости использовали нормальные тарелки, которые, как она сказала, она сама потом помоет.

Николай Кудинов с помощью ножа стал аккуратно стаскивать куски мяса с шампуров в подставляемые тарелки.

Вскоре все было готово, и все были готовы к поеданию шашлыков. Александр Соколов воспользовался паузой, пока Николай Кудинов разливал спиртное в рюмки и бокалы, и подбросил в костер дров. Затухавший было костер моментально разгорелся снова. Николай Кудинов оглядел всех — на лицах друзей играли отблески огня — и торжественно объявил:

— Под горячее!

Все выпили содержимое емкостей, наполненных спиртным. После того как закусили, операция с наполнением рюмок, бокалов и их последующим стремительным опустошением повторилась. И так в течение короткого времени несколько раз подряд. Перерывы между наполнением и выпиванием сопровождались короткими, но содержательными тостами, типа: «за здоровье», «за нас за всех», «быть добру» и «будем».

В какой-то момент Александр Соколов вспомнил, что надо выпить за женщин, и сбегал за хозяевами, которых он привел к импровизированному столику рядом с костром. (При этом по дороге он подхватил еще дров и бросил их в костер, после чего огонь разгорелся еще сильнее и стало заметно светлее.) Все торжественно и, конечно, стоя выпили за женщин, закусили, и хозяин охотничьего угодья, он же директор охотничьего хозяйства Сергей, неожиданно исчезнув на короткое время, объявился вновь, но уже с гитарой.

Раскрасневшаяся и явно захмелевшая хозяйка Вера с благодарностью на него посмотрела. По-видимому, последний раз эту гитару Сергей брал в руки достаточно давно.

Сергей взял несколько аккордов и стал напевать известные песни Окуджавы и Никитина. Все подпевали в меру знания слов, поскольку японское изобретение караоке очень сильно мешало процессу исполнения песен вживую под аккомпанемент настоящих музыкальных инструментов, зато чрезвычайно поспособствовало забыванию слов.

«А еще говорят “из песни слов не выкинешь”. Еще как выкинешь с помощью караоке», — подумал Николай Кудинов, но вслух говорить ничего не стал.

— Так, — как только возникла пауза, сказал Александр Соколов, — предлагаю выпить за наших гостеприимных хозяев!

— Ура! — сказала Инна, и все выпили.

Николай Кудинов знал, что сейчас будет, и не ошибся. Александр Соколов попросил гитару у хозяина и, в отличие от спокойных авторских песен, начал громко и, можно сказать, агрессивно исполнять песни различных вокально-инструментальных ансамблей и рок-групп. Репертуар его был весьма разнообразен: от «Самоцветов» с их хитом времен Советского Союза «Мой адрес не дом и не улица» (о несуществующем СССР) до песен Виктора Цоя, «Поворота» «Машины времени» и «Что такое осень» Юрия Шевчука. Последняя песня была, конечно, особенно актуальна. И к месту, и ко времени.

Все возбудились и кинулись танцевать возле костра, который продолжал ярко гореть, поскольку хозяин охотничьего хозяйства Сергей не забыл накидать в него еще веток и поленьев: теперь огонь от костра поднимался на уровень человеческого роста, освещая всех дрожащим пламенем.

— Я вас сейчас сверху сниму, — крикнул вошедший в раж Николай Кудинов.

Его никто не услышал, но, собственно, ему это и не было нужно. Он подбежал к ближайшей ветвистой сосне, подпрыгнул, зацепился за сук, ловко подтянулся и оседлал его. Потом он преодолел еще несколько сучьев и, используя их как своеобразные ступеньки, вскоре оказался на довольно приличной высоте.

Николай Кудинов достал из кармана сотовый телефон и сделал несколько снимков танцующих внизу приятелей и хозяев охотничьего угодья. Потом он сообразил, что они его не видят. Тогда он стал в такт мощным и звучным аккордам гитары подскакивать, стоя на толстом суку. Наконец кто-то снизу увидел раскачивающиеся сучья на дереве и пританцовывающего на них Николая Кудинова.

Танцующая внизу компания радостно замахала ему руками. Николай Кудинов в ответ тоже начал махать одной рукой (второй рукой он все-таки держался за сук, который был у него над головой). Вдруг он заметил, как к костру откуда-то сбоку вышел мужчина в широкополой кожаной шляпе с корзинкой, с которой обычно в лес ходят за грибами, уставился снизу вверх на Николая Кудинова и что-то сказал оказавшейся рядом с ним Оле: из-за звуков гитары Николай Кудинов не мог слышать слов. После этого на незнакомца обратил внимание Александр Соколов и резко перестал играть на гитаре.

Николай Кудинов услышал, как хозяин охотничьего угодья Сергей резко спросил у незнакомца:

— Вы кто и как сюда попали?

— Я гулял по лесу, собирал грибы, увидел огонь костра и пошел на него, — ответил якобы грибник.

«Какие грибы в это время? — подумал Николай Кудинов. — Не поздновато ли для грибов?»

Словно подслушав его, хозяин угодья Сергей спросил у незнакомца:

— Какие грибы в это время? Грибной сезон закончился месяц назад.

— Неужели? — вроде как искренне удивился грибник.

При этом он продолжал смотреть на Николая Кудинова, хотя разговаривал с Сергеем. В конце концов сначала хозяин охотничьего угодья, а потом все остальные вслед за грибником уставились на Николая Кудинова.

Произошла какая-то заминка. И только Николай Кудинов хотел что-то такое съязвить, мол, что уставились, я не Мона Лиза, или «дырку на мне своими взглядами проделаете», как сук под ним громко треснул и опора из-под ног куда-то делась. Всего лишь на мгновение Николай Кудинов повис на одной руке, держась за верхний сук дерева, но тот тоже с хрустом обломился, и Николай Кудинов полетел вниз, сшибая по пути все те ветки, по которым он забирался наверх. Последним был толстый сук, на котором он подтягивался, но, видимо, инерция падения была настолько сильной, что этот сук, словно спичка, откололся от дерева, и Николай Кудинов с грохотом и в полном молчании как со своей стороны, так и со стороны зрителей, находившихся возле костра, задницей шлепнулся об землю.

Несколько секунд он сидел примерно в той позе, в которой сидел Винни-Пух в известном советском мультфильме, когда упал после неудачной попытки украсть у «неправильных пчел неправильный мед». Все остальные смотрели на Николая. Стояла тишина, и только костер потрескивал прогорающими дровами. Первой опомнилась Оля, которая бросилась к продолжавшему сидеть на заднице Николаю Кудинову с криком:

— Ты живой?!

Николай Кудинов не успел ничего ответить, тем более он еще не понял, живой он или нет, и если живой, то насколько, в смысле, где и что у него сломано, потому что все остальные, в том числе семейство хозяев охотничьего угодья вслед за Олей тоже кинулись к нему.

Оля стала пытаться поднять Николая Кудинова, который продолжал сидеть на ветках сосны, которые он посшибал во время своего падения, но хозяйка Вера ее довольно резко оттолкнула и сказала, обращаясь ко всем:

— Не трогать!

Затем она как можно более спокойным голосом спросила у Николая Кудинова:

— Где болит?

Тот задумался, мысленно попросил мозг отметить болевые точки на своем теле и сказал:

— Нигде.

— Так, — сказала Вера, — медленно поднимаемся.

Она начала помогать Николаю Кудинову подниматься на ноги. К ним, опомнившись, подбежал Александр Соколов, а также хозяин охотничьего угодья Сергей. Николай Кудинов встал на ноги и ощупал себя. Он был абсолютно цел и, если не считать нескольких царапин на руках и на лице, которые начинали саднить, совершенно не пострадал, несмотря на серьезную высоту, с которой он только что сорвался. Сосновые ветки и мягкая осенняя земля существенным образом смягчили его приземление.

— Схожу за йодом, — сказала хозяйка и ушла в дом, в котором они жили с мужем.

— Садитесь, — тем временем предложил Николаю Кудинову хозяин охотничьего угодья Сергей.

Николай Кудинов уселся на бревно, Инна накинула на него откуда-то принесенный плед, а в руках у него оказалась кружка, в которой плескалась жидкость, которая от огня костра отсвечивала непонятными бликами.

— Пейте, — предложил Сергей, и Николай Кудинов не стал заставлять просить его еще раз.

Он одним махом опрокинул внутрь себя изрядную порцию жидкости.

— Что это? — спросил Николай Кудинов у хозяина угодья Сергея.

— Виски, — ответил тот, — приберегал для торжественного случая.

— Хм-м, — сказал Николай Кудинов, — виски требует вдумчивого употребления, его не пьют залпом.

«Вы только представьте себе, — любил рассказывать Николай Кудинов друзьям, с которыми он пил виски, — в бочку из-под вина наливают шотландский самогон, и он там настаивается не меньше трех лет и трех месяцев. Сколько его там всего остается после трех лет? А вы его залпом, словно водку какую-то».

Обычно после таких разглагольствований Николая Кудинова обвиняли в непатриотических настроениях. Выпив сейчас залпом полкружки виски и вспомнив об этом, Николай Кудинов усмехнулся.

— Ну, вот, уже смеется, — сказал хозяин угодья Сергей, внимательно наблюдая за Николаем Кудиновым, — значит, все нормально.

— Нормально, — подтвердил Николай Кудинов и взял в руки кусок шашлыка, который ему протянула вместе с хлебом Оля.

Есть не хотелось, но подержать в руках теплое мясо было приятно.

— Извините, — сказал Николай Кудинов, обращаясь к хозяину охотничьего угодья Сергею, — ваш виски не в торжественных условиях был выпит.

— Почему не в торжественных, — не согласился Сергей, — очень даже торжественных. Вы живы, что может быть более торжественным?

Вскоре вернулась хозяйка охотничьего хозяйства Вера, в руках у нее были пузырек йода и вата. Она заставила Николая Кудинова пересесть ближе к костру, чтобы ей лучше были видны его царапины и ссадины.

— А где мужик? — спросил Николай Кудинов, мужественно перенося неприятные ощущения, вызванные тем, что йод щиплет его раны.

— Какой мужик? — спросил хозяин угодья Сергей.

— Который был с корзинкой для грибов, — уточнил Николай Кудинов и добавил: — Я вскорости после его появления навернулся.

Хозяин охотничьего угодья Сергей, а вслед за ним все остальные посмотрели по сторонам.

— Куда-то делся, — сказал Александр Соколов.

— Какой-то странный, — отойдя от костра, пройдя по территории охотничьего угодья и вернувшись обратно сказал хозяин угодья Сергей. — Взялся ниоткуда, про какие-то грибы плел, теперь исчез.

— Надо после обойти весь участок, — сказал Сергей своей жене, — проверить все на всякий случай.

— Мы поможем, — сказал Александр Соколов.

Наступила пауза. Оля встала со своего места и села рядом с Николаем Кудиновым.

— Очень все странно, — тихо сказала Николаю Оля.

Увидев, что Николай Кудинов не понимает, что она имеет в виду, Оля продолжила:

— Стоило этому мужику появиться, как ты упал.

Оля посмотрела на Николая Кудинова, тот задумался, а потом протянул ей пустую кружку. Оля улыбнулась, потянулась за бутылкой виски — там еще оставалось немного бодрящего напитка — и плеснула его в кружку.

Потом Оля пододвинулась вплотную к Николаю Кудинову и буквально прошептала ему на ухо:

— У него необычные имя и фамилия, ну, у этого грибника.

— Откуда ты знаешь? — спросил, не скрывая удивления, Николай Кудинов.

— Он подошел ко мне и представился, — ответила Оля и продолжила: — Сказал: «Добрый вечер, меня зовут Кадм Гриффонов».

— Может, Трифонов, — в ответ с усмешкой прошептал Николай Кудинов.

Оля тоже улыбнулась, но прошептала все-таки серьезно и уверенная в своих словах:

— Я хорошо слышала, Кадм Гриффонов.

Потом Оля добавила:

— И еще, прямо перед тем, как ты полетел вниз, он сказал: «Не переживайте, все закончится хорошо».

Николай Кудинов ошарашенно посмотрел на Олю.

— Поэтому, — ответила та на его взгляд, — Кадм Гриффонов — это не смешно.

Глава 5. Мичи Нагаи

2000. Поздняя осень. Япония. Кобэ

В Японии в городе Кобэ в ресторане Ваккоку сидел и ждал, когда ему принесут его порцию знаменитой мраморной говядины, Мичи Нагаи. Его трудовая неделя завершилась, и он захотел побаловать себя хорошей едой. Сегодня он решил не экономить, прошедшая неделя была успешной, занятия с интернами завершились и скоро его ждал заслуженный месяц отдыха, в течение которого он наконец сможет полностью посвятить себя завершению работы над монографией по особенностям лечения больных, переживших инсульт. Монография была не запланирована на факультете, где трудился Мичи Нагаи, что, конечно, мешало полноценной работе над ней, но Мичи Нагаи опасался раньше времени предавать гласности свои идеи, уж больно заманчивые перспективы от их реализации ему виделись.

Вокруг сновали официанты и туристы. Кобэ очень нравился туристам из Европы и США. Здесь много современных магазинов с модной одеждой. Японцы даже говорят: не можешь поехать в Париж за покупками — поезжай в Кобэ. Кобэ расположен на побережье залива Осака и когда-то был едва ли не крупнейшим портовым городом Японии. На очень короткий промежуток времени Кобэ неожиданно стал столицей государства, когда сюда на пять месяцев перебрался император. Впрочем, это было давно, в двенадцатом веке. В тысяча девятьсот девяносто пятом году в Кобэ и его окрестностях произошло страшное землетрясение: погибли около пяти тысяч человек, произошли масштабные разрушения. После этого все было построено практически заново, и сейчас Кобэ — современный город, расположенный между горами Рокко, с которых открывается первоклассный вид на залив. В Кобэ около двадцати университетов, в одном из которых на медицинском факультете трудится Нагаи. Здесь расслабленная, неспешная жизнь, много японской водки разнообразных сортов и видов, а также всегда очень много туристов.

В последнее время в Кобэ было много туристов из России. Мичи Нагаи не очень жаловал русских: они вели себя часто вызывающе, много пили, слишком громко разговаривали, сорили деньгами, как будто они подбирали их на свалке, а не зарабатывали упорным трудом. Хотя, если честно, американцы были ненамного лучше. Мичи Нагаи не любил русских за то, что они захватили их исконные острова Кунашир и Итуруп, но американцев все-таки он не любил больше. Мало того, что они провели над японцами эксперимент, словно над подопытными кроликами, и сбросили на них две атомные бомбы, так еще до сих пор имеют здесь свои военные базы, как настоящие оккупанты.

Мичи Нагаи не был националистом, скорее наоборот. Как настоящий ученый, он был убежден в необходимости и неизбежности мирового сотрудничества. Однако ему нравилась Япония, ему нравились немногословные японцы, ему нравились японские традиции, ему нравились японские женщины. В этом смысле он был не националистом, он был патриотом своей страны.

Наконец перед Мичи Нагаи появился официант, который нес на подносе его мраморную говядину. В глубине желудка у Мичи Нагаи в предвкушении хорошо приготовленного мяса приятно засосало.

«Надо не забыть заказать водки», — подумал Мичи Нагаи, поджидая официанта.

Он слышал, что во всем мире японскую водку называют «сакэ» и пьют сильно подогретой — считается, что так ее употребляют настоящие японцы. Но Мичи Нагаи предпочитал сакэ слегка прохладным, так больше ощущалось его послевкусие. В действительности японскую водку правильно называть не «сакэ», а «нихонсю». «Сакэ» — это общее название всех японских алкогольных напитков. Но так уж получилось, что название «сакэ», как звучащее более по-японски, так решил для себя Мичи Нагаи, прижилось во всем мире. В отличие от туристов Мичи Нагаи хорошо знал, что видов сакэ намного больше, чем думают иностранцы: есть фуцусю, которое считается рисовым вином, есть токутэй мэйсёсю — один из самых элитных японских алкогольных напитков, есть хондзёдзо, в которое добавляется небольшое количество спирта, что делает водку более мягкой на вкус, есть дзюммай, который, наверное, можно для иностранцев назвать настоящим сакэ, поскольку он готовится только из чистого риса без добавок, есть гиндзё, которое готовится с использованием дрожжей, то есть путем брожения, есть дайгиндзё, которое готовится особо тщательно и в котором используются только лучшие сорта риса.

Японцы никогда не были расположены к употреблению крепких спиртных напитков, в отличие от тех же корейцев и китайцев. Собственно, готовить сакэ их научили переселенцы из Китая, которые давным-давно оказались на японских островах, приплыв на своих лодках с материка. Китайцы привезли рис, а заодно и традиции изготовления из него водки.

В течение достаточно долгого времени водка считалась напитком привилегированных классов и производилась при императорском дворе и некоторых храмах. Но со временем секреты ее производства стали доступны крестьянам, и готовить сакэ начали крестьянские общины, попутно привнося в этот процесс собственные дополнения, постоянно модернизируя технологии. Мичи Нагаи рассказывали, что первое время технология производства сакэ была настолько примитивна, что для ускорения брожения крестьяне якобы пережевывали рис во рту, после чего сплевывали его в специальные емкости. Но затем они же стали использовать особый плесневый гриб под названием кодзи, и сакэ стало получаться намного лучше, да и масштабы производства выросли. В семнадцатом веке промышленным производством сакэ стали заниматься сразу несколько префектур: Киото, Осака, Нара и Хёго. Но при увеличении масштабов изготовления требования к качеству сакэ не только не снизились, но значительно повысились. За качеством сакэ стали следить представители императора. Поэтому для изготовления сакэ стали использовать рис особых сортов и специальную воду. Для настоящей японской водки вода должна содержать калий, магний, фосфор и кальций, но в ней недопустимы никакие примеси железа и марганца. Такая вода есть только в нескольких японских родниках: в Хёго, Киото, Фукусиме, Тояме и Хиросиме. Конечно, за рубеж не всегда попадает настоящее сакэ, мошенников хватает везде. Как говорили шотландцы Мичи Нагаи, когда он был в прошлом году на стажировке в Глазго, нет в Шотландии столько вискокурен, сколько в мире продается шотландского виски. То же самое можно смело сказать про сакэ. Поэтому сакэ, в этом Мичи Нагаи был совершенно уверен, можно пить только в Японии.

Между прочим, шотландцы похвалили Мичи Нагаи за японский виски, который японцы начали производить самостоятельно в двадцатые годы двадцатого века. Как человек науки, Мичи Нагаи был очень въедливым, и в свое время он прочитал в одной из книг, что в тысяча девятьсот семнадцатом году в Европу с тайной миссией узнать секреты производства виски отправился технолог компании «Котобукия» Масатака Такэцуру. Он все разузнал, и вскоре в пригороде Киото была построена первая в Японии вискокурня. Директор компании Синдзиро Тори выставил приготовленные виски на одной из международных выставок, и там его продукт занял призовое место. Якобы шотландцы настолько были впечатлены качеством нового виски, что разрешили Синдзиро Тори называть его алкогольный напиток виски, чего до этого не разрешали никому, в том числе американцам, которые свой кукурузный виски (разве может быть виски из кукурузы, он должен приготовлен только из ячменя) называют бурбоном.

Мысли Мичи Нагаи снова переключились на американцев, и он опять вспомнил про Хиросиму. Мичи Нагаи невольно грустно усмехнулся. Ни он, ни его близкие не пострадали во время атомных бомбардировок, но его буквально бесило (хотя, как настоящий японец, он никогда не показывал этого на людях), когда американцы, причем не только политические деятели, но и самые простые, в том числе его коллеги-ученые, с которыми он общался в том числе за рюмкой сакэ, убеждали его в правильности применения атомного оружия. Мол, если бы США этого не сделали, то жертв продолжавшейся войны могло быть намного больше.

«Куда уж больше, — думал в такие моменты Мичи Нагаи, — только в Хиросиме сразу после взрыва погибло более восьмидесяти тысяч человек, причем все сплошь гражданские. При атаке на Перл-Харбор в декабре сорок первого погибли две с половиной тысяч американцев, и почти все они были военными. И эти люди учат нас демократии. Нет, все-таки американцев я не люблю больше, чем русских».

Такая завершающая мысль была у Мичи Нагаи, и он хотел уже заказать подходившему к нему официанту дайгиндзё и попросить принести его охлажденным, а не комнатной температуры, и даже почти что открыл рот, чтобы начать говорить, как в это время…

— Прекрасная мраморная говядина, — неожиданно услышал он за спиной голос в тот самый момент, когда официант поставил поднос с блюдом на стол.

Мичи Нагаи обернулся и с недовольным видом посмотрел на нахала, который посмел потревожить его уединение.

Ну конечно, так и есть: либо русский, либо американец. Говорит на хорошем английском, но что у него за акцент, непонятно. Незнакомец был примерно сорока лет, подтянутый, с копной волос на голове, но с аккуратной прической. Не похож на русского, но все-таки, скорее всего, русский. Американцы не носят галстуков, завязанных с таким большим узлом, и потом, у американцев стал модно не застегивать верхнюю пуговицу на рубашке, даже если надет галстук: выглядит очень нелепо, зачем в таком случае вообще нужен галстук?

«Русский», — решил для себя Мичи Нагаи, и также он решил, что в этот конкретный момент он не любит русских больше, чем американцев, потому что русский мешает ему заказать дайгиндзё.

Секунду Мичи Нагаи размышлял, отвечать наглецу или нет, потом подумал, что надо быть выше этих иностранцев и показать им японское радушие, граничащее с презрением.

— Да, — сказал Мичи Нагаи, — это одно из фирменных здешних блюд. И готовят отменно.

Мичи Нагаи посмотрел на нахала с плохо скрываемым высокомерием и решил над ним немного поиздеваться.

— Представьте себе, как несколько самых сочных кусочков специально обработанной мраморной говядины кладут на большие разогретые железные сковородки, быстро их переворачивают с одной стороны на другую, чтобы мясо не стало сухим, чтобы в нем оставалась легкая жировая прослойка, и потом подают, вот как мне, вместе с соусами и приправами, — нарочно не спеша рассказал рецепт приготовления блюда Мичи Нагаи, надеясь вызвать у надоедливого иностранца приступ острого аппетита, и, еще раз посмотрев через плечо, добавил: — Рекомендую попробовать.

Мичи Нагаи хотел отвернуться от иностранца и все-таки заказать официанту дайгиндзё, но русский не спешил от него отставать.

«Какие они все-таки бесцеремонные, эти русские», — подумал Мичи Нагаи.

— Непременно попробую, — сказал русский и неожиданно спросил: — А сакэ заказывать не будете?

Мичи Нагаи снова обернулся и удивленно посмотрел на иностранца.

— Дайгиндзё, — добавил русский, чем поверг Мичи Нагаи в шок.

Пока Мичи Нагаи несколько секунд в замешательстве смотрел на него, официант, полагая, что клиент всем доволен, поклонился и ушел. Так что дайгиндзё заказать он не смог, тем более что почти сразу после того, как официант развернулся и стал удаляться в сторону кухни, в голове у Мичи Нагаи зашумело, все вокруг него завертелось в бесконечном водовороте, и он упал прямо головой в тарелку с мраморной говядиной и потерял сознание.

Иностранец вскочил на ноги и громко крикнул, обращаясь ко всем сразу, но смотря все-таки на официантов:

— Вызывайте скорую помощь!

Официанты и другие служащие ресторана посмотрели на иностранца и увидели лежащего головой в тарелке посетителя. Они со всех ног бросились к Мичи Нагаи. Другие посетители ресторана, словно в ступоре, наблюдали за происходящим, женщины закрыли рты руками, пытаясь не закричать от ужаса. Один из посетителей, отбросив в сторону салфетку, которая прикрывала его галстук, чтобы он не заляпал его случайно соевым соусом, резко вскочил и подбежал к Мичи Нагаи, по пути бесцеремонно оттолкнув нескольких официантов, склонившихся над продолжавшим лежать в тарелке с мраморной говядиной посетителем, взял его за плечи, оттащил от стола и положил безвольное тело на стулья, которые другие официанты и посетители сообразили поставить в один ряд. Он резким движением разорвал на груди Мичи Нагаи рубашку и приложил ухо к его телу в области сердца. Затем он внимательно посмотрел на побледневшее лицо Мичи Нагаи, провел рукой по его губам, посмотрел в застывшие глаза пострадавшего, распрямился, обвел всех взглядом и сказал:

— Он мертв.

В тишине зала ресторана раздался приглушенный выдох.

— Я доктор. У него инсульт, — добавил человек, только что осмотревший Мичи Нагаи, и еще раз обвел всех взглядом.

Потом доктор подумал и сказал:

— Надо вызвать полицию. И записать данные всех присутствующих. Меня, например, зовут доктор Вада.

Один из официантов наконец вышел из оцепенения и, обращаясь к остальным официантам, сказал:

— Позвоните хозяину ресторана и дайте мне ручку. Я перепишу всех, кто был здесь в момент инцидента.

Официанты кинулись исполнять поручения главного официанта: кто-то уже звонил в полицию, кто-то — хозяину ресторана. В руках у главного официанта появились ручка и блокнот.

— Инцидент, очень уместное слово, — сказал, приблизившись к главному официанту, человек европейской расы лет сорока с копной аккуратно подстриженных волос на голове и добавил: — Применительно к данному моменту очень верное, я считаю.

Официант недоуменно на него посмотрел. Но прежде чем официант что-то успел сказать, европеец доложил:

— Меня зовут мистер Хоросов. Запишите, пожалуйста. Я, по-видимому, последним разговаривал с умершим, интересовался у него самым знаменитым блюдом вашего ресторана, мраморной говядиной.

Официант машинально записал данные гостя и спросил:

— Вы из России?

— Да, — ответил тот и добавил: — применительно к данному конкретному отрезку времени.

Официант опять недоуменно посмотрел на гостя. Тот как бы смущенно улыбнулся и сказал:

— Вы сразу распознали во мне русского, хотя многие меня путают с американцем.

— Нет, — сказал официант, — американцы, они другие. Вы, русские, немного застенчивые, а они — нет.

— Правда? — удивился мистер Хоросов и тут же спросил: — Мичи Нагаи-сан был постоянным посетителем ресторана?

— Он захаживал сюда, но не так чтобы очень часто, — машинально ответил официант, все больше смущаясь общением со странным русским, и добавил: — Но я не знал, как его зовут. А вы были с ним знакомы?

Ответить русский не успел, потому что к ним подошел доктор Вада и поинтересовался у главного официанта:

— Вы полицию вызвали?

— Да, — ответил тот.

— Вызовите еще скорую медицинскую помощь, — сказал доктор Вада.

— Вызвали, — ответил главный официант.

Доктор Вада удовлетворенно кивнул головой, и в этот момент стоявший рядом с официантом иностранец сказал:

— Он не успел заказать сакэ, хотя очень хотел.

— Что? — не понял доктор Вада.

— Он хотел заказать сакэ, но, кажется, я его отвлек своим вопросом про мраморную говядину, — пояснил иностранец.

— При чем здесь сакэ, — сказал доктор Вада, демонстрируя, что слова иностранца ничего ему не объяснили.

— Если бы он выпил сакэ, может быть, инсульта не было бы, — то ли спросил, то ли сказал иностранец.

Доктор Вада недоуменно пожал плечами, как бы говоря: «Кто теперь это может знать», а главный официант с еще большим недоумением и даже со страхом посмотрел на странного русского, который действительно не очень был похож на русского.

В этот момент в ресторан практически одновременно вошли и санитары скорой помощи, и полицейские. Главный официант поспешил к ним, чтобы проводить к телу умершего человека.

— А ведь первого октября в Японии международный день сакэ, — смотря, как и доктор Вада, на входящих в ресторан полицейских и санитаров, произнес русский по фамилии Хоросов, ни к кому не обращаясь.

— Что? — снова спросил доктор Вада.

— Сакэ ведь делается из риса, — сказал иностранец, а потом, по-видимому, догадавшись, что доктор Вада все еще его не понимает, пояснил: — Впрочем, покойный, кажется, хотел заказать дайгиндзё.

Доктор Вада с абсолютным удивлением посмотрел на русского туриста, но ни о чем с ним больше говорить не стал и пошел вслед за главным официантом к полицейским. В конце концов, именно он констатировал неожиданную смерть посетителя, ему и первому отвечать на вопросы.

Какое-то время происходила суета: врачи подтвердили, что человек мертв, полицейские стали опрашивать официанта, который обслуживал умершего, и других посетителей ресторана. Когда полицейские задали главному официанту дежурный вопрос, не было ли чего-нибудь необычного, тот вдруг вспомнил про русского и обвел взглядом зал, пытаясь его увидеть и позвать, чтобы тот подошел к полицейским. Но того нигде не было видно.

Полицейский, наблюдавший за официантом и, видя, как тот пытается кого-то найти взглядом, повторил свой вопрос: не было ли чего необычного.

Главный официант посмотрел на полицейского, вспомнил, что с русским он общался не на русском и даже не на английском, а на самом обыкновенном японском языке, и ответил:

— Нет, ничего необычного не было.

«出発する者を遅らせてはいけないし、到着する者を追い払ってはいけない»4, — подумал при этом главный официант.